Miserere

К семи часам вечера жара спала, уступив место сицилийской духоте, воздух стал густым и вязким, как оливковое масло, и даже море замело, уставшее от дневного зноя. В особняке Кастеллано зажглись люстры — тяжёлые, хрустальные, доставленные из Венеции ещё прадедом нынешнего Дона, — и в их свете старые портреты на стенах, казалось, оживали, следя тёмными масляными глазами за каждым, кто проходил по галерее. Столовая располагалась на первом этаже, в центральной части дома. Это была огромная комната с лепным потолком, расписанным сценами из жизни святых — любимые сюжеты покойной матери Сальваторе, которая сама выбирала художника и утверждала эскизы. Святые смотрели со сводов с кротким укором: святой Себастьян, пронзённый стрелами, святая Лючия с блюдом, на котором лежали её собственные глаза, святой Георгий, поражающий дракона. Дракон, к слову, был выписан особенно тщательно — чешуйка к чешуйке, с разверстой пастью и алыми подпалинами на крыльях. В детстве Витторио любил рассматривать его, пока взрослые говорили о скучном. Теперь он сам стал одним из взрослых. Стол был накрыт на шесть персон. Белая скатерть, тяжёлое серебро, хрустальные бокалы, фарфор с фамильным гербом — две перекрещенные ветви оливы под короной. Прислуга — двое мужчин в белых перчатках и женщина в чёрном платье с белым передником — заканчивала последние приготовления, расставляя закуски и проверяя, достаточно ли охлаждено вино. Первой в столовую спустилась Розалия Греко. Ей было семнадцать, но выглядела она старше — не внешне, по взгляду. У неё были тёмные, почти чёрные волосы, унаследованные от матери, и тонкие черты лица, доставшиеся от отца. Она не была красавицей в общепринятом смысле — слишком острая линия подбородка, слишком серьёзный взгляд, — но в ней чувствовалась ещё не раскрывшаяся красота, которая обещает расцвести позже, годам к двадцати пяти, если дать ей такую возможность. Сейчас она была одета в простое тёмно-синее платье с закрытым воротом — никаких украшений, кроме маленького золотого крестика на цепочке. Её мать, Кончетта, настояла бы на чём-то более нарядном, но Роза упёрлась. Она всегда упиралась, когда речь заходила о семейных встречах. — Ты первая, — заметил Этторе, входя в столовую следом за дочерью. Он переоделся к ужину — тёмно-серый костюм, светлая рубашка, галстук с маленькой серебряной булавкой. От него пахло хорошим одеколоном и совсем чуть-чуть — сигаретным дымом. — Это на тебя не похоже. Обычно ты опаздываешь. — Сегодня я решила прийти пораньше, чтобы уйти пораньше, — ответила Роза, усаживаясь на своё место — слева от матери, подальше от кузена. — Дон этого не оценит. — Дон вообще мало что ценит, кроме собственного отражения в зеркале. — Роза, — голос Этторе прозвучал предостерегающе. — Я молчу. Она действительно замолчала, но в её молчании было больше бунта, чем в иных криках. Роза взяла вилку, повертела её в пальцах и положила обратно. Она ненавидела эти ужины — всю эту показную семейственность, за которой скрывались холод, страх и ненависть. Ненавидела, как её мать сжимается под взглядом брата, становясь меньше и незаметнее. Ненавидела, как отец, умнейший человек из всех, кого она знала, превращается в безмолвного слугу, стоит дону открыть рот. Ненавидела Витторио — за его усмешку, за его шутки, за то, как он смотрит на людей: как на шахматные фигуры, которые можно передвинуть или убрать с доски. И особенно она ненавидела себя — за то, что боялась. Дверь открылась, и в столовую вошла Кончетта. Она была в тёмно-бордовом платье с длинным рукавом, с неизменными чётками в руках и с выражением лица человека, который готовится к битве и заранее знает, что проиграет. Она поцеловала дочь в лоб, села рядом и принялась расправлять салфетку на коленях — медленно, тщательно, как будто от того, насколько ровно ляжет ткань, зависело что-то важное. — Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила она у Розы. — Я чувствую себя так же, как всегда перед этими ужинами. — Не дерзи. — Я не держу. Я констатирую. Кончетта вздохнула, но ничего не сказала. Она научилась не спорить с дочерью — та всё равно всегда находила, что ответить. Роза пошла характером в отца: тот же острый ум, та же способность видеть людей насквозь. Только в отличие от отца, она не научилась молчать. Следующим появился Витторио. Он вошёл в столовую бесшумно, несмотря на свой рост и вес, — у него была походка человека, привыкшего не привлекать внимания раньше времени. Одет он был в тёмно-синий костюм, сидевший на нём как влитой, и белую рубашку с расстёгнутым воротом — никакого галстука, никаких запонок, только тонкая золотая цепочка на шее, исчезавшая под тканью. Волосы были чуть влажными после душа. Он выглядел отдохнувшим — таким же, как всегда, словно вчерашняя ночь в «Ла Фениче» была не более чем рядовым эпизодом, стёршимся из памяти сразу после пробуждения. — Добрый вечер, — сказал он, обводя взглядом присутствующих. — Я не опоздал? — Ты как раз вовремя, — ответил Этторе. — Чудесно. Не люблю, когда меня ждут. Он обошёл стол и сел на своё место — по правую руку от пустующего пока кресла дона. Роза подняла на кузена глаза и тут же опустила их, но Витторио успел заметить этот взгляд — быстрый, колючий, как укол булавкой. — Розалия, — произнёс он с лёгким поклоном. — Ты прекрасно выглядишь. Это платье тебе идёт. — Оно старое, — ответила она, не поднимая глаз. — У меня не было времени подобрать что-то специально для сегодняшнего вечера. — Скромность — добродетель, — заметил Витторио с усмешкой. — Так говорит моя мать. Хотя, надо признать, сама она в молодости одевалась у лучших портных Палермо. Правда, тётя Кончетта? Кончетта чуть заметно вздрогнула, услышав своё имя, но ответила ровно: — Твоя мать всегда имела безупречный вкус. — У неё и сейчас безупречный вкус. Просто она предпочитает его не демонстрировать. Ещё одна добродетель. У нас в семье вообще много добродетелей. Роза фыркнула. — Что-то не так? — спросил Витторио, переводя взгляд на неё. В его глазах заплясали искорки — те самые, которые появлялись, когда он чуял потенциальную жертву. — Ничего. Я просто подумала о том, как по-разному люди понимают слово «добродетель». — И как же ты его понимаешь? — Как отсутствие порока. А ты? Витторио откинулся на спинку стула. Улыбка его стала шире. — Я понимаю добродетель как умение не попадаться, — сказал он. — В конце концов, если никто не знает о твоём грехе, можно ли считать его грехом? — Бог знает, — тихо сказала Кончетта. — О, Бог, — Витторио кивнул с таким видом, словно вспомнил о старом знакомом, с которым давно не виделся. — Бог, безусловно, в курсе. Но Бог, насколько мне известно, ещё ни разу не давал показаний в суде. — Витторио, — подал голос Этторе. В его тоне прозвучала мягкая, почти отеческая укоризна. — Мы за столом. — Именно поэтому я и говорю за столом, а не где-нибудь ещё. За столом можно говорить всё что угодно — это семейный круг. Здесь нет чужих. Или я ошибаюсь? Роза подняла глаза. Впервые за весь вечер она посмотрела на кузена прямо — без страха, без вызова, но с тем особым выражением, которое появлялось у неё, когда она решалась сказать то, что думает. — Ты не ошибаешься, — произнесла она. — Здесь действительно нет чужих. Здесь все свои. Все знают друг друга. Все знают, кто что сделал и кто о чём молчит. И поэтому здесь так... душно. Она произнесла последнее слово почти шёпотом, но оно прозвучало громче крика. За столом повисла тишина. Кончетта замерла с вилкой в руке. Этторе медленно положил салфетку на стол — жест, означавший высшую степень напряжения. Витторио смотрел на Розу, и в его взгляде мелькнуло что-то новое — не раздражение, не гнев, а скорее любопытство. Как на диковинного зверька, который вдруг показал зубы. — Душно, — повторил он задумчиво. — Хорошее слово. Точное. У тебя нет аппетита? — Мне не нравится меню. — Роза, — Кончетта дотронулась до руки дочери, — пожалуйста. — А что я такого сказала? Я просто веду светскую беседу. Как учили. Витторио рассмеялся — негромко, но искренне. Этот смех был почти человеческим, почти тёплым, и на мгновение Роза увидела в нём не чудовище, а просто молодого мужчину, который оценил чужую дерзость. Мгновение прошло быстро. — Ты мне нравишься, кузина, — сказал Витторио. — Из всей этой семьи ты единственная, кто говорит то, что думает. Жаль, что ты не родилась мальчиком. Из тебя вышел бы отличный наследник. — Я не хочу быть наследником. Я вообще не хочу иметь отношения ни к чему из... этого. Она обвела рукой столовую — лепнину, гербы, портреты, серебро. — А чего ты хочешь? — Уехать. — Куда? — Далеко. В Милан. В Рим. В Лондон. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда. — И что ты будешь делать в Милане? — Учиться. Жить. Дышать. Витторио кивнул, словно принимая ответ. Потом наклонился вперёд, опершись локтями о стол — жест, который его отец счёл бы неприличным, — и сказал, понизив голос: — Знаешь, в чём твоя ошибка, Розалия? Ты думаешь, что «отсюда» можно уехать. Но семья — это не место на карте. Это кровь. А кровь не смывается и не выветривается. Ты можешь уехать в Милан, в Рим, хоть в Австралию — но ты всё равно останешься Греко. И твой сын будет Греко. И его сын. И все они будут оглядываться через плечо, даже если не будут знать почему. — Ты говоришь так, будто это проклятие. — А разве нет? Они смотрели друг на друга — кузен и кузина, наследник и бунтарка, — и в этом взгляде было что-то почти интимное. Странное понимание, возникающее между людьми, выросшими в одной клетке. Дверь открылась. Тяжёлая, дубовая, с бронзовыми ручками в виде львиных голов. Дон Сальваторе вошёл, ведя под руку Беатриче. Все встали. Так было принято — Дон не садился первым, и никто не имел права сидеть, пока он стоит. Витторио поднялся чуть медленнее остальных, но всё же поднялся. Даже Роза встала, хотя её лицо выражало при этом крайнюю степень неодобрения. Сальваторе обвёл взглядом стол, проверяя, все ли на местах, и кивнул. — Садитесь. Все сели. Беатриче опустилась на своё место — слева от мужа, напротив сына. Она была в тёмно-зелёном платье, закрытом, строгом, с единственным украшением — ниткой жемчуга, подаренной мужем в день свадьбы. Лицо её было спокойным, почти бесстрастным, но Витторио заметил, что она избегает смотреть на кого бы то ни было. Она смотрела в свою тарелку, на белую фарфоровую поверхность, и, кажется, вообще не присутствовала за этим столом — только тело её сидело здесь, а мысли витали где-то в оранжерее, среди цветов и пыльных книг. — Начинайте, — сказал Сальваторе, и прислуга задвигалась, наполняя бокалы и раскладывая закуски. Ужин начался. Первые десять минут прошли в молчании, нарушаемом только звоном приборов. В семье Кастеллано не было принято разговаривать за едой — сначала утоляли голод, потом переходили к беседе. Так повелось от прадеда, который говорил, что пища требует уважения, а пустая болтовня отвлекает от вкуса. Витторио подозревал, что прадед просто не любил свою семью и таким образом сокращал время, проведённое в её обществе. Когда подали горячее — бараньи рёбрышки в медовом соусе, — дон отложил приборы и промокнул губы салфеткой. Это был знак: трапеза окончена, можно говорить. — У нас есть новости, — начал он. — Важные новости. Я разговаривал с доном Федерико Руссо. Мы пришли к соглашению. Витторио отпил вина и посмотрел на отца поверх бокала. Он уже знал, что за этим последует. Слуги в доме Кастеллано были немы как рыбы, но даже у рыб иногда открываются рты — достаточно знать, кому и сколько заплатить. — Соглашению о чём? — спросила Кончетта, хотя по её тону было ясно, что она тоже догадывается. — О браке, — ответил Сальваторе. — Между Витторио и Изоттой Руссо. Тишина. Густая, как вечерний воздух за окном. Беатриче подняла глаза от тарелки. Впервые за весь вечер она посмотрела на мужа — прямо, не отводя взгляда, — и в её серых глазах промелькнуло что-то, похожее на ужас. — Ей двадцать два года, — произнесла она тихо. — Подходящий возраст, — кивнул Сальваторе. — У неё хорошее здоровье, крепкая семья, и она достаточно молода, чтобы родить нескольких наследников. Союз с Руссо укрепит наши позиции на восточном побережье. Это выгодный брак. — Выгодный, — повторила Беатриче. — А её саму кто-нибудь спросил? Сальваторе отложил вилку. Движение было медленным, но все за столом знали, что это значит. Когда дон Кастеллано откладывал прибор, он делал это, чтобы освободить руки. Для чего — зависело от обстоятельств. — Её отец спросил, — сказал он ровно. — Она дала согласие. — Добровольно? — Какое это имеет значение? Беатриче не ответила. Она снова опустила глаза в тарелку, и Витторио заметил, как дрогнули её пальцы, сжимающие нож. Ему стало интересно. Он любил наблюдать за матерью в такие моменты — когда её смирение давало трещину и оттуда пробивался слабый, почти незаметный росток бунта. Это случалось редко и всегда заканчивалось одинаково. — Я не спрашивал твоего мнения, — продолжал Сальваторе, обращаясь к жене. — Я сообщаю о решении. Свадьба состоится в конце сентября. За это время нужно уладить формальности, подготовить документы и организовать помолвку. — Когда мы её увидим? — спросила Кончетта. Голос её звучал ровно, но пальцы под столом быстро-быстро перебирали чётки. — В следующую пятницу. Я пригласил семью Руссо на обед. Тогда же объявим о помолвке официально. Витторио поставил бокал на стол. Вино было отличным — «Неро д'Авола» урожая 2018 года, — но он не чувствовал вкуса. Ему было любопытно. Не взволнованно, не тревожно — любопытно. Как будто речь шла не о его собственной свадьбе, а о какой-то сделке, которая не имела к нему прямого отношения. — Она хороша собой? — спросил он. Сальваторе посмотрел на сына с лёгким одобрением. — Не уродлива, — ответил он. — Этого достаточно. — Витторио, — Беатриче снова подняла глаза. Теперь она смотрела на сына, и в её взгляде была мольба. — Ты даже не знаешь эту девушку. Ты не знаешь, какая она, что она любит, о чём мечтает. Ты готов жениться на незнакомом человеке? — А какая разница? — Витторио пожал плечами. — Брак — это контракт. Условия известны заранее. Она получает моё имя и защиту семьи Кастеллано. Я получаю наследника и политический союз. Взаимная симпатия в этом контракте не прописана. Это опционально. — Опционально, — повторила Беатриче с горечью. — Ты говоришь о живом человеке как об опции. — Живые люди имеют свойство уходить, — заметил Витторио. — А семья остаётся. Отец прав: это выгодный брак. Остальное приложится. Роза смотрела на кузена, и в её глазах читалось отвращение, смешанное с жалостью. Она жалела его — этого красивого, уверенного в себе человека, который только что, сам того не заметив, признался, что не ждёт от жизни ничего, кроме выполнения обязательств. Что он не верит ни в любовь, ни в счастье, ни в возможность иного пути. — А чего хочет она? — спросила Беатриче, и теперь её голос дрогнул. — Эта девушка. Изотта. Чего хочет она? Сальваторе посмотрел на жену. Долго. Тяжело. Так смотрят на провинившегося ребёнка, который задаёт неуместные вопросы при гостях. — А чего хотела ты? — спросил он. Тишина. Беатриче опустила глаза. Пальцы её нащупали чётки, висевшие на запястье, и сжали их с такой силой, что бусины впились в кожу. Она ничего не ответила. Да и что она могла ответить? Что хотела другого мужчину? Что хотела другой жизни? Что до сих пор просыпается по ночам и представляет, как всё могло бы сложиться, если бы её отец не заключил ту сделку? — Вот именно, — сказал Сальваторе и снова взялся за вилку. Ужин продолжался. Говорили о делах, о предстоящем обеде с Руссо, о том, какое вино подавать и каких гостей приглашать. Кончетта молчала. Этторе поддакивал дону, когда требовалось. Роза ковыряла еду вилкой, не притрагиваясь к мясу. Беатриче смотрела в одну точку перед собой, и её губы беззвучно шевелились — она молилась. Витторио ел и пил, и на лице его блуждала всё та же лёгкая, рассеянная улыбка. Мыслями он был далеко — не здесь, не за этим столом. Он думал о вчерашней ночи. О белой рубашке и светлых волосах. О запястье с красным синяком. О том, как парень плакал и шептал молитву, уткнувшись лицом в каменную стену. Интересно, вернулся ли он сегодня в клуб? Наверняка вернулся. Им всегда нужны деньги. Они всегда возвращаются. Когда с ужином было покончено и подали кофе, дон поднялся и, не прощаясь, вышел из столовой — впереди были вечерние дела. Кончетта и Этторе ушли следом, тихо переговариваясь о чём-то. Беатриче задержалась — стояла у окна, глядя в темноту. Витторио подошёл к роялю, стоявшему в углу столовой. Это был старый, расстроенный инструмент — на нём редко играли, он служил скорее украшением, чем музыкальным инструментом. Витторио поднял крышку, коснулся клавиши — нота прозвучала глухо, нечисто. Он всё равно начал играть. Одним пальцем, медленно, почти наугад. Мелодия была простой — детской, — и он не сразу понял, откуда она ему знакома. А когда понял, пальцы замерли. Ave Maria. Мать играла ему это в детстве. В оранжерее, на старом «Бехштейне». Он сидел на полу у её ног и слушал, задрав голову. Тогда ему казалось, что музыка — это что-то волшебное, что-то, что может защитить от всего плохого. От грозы за окном. От криков отца в кабинете. От темноты, которая подступала к кровати, когда гасили свет. Глупости. Музыка не защищает. Ничто не защищает. Он закрыл крышку рояля и вышел из столовой, не взглянув на мать, которая всё ещё стояла у окна. Беатриче услышала мелодию — и не обернулась. Она стояла и плакала, беззвучно, спрятав лицо в ладонях.