Miserere

Кабинет дона Сальваторе Кастеллано находился на первом этаже особняка, в западном крыле, куда не долетали звуки кухни и не заглядывали случайные гости. Это была большая квадратная комната с высокими потолками, тёмными деревянными панелями на стенах и массивным камином из серого мрамора, в котором зимой горел огонь, а летом стояла ваза с белыми лилиями. Окна выходили во внутренний двор, затенённый старым платаном, — дон не любил прямого солнечного света, говорил, что от него болит голова. Этторе Греко стоял у окна и ждал. Он всегда ждал. За сорок лет службы семье Кастеллано он привык к этому — к ожиданию, к почтительности, к необходимости держать язык за зубами и мысли при себе. Дон никогда не торопился. Он входил, когда считал нужным, говорил, когда считал нужным, и замолкал, когда считал разговор оконченным. Это было частью его власти. Власти, которая не нуждается в демонстрации силы, потому что сила здесь была как воздух: везде и нигде конкретно. Этторе провёл ладонью по подоконнику — машинально, проверяя, нет ли пыли. Пыли не было. Прислуга в доме Кастеллано работала образцово. За этим следили строго: дон не терпел беспорядка ни в доме, ни в делах, ни в людях. Всё должно было быть на своих местах, включая жену, сына, сестру и советника. Особенно советника. Дверь открылась — бесшумно, как всегда. Дон Сальваторе вошёл и направился к своему столу. Он двигался тяжело, чуть медленнее, чем обычно, и Этторе, привыкший замечать такие мелочи, сразу отметил это. Последние несколько недель дон выглядел уставшим. Под глазами залегли тени, которых раньше не было, а левая рука иногда подрагивала, когда он держал бокал или сигару. Он никогда не жаловался и не говорил о здоровье, но Этторе знал: прошлой осенью был первый инсульт. Лёгкий, почти незаметный — врачи сказали, что дону повезло. Дон тогда усмехнулся и ответил: «Везение тут ни при чём. Просто Господь знает, что у меня ещё много дел». — Садись, — бросил дон, опускаясь в кресло. Этторе сел на стул напротив — прямой, с жёсткой спинкой, предназначенный для посетителей. Дон не любил, когда кто-то располагался с комфортом в его кабинете. Даже советник, проработавший на семью четыре десятилетия, не имел права на удобное кресло. — Докладывай, — сказал Сальваторе. Он достал чётки — крупные, чёрного дерева — и принялся перебирать их, медленно пропуская бусины сквозь пальцы. Этот жест был таким же привычным, как дыхание. Этторе знал: дон не столько молится, сколько думает. Чётки помогали ему сосредоточиться. — Груз из Марсалы прибыл вчера, — начал Этторе. — Двенадцать контейнеров. Таможня прошла без проблем — у нас новый человек в порту, молодой, но толковый. Он выставил счета за осмотр, всё чисто. — Сколько? — Двести тысяч евро. Как обычно. Плюс его личный бонус — пятьдесят. Дон кивнул. Пальцы его продолжали перебирать бусины. — Строительный тендер в Катании? — Документы готовы. Подставная фирма выиграет конкурс — у нас есть свой человек в комиссии. Но есть нюанс: семья Руссо тоже претендует на этот подряд. Дон Федерико звонил вчера, хотел переговорить. — Руссо, — повторил Сальваторе с оттенком пренебрежения. — Федерико слишком много хочет в последнее время. Мы дали ему порт в Сиракузах два года назад. Он забыл? — Он помнит. Но говорит, что порт приносит меньше, чем ожидалось. Туристы не едут, круизные лайнеры обходят Сицилию стороной. — Туристы, — дон усмехнулся. — Федерико считает себя бизнесменом. Это его главная ошибка. Мы не бизнесмены, Этторе. Мы — семья. А семья держится не на туристах. Она держится на крови и верности. Передай ему, что тендер в Катании — наш. Если ему нужна компенсация, пусть приедет и скажет это лично. Я найду, что ему предложить. — Например? — осторожно спросил Этторе. Дон поднял глаза. Взгляд у него был тяжёлый, оценивающий. — У него есть дочь. У меня — сын. Ты сам знаешь, к чему я веду. Этторе почувствовал, как внутри у него похолодело. Он знал этот взгляд. Так дон смотрел сорок лет назад, когда решал судьбу своей сестры Кончетты. Так он смотрел, когда решал судьбу Беатриче. Так он смотрел всегда, когда речь заходила о браке — самом надёжном, по его мнению, способе скрепить союз. — Витторио знает? — спросил Этторе, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Витторио узнает, когда я ему скажу. Он мой сын. Он сделает то, что нужно семье. Этторе промолчал. Он подумал о Витторио — молодом, циничном, с этой его вечной усмешкой и холодными глазами. Представить его женатым было почти невозможно. Представить его счастливым в браке — тем более. Но дону было всё равно на счастье. Он строил семью, как строят дом, — камень за камнем, союз за союзом. Чувства в этом строительстве не учитывались. — Ты был у Беатриче? — спросил Сальваторе, меняя тему с той резкостью, которая была свойственна только ему. — Да. Сегодня утром. — Как она? — Хорошо. Играла на пианино. Читала Монтеня. — Монтень, — дон хмыкнул. — Ты всё таскаешь ей книги. — Это безобидное развлечение. — Я знаю, что безобидное. Иначе ты бы здесь не сидел. Эти слова прозвучали спокойно, почти буднично, но Этторе услышал в них предупреждение. Дон никогда ничего не забывал. Он помнил всё: каждое слово, каждый взгляд, каждый жест. И то, что случилось сорок лет назад, он помнил так же ясно, как вчерашний день. Этторе было девятнадцать, когда он впервые увидел Беатриче. Она стояла в саду своего отца, среди цветущих апельсиновых деревьев, и читала книгу — кажется, Данте. Солнце запуталось в её чёрных волосах, ветер играл подолом белого платья. Этторе замер на месте, не в силах отвести глаз. Он влюбился мгновенно — той первой, всепоглощающей юношеской любовью, которая не знает компромиссов. Они начали встречаться тайно. Гуляли по набережной, читали друг другу стихи, говорили о будущем — наивном, прекрасном, невозможном. Беатриче была обещана другому — её семья уже договорилась с Кастеллано о браке, — но она надеялась, что отец передумает. Этторе тоже надеялся. Они оба были молоды и глупы. А потом Сальваторе узнал. Он ничего не сказал Этторе — ни слова упрёка, ни единой угрозы. Вместо этого он пришёл к отцу Беатриче и ускорил помолвку. А через месяц, когда свадьба уже состоялась, вызвал Этторе к себе и предложил сделку. Нет, не предложил. Поставил перед фактом. — Ты женишься на моей сестре, — сказал Сальваторе. — Кончетта — хорошая девушка. Набожная. Скромная. Ты будешь заботиться о ней. Взамен ты получишь место в моём доме, должность советника и право видеть Беатриче — на моих условиях. Этторе пытался отказаться. Тогда Сальваторе добавил — всё тем же спокойным, почти ласковым тоном: — Если ты откажешься, я убью тебя. Не сразу. Сначала я убью твоих родителей. Потом твою младшую сестру, которая только что пошла в школу. А потом — тебя. И Беатриче будет плакать, но ничего не сможет сделать. Ты этого хочешь? Он согласился. Свадьбу сыграли через месяц. Кончетта — тихая, заплаканная, в белом платье, которое было ей велико, — стояла у алтаря и не смела поднять глаз. Этторе стоял рядом и чувствовал себя убийцей. Он дал обет перед Богом, зная, что никогда не сможет его исполнить. Он обещал любить женщину, которую не любил. Обещал быть верным, зная, что его сердце навсегда принадлежит другой. — Ты всё ещё думаешь о ней, — сказал Сальваторе, не спрашивая, а утверждая. Этторе не стал отрицать. Это было бы бесполезно. — Я никогда не переступал черту, — сказал он. — Ты знаешь это. — Знаю. Ты слишком умён для этого. И слишком труслив. — Не труслив. Реалистичен. Дон усмехнулся. Он любил такие разговоры — короткие, острые, как удары рапиры. Он вообще любил напоминать людям об их месте. Это было частью его натуры, именно она сделала его главой одной из самых могущественных семей Сицилии. — Ладно, — сказал он, откладывая чётки. — У меня к тебе ещё одно дело. Зайди к Беатриче. Этторе нахмурился. — Я уже был у неё сегодня. — Зайди ещё раз. Проверь, как она. В этих словах не было ни сарказма, ни шутки. Сальваторе произнёс их так же спокойно, как говорил о контейнерах и тендерах. Для него это был обычный приказ — такой же, как «проверь бухгалтерию» или «свяжись с портом». Этторе почувствовал, как внутри закипает холодная, знакомая ярость — та, которую он научился прятать сорок лет назад. — Зачем? — спросил он тихо. — Ты же знаешь, что она в порядке. Ты сам видел её сегодня утром. — Это не имеет значения. Ты пойдёшь и проверишь. Она — моя жена. Я хочу, чтобы ты помнил об этом. И она пусть помнит. Этторе сжал руки в кулаки. Он знал, что Сальваторе наблюдает за ним — как всегда, с лёгким любопытством, словно смотрит на лабораторную мышь, которая пытается выбраться из лабиринта. — Хорошо, — сказал он, разжимая пальцы. — Я схожу. — Вот и славно, — дон кивнул. — И будь добр, задержись там ненадолго. Поговори с ней о книгах. О музыке. О чём вы там обычно говорите. А потом возвращайся и доложи. Этторе поднялся. Ноги были ватными, но лицо оставалось спокойным. Он давно научился носить эту маску — маску безупречного слуги, который всегда готов выполнить любой приказ. Она приросла к нему, стала второй кожей. — Я могу идти? — Да. И Этторе... — Да? — Передай Беатриче, что сегодня вечером семейный ужин. Витторио будет. Кончетта тоже. Я хочу, чтобы все были вместе. — Я передам. Этторе вышел из кабинета и плотно прикрыл за собой дверь. В коридоре было пусто и тихо — только где-то вдалеке слышались шаги прислуги. Он прислонился к стене и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Сорок лет. Сорок лет он служил этому человеку. Сорок лет он видел Беатриче почти каждую неделю — но никогда не мог коснуться её, никогда не мог сказать ей то, что действительно хотел сказать. Всё, что у них было, — это книги. Стихи на полях. Взгляды, которые длились на секунду дольше, чем следовало. И это еженедельное унижение — когда муж присылал его проверить, как там его жена. Как будто Беатриче была не человеком, а ценным предметом, который требовал регулярного осмотра. Этторе глубоко вздохнул и направился к лестнице, ведущей в восточное крыло. По пути он прошёл мимо портретов — предки Кастеллано смотрели на него со стен с одинаковым выражением холодного, оценивающего превосходства. Все они были похожи друг на друга: тёмные волосы, тяжёлые челюсти, глаза, в которых не было ни тепла, ни сомнения. Витторио был их прямым потомком — не только по крови, но и по духу. Этторе видел это всё отчётливее с каждым годом. Оранжерея встретила его зеленоватым полумраком и влажным запахом цветов. Беатриче сидела в кресле у окна, всё с тем же томиком Монтеня в руках, но Этторе заметил, что она не читает — просто держит книгу раскрытой, глядя в одну точку перед собой. — Я снова здесь, — сказал он, останавливаясь в дверях. — Прости. Она подняла глаза. В них промелькнуло понимание. — Сальваторе? — Да. — Входи. Он прошёл в оранжерею и сел на стул напротив неё — на тот самый, на котором сидел каждую неделю. На безопасном расстоянии. Беатриче посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. — Ты выглядишь уставшим, — сказала она. — Я плохо сплю в последнее время. — Я тоже. Между ними повисло молчание. Этторе смотрел на неё — на её тонкие пальцы, сжимающие книгу, на серебристые нити в волосах, на тени под глазами. Она всё ещё была красива. Это красота, которая не исчезает с возрастом, а лишь становится более утончённой. И он всё ещё любил её. Так же сильно, как в девятнадцать лет. Может быть, даже сильнее — потому что теперь к любви примешивалась жалость, а это было горькое сочетание. — Сегодня вечером ужин, — сказал он. — Сальваторе просил передать. Все должны быть. — Я знаю. Он уже сказал мне утром. — Витторио тоже будет. Беатриче вздрогнула. При имени сына её лицо на мгновение дрогнуло — как будто по водной глади пробежала рябь. — Ты видел его? — спросила она. — Нет. Он ещё не выходил из своей комнаты. — Он всегда возвращается так поздно. Этторе хотел сказать что-то утешительное — но не нашёлся. Что можно было сказать? Что Витторио — хороший сын? Что он любит мать? Что он не стал точной копией своего отца? Ничего из этого не было правдой. — Беатриче, — начал он и осёкся. Она посмотрела на него. В серых глазах стояли слёзы — не пролитые, а те, что собираются где-то глубоко и никогда не выходят наружу. — Не надо, Этторе, — тихо сказала она. — Не говори ничего. Я знаю всё, что ты хочешь сказать. И ты знаешь, что я ничего не могу изменить. Мы оба ничего не можем. — Я мог бы... — начал он. — Нет. Не мог бы. И не сможешь. Ты нужен своей дочери. Ты нужен Кончетте. Ты нужен даже Сальваторе, хотя он никогда этого не признает. И ты нужен мне — здесь, на этом стуле, раз в неделю. Это всё, что у нас есть, Этторе. Не отнимай это у меня. Она протянула руку — не для того, чтобы коснуться, а просто ладонью вверх, в жесте, который мог означать что угодно: просьбу, прощение, благословение. Этторе посмотрел на эту руку — тонкую, бледную, с голубыми прожилками вен, — и почувствовал, как внутри что-то обрывается. — Я никогда не переставал любить тебя, — сказал он. — Ни на один день. Ни на минуту. — Я знаю, — ответила Беатриче. — И это единственное, что помогает мне жить. А теперь иди. Ты проверил, я всё ещё здесь. Теперь возвращайся к нему. Он ждёт. Этторе поднялся. В горле стоял ком. Он поклонился — коротко, формально — и вышел из оранжереи, не оборачиваясь. Он знал, что если обернётся, то уже не сможет уйти. В коридоре его ждала Кончетта. Она стояла у стены, сложив руки на груди, и смотрела на него с выражением, которое Этторе знал слишком хорошо. В этом взгляде не было ни гнева, ни упрёка — только глубокая, всеобъемлющая печаль, которая стала частью её лица так же, как морщины в уголках глаз. — Ты опять был в оранжерее, — сказала Кончетта. Это был не вопрос. — Твой брат приказал, — ответил Этторе. — Ты же знаешь. — Знаю. Она перебирала чётки — почти так же, как её брат, но в её пальцах этот жест был другим. Более мягким. Более искренним. Кончетта действительно молилась, а не просто думала. — Ты когда-нибудь устаёшь? — спросила она. — От всего этого? — Каждый день. — И я. Они стояли друг напротив друга — муж и жена, прожившие вместе сорок лет и так и не ставшие по-настоящему близкими. Этторе смотрел на неё и думал о том, что Кончетта, в сущности, такая же жертва своего брата, как и Беатриче. Сальваторе распорядился её жизнью так же легко, как распоряжался контейнерами в порту и строительными тендерами. Выдал замуж за человека, которого она не выбирала. Обрёк на столько лет брака, без любви. Но она никогда не жаловалась. Ни разу. — Кончетта, — сказал он. — Я... — Не извиняйся, — перебила она. — Ты не сделал ничего плохого. Ты был хорошим мужем. Заботливым. Ты дал мне Розу. И ты никогда не был груб со мной. Это больше, чем многие женщины получают. — Но этого недостаточно. — Достаточно, — сказала она тихо. — Для меня — достаточно. Она повернулась и пошла по коридору — маленькая, сухонькая, в тёмном платье и с чётками в руках. У двери в часовню она остановилась и, не оборачиваясь, добавила: — Бог всё видит, Этторе. Помни об этом. И скрылась за дверью. Этторе остался в коридоре один. Он стоял и смотрел на закрытую дверь часовни, и думал о том, что Бог, наверное, действительно всё видит. Видит его трусость. Его ложь. Его любовь, которая стала проклятием для трёх человек. Его неспособность изменить хоть что-то в этом доме, где всё держится на крови, страхе и вот таких коридорах — длинных, тёмных, ведущих от одного мучения к другому. Он поправил галстук, развернулся и пошёл обратно в кабинет дона — докладывать, что Беатриче всё ещё в оранжерее. Жива и несчастна, как всегда. Как все они.