Miserere

На неделе, отделявшей семейный ужин от пятничного знакомства с семьёй Руссо, Витторио заскучал. Скука — не мимолётное настроение, а глубинное, почти физическое ощущение, что время утекает сквозь пальцы, как сухой песок, и ничего нельзя с этим поделать. Дела семьи не требовали его присутствия — дон Сальваторе пока справлялся сам, разбирая бумаги в кабинете и принимая посетителей, — а перспектива провести несколько вечеров в особняке нагоняла на Витторио тоску. Он мог бы поехать в Палермо, развеяться с Джанлукой, но тот как назло уехал по делам в Неаполь. Мог бы навестить кого-то из случайных знакомых — женщин или мужчин, чьи имена он забывал раньше, чем они успевали выйти из его спальни, — но даже это сейчас казалось утомительным. Они требовали внимания, хотя бы видимости интереса. У него не было настроения притворяться. Поэтому в среду вечером он приказал водителю ехать в «Ла Фениче». Загородный клуб встретил его привычной картиной: шлейф дорогих духов у входа, приглушённый свет люстр, смех за столиками и музыка — сегодня пианист играл что-то из Шопена, нежное и меланхоличное, что совершенно не вязалось с атмосферой этого места. Витторио прошёл в зал, обменялся кивками с парой знакомых — сыном какого-то судовладельца и племянником мэра Катании, — и занял свой обычный угловой столик у колонны. Отсюда открывался вид на весь зал: на гостей, на официантов, на сцену с пианино. Это было его место — здесь он сидел всегда, когда приезжал один, и персонал знал, что столик лучше не занимать, даже если клуб переполнен. Он заказал виски. Односолодовый, японский, тот самый, который ему привозили в обход таможни. Официант — не тот, другой, постарше, с усталым лицом, — принёс бокал и ведёрко со льдом, поставил на стол и бесшумно исчез. Витторио сделал глоток. Виски был отличным, но даже он сегодня казался безвкусным. Он откинулся на спинку кресла и принялся наблюдать за публикой. Это была привычка, выработанная годами, — наблюдать, оценивать, раскладывать людей по невидимым категориям. За соседним столиком сидел немолодой промышленник из Милана, толстый, краснолицый, с любовницей, годившейся ему во внучки. Девушка смеялась над каждой его шуткой — вероятно, неискренне, потому что шутки были плохи, а смех — слишком звонким. У бара скучали двое наследников рыболовной компании, молодые, лет по двадцать пять, в одинаковых костюмах, которые сидели на них как на вешалках. В дальнем углу компания адвокатов отмечала удачную сделку: они пили шампанское, громко разговаривали и совершенно не обращали внимания на происходящее вокруг. Ничего интересного. Ни одного лица, на котором стоило бы задержать взгляд. Ни одной искры, способной разжечь его любопытство. Витторио допил первый бокал и заказал второй. Потом закурил, выпуская дым в сторону люстры. Мысли его текли вяло, как вода в застойном пруду. Он думал о предстоящей помолвке — не с тревогой, а с холодным, деловым интересом. Изотта Руссо. Он видел её фотографию — отец показал накануне. Хороша собой, если верить снимку: тёмные волосы, правильные черты лица, дерзкий взгляд. Наследница одной из самых влиятельных семей восточного побережья. Хорошая партия. Выгодный союз. Витторио не питал иллюзий насчёт брака — он видел, во что превратилась его мать, и понимал, что Изотту ждёт та же участь. Но это его не касалось. Брак был контрактом, а контракты существуют для того, чтобы их исполнять. Он затушил сигарету и уже подумывал о том, чтобы уехать — вечер явно не задался, — когда заметил Алессио. Парень вышел из служебной двери с подносом, уставленным бокалами шампанского. Он двигался осторожно, лавируя между столиками, и Витторио машинально отметил про себя его походку — чуть скованную, неуверенную, как у человека, который до сих пор не привык к этому месту. Та же мешковатая рубашка, что и в прошлый раз. Тот же форменный жилет, который сидел на нём чуть свободнее, чем на других официантах. Те же пшеничные волосы, выбивающиеся из-под воротника. Витторио не испытал ни радости, ни волнения. Он просто отметил факт: парень всё ещё здесь. Не уволился. Не сбежал. Забавно. Он не окликнул его сразу. Вместо этого закурил новую сигарету и продолжил наблюдать — не потому, что парень был ему интересен, а просто от невыносимой скуки. Алессио обслужил столик с адвокатами, потом другой — с какими-то немолодыми парами, — и каждый раз, проходя мимо колонны, за которой сидел Витторио, он ускорял шаг. Это было заметно. Слишком заметно. Парень опускал голову, втягивал плечи и почти бежал, стараясь как можно быстрее миновать опасную зону. Витторио усмехнулся. Боится. Помнит. Это было приятно — не в смысле какого-то особого удовольствия, а так, как бывает приятно увидеть, что оставленная в книге закладка всё ещё на месте. Значит, ничего не изменилось. Значит, можно будет развлечься, если вечер окончательно зайдёт в тупик. Он допил второй бокал и заказал третий. Прошло, наверное, около часа — Витторио не следил за временем, — прежде чем он наконец решил, что скука достигла той точки, когда даже случайное развлечение лучше, чем ничего. Когда Алессио в очередной раз прошёл мимо, опустив голову и притворяясь, что не замечает гостя за угловым столиком, Витторио небрежно поднял руку — жест, которым подзывают официанта, лёгкий, почти ленивый. Алессио замер на полушаге, словно наткнувшись на невидимую стену. Потом медленно, как будто шёл на эшафот, приблизился. — Синьор? — голос его дрогнул на первом слоге, но удержался. Витторио посмотрел на него. Парень стоял перед ним — всё тот же бледный, худой, с кругами под глазами, которые стали заметнее с прошлого раза. На запястье, которое он так старательно прятал за подносом, желтело остаточное пятно от того самого синяка. Витторио задержал на нём взгляд ровно на секунду — не больше. — Виски, — сказал он. — Ещё один. И лёд замени — этот растаял. Он говорил тем же тоном, каким разговаривал с любым другим официантом: ровно, безлично, без малейшего намёка на то, что между ними что-то было. Алессио явно ожидал другого — его золотистые глаза расширились, в них мелькнуло что-то похожее на растерянность, смешанную с облегчением. Потом он быстро кивнул, схватил ведёрко со льдом и исчез в направлении кухни. Витторио проводил его взглядом. Потом перевёл взгляд на сцену, где пианист заканчивал шопеновский ноктюрн. Музыка была красивой — он не мог этого не признать. Что-то в этой мелодии напоминало ему детство, оранжерею, мать за пианино. Он отогнал воспоминание — в нём не было пользы. Алессио вернулся через несколько минут. Поставил на стол ведёрко со свежим льдом, новый бокал, бутылку виски. Двигался он всё так же скованно, но старался держать лицо — Витторио видел, каких усилий ему это стоит. Когда парень наклонился, чтобы поправить салфетку, рукав его рубашки задрался, и синяк на запястье стал виден отчётливее: желтовато-синий, почти заживший, но всё ещё хранящий очертания пальцев. Витторио перехватил его запястье. Алессио вздрогнул так, словно его ударило током. Поднос в его свободной руке качнулся, но устоял. Он поднял глаза на Витторио — в них плескался страх, всё тот же, знакомый, острый, как в первую ночь. — Уже заживает? — спросил Витторио, разглядывая синяк. — Да, синьор. — Жаль. Он тебе шёл. Витторио сказал это без улыбки, без намёка на шутку. Просто констатировал факт — как констатировал бы, что виски сегодня недостаточно холодный. Потом разжал пальцы, отпуская запястье парня, и взял свой бокал. Алессио отдёрнул руку, прижал её к груди. Несколько секунд он стоял неподвижно, явно не зная, что делать — уйти или ждать дальнейших указаний. Витторио молчал, потягивая виски и глядя в зал. Потом, не поворачивая головы, бросил: — Принесёшь виски в приватную комнату через час. Номер четыре. Это был не приказ. Даже не приглашение. Просто информация — такая же, как если бы он сказал «за третьим столиком нужно убрать пепельницу». Витторио не смотрел на Алессио, когда говорил это. Он уже потерял к нему интерес на ближайший час. — И убери здесь, — добавил он, кивая на соседний столик, за которым недавно сидел миланский промышленник. Тот уже ушёл, оставив после себя гору окурков и пустых бокалов. — Твои коллеги сегодня нерасторопны. Алессио постоял ещё мгновение — Витторио чувствовал его взгляд на себе, — потом тихо отошёл. Витторио закурил новую сигарету и подумал, что вечер, кажется, перестаёт быть совсем уж бездарным. Не потому, что он ждал этого парня. Просто так совпало. Парень оказался под рукой — и этого было достаточно. Он выпустил струйку дыма и закрыл глаза, позволяя музыке заполнить паузу. Шопен закончился, и пианист заиграл что-то другое — кажется, Дебюсси, — такое же нежное и бесплотное, как дым под потолком. Где-то вдалеке, за столиком адвокатов, грянул смех. Женщина за соседним столиком что-то шептала своему спутнику, наклоняясь к его уху. Обычный вечер в «Ла Фениче». Через час, подумал Витторио, станет немного интереснее. Он допил виски, затушил сигарету и поднялся. До встречи в приватной комнате оставалось ещё около получаса — можно было прогуляться, размять ноги, может быть, перекинуться парой слов с кем-нибудь из знакомых. Он неторопливо двинулся через зал, отвечая на приветствия, пожимая руки, обмениваясь ничего не значащими фразами. Всё это было частью его жизни — той публичной её части, которая требовала присутствия, улыбок и соблюдения приличий. Он играл эту роль с той же лёгкостью, с какой носил свои костюмы: она сидела на нём идеально, он не замечал её, как не замечают собственную кожу. Алессио тем временем обслуживал столики в дальнем конце зала. Витторио видел его краем глаза — мелькающую белую рубашку, светлые волосы, — но не подходил. Не заговаривал. Не смотрел. Это было частью игры: не показывать интереса до того момента, пока интерес не понадобится. Парень был здесь, в нескольких метрах, и через полчаса он сам придёт в приватную комнату — с подносом, с бутылкой виски и с тем самым страхом в глазах, который так развлекал Витторио в прошлый раз. А пока можно было просто ждать. Витторио заказал ещё один бокал в баре — на этот раз не виски, а кампари, — и сел в кресло у окна, выходящего на террасу. За стеклом темнело море, усеянное огоньками рыбацких лодок. Он смотрел на эти огоньки и думал о том, что завтра нужно будет просмотреть документы по тендеру в Катании, а в пятницу — явиться на обед с Руссо и изображать любезного жениха. Обычные дела. Обычная жизнь. Единственное, что скрашивало её, — вот такие вечера, когда можно было забыть об обязательствах и просто брать то, что хочется. Когда до назначенного времени осталось десять минут, он поднялся и направился в приватное крыло. Коридор был пуст, ковёр глушил шаги. Он вошёл в комнату номер четыре, закрыл за собой дверь и сел в кресло.