Miserere

Витторио сидел в кресле у стола, закинув ногу на ногу, и курил. Он был без пиджака — тот небрежно висел на спинке стула, — и в расстёгнутом жилете, с закатанными до локтей рукавами рубашки, он выглядел так, словно весь этот клуб принадлежал ему. Впрочем, почти так оно и было: семья Кастеллано владела долей в «Ла Фениче» через подставных лиц, и персонал знал, что сына дона лучше не заставлять ждать. Он не думал об Алессио. Парень был просто подвернувшимся под руку развлечением, и Витторио велел ему прийти с той же лёгкостью, с какой заказывал виски. Придёт — хорошо. Не придёт — значит, найдётся кто-то другой. В «Ла Фениче» никогда не было недостатка в хорошеньких официантах, которые слишком нуждались в деньгах, чтобы отказываться от дополнительного заработка. В дверь постучали ровно через десять минут. — Войдите. Алессио переступил порог с подносом в руках — бутылка виски, два стакана, ведёрко со льдом. Он переоделся в свежую рубашку, но та всё равно сидела на нём мешковато — слишком широкая в плечах, слишком свободная в талии, явно с чужого плеча. Впрочем, Витторио не присматривался. — Поставь на стол. Алессио поставил поднос. Руки его на этот раз почти не дрожали — видимо, научился держать себя в руках. Или просто устал бояться. Витторио отметил это краем сознания, без всякого интереса. Он затушил сигарету в хрустальной пепельнице и поднялся. — Ты молился после прошлого раза? — спросил он, подходя ближе. — Да. — Ну и как? Помогло? Бог ответил? Алессио сжал крестик, висевший поверх рубашки. Жест был инстинктивным, почти детским — как будто этот кусочек серебра мог защитить его от того, что сейчас произойдёт. — Я исповедался, — сказал он тихо. — Священник велел молиться за вас. Витторио усмехнулся. — За меня? И что же, ты молился? — Пытался. — Получилось? Алессио поднял глаза. В них стояли слёзы — не пролитые, а те, что собираются где-то глубоко, но он смотрел прямо, не отводя взгляда. — Нет. — Вот и славно, я бы огорчился, если бы ты меня простил. Ненависть — это хотя бы честно. Витторио протянул руку и взялся за цепочку крестика. Потянул — не сильно, но достаточно, чтобы Алессио сделал шаг вперёд, теряя равновесие. — Сними. Алессио поднял голову и посмотрел Витторио в глаза. В золотистых зрачках что-то мелькнуло — та самая искра, которую Витторио заметил ещё в первую встречу. Не просто страх. Что-то ещё. Упрямство. Гордость. Может быть, даже ненависть. — Сними, — повторил он. Алессио расстегнул цепочку, положил крестик на край стола — аккуратно, стараясь, чтобы руки не дрожали. Витторио проследил за этим жестом с таким же выражением, с каким наблюдал бы за тем, как официант наливает виски: никакого торжества, никакого особого удовольствия. Просто констатация факта. Парень сделал то, что ему велели. — Теперь всё остальное. Алессио разделся. Без спешки, без истерики, без молитв. Он сложил одежду на стул — рубашку, брюки, бельё, — и остался стоять посреди комнаты: голый, худой, с выступающими рёбрами и острыми ключицами. На левом боку у него темнел старый синяк. Витторио скользнул по нему взглядом и ничего не сказал. — Подойди. Алессио подошёл. Витторио взял его за плечи и развернул спиной, надавил ладонью между лопаток — заставляя наклониться, упереться руками в край стола. Парень подчинился. Он вообще сегодня был на удивление послушным — ни попыток вырваться, ни молитв, ни слёз. Только ровное, чуть ускоренное дыхание да побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в столешницу. Смирение. Витторио вошёл в него резко, намеренно — чтобы проверить реакцию. Алессио дёрнулся, издал короткий сдавленный звук, похожий на всхлип, но тут же смолк. Он стоял, стиснув зубы, и позволял делать с собой всё, что угодно. Не сопротивлялся. Не плакал. Не молился. Это было скучно. Витторио почувствовал раздражение — глухое, тягучее, как головная боль. В прошлый раз парень хотя бы молился. Хотя бы плакал. Хотя бы давал ту реакцию, ради которой Витторио вообще затевал эту встречу. А теперь — просто тело. Тёплое, податливое, абсолютно безразличное. — Ты специально? — спросил он, не сбавляя ритма. Голос его звучал ровно, но в нём уже клокотало раздражение. — Чтобы меня позлить? — Я... — Алессио сглотнул, — я делаю то, что вы хотите. — Ты делаешь вид, что тебя здесь нет. А мне нужно, чтобы ты был здесь. Чтобы ты чувствовал. Чтобы ты реагировал. Иначе зачем ты мне нужен? Он ускорил темп, входя жёстче, глубже, пытаясь выбить из парня хоть что-то. Алессио всхлипнул — коротко, сдавленно, — но тут же замолчал, закусив губу. Витторио перехватил его запястья, завёл их за спину и сжал — сильно, почти до хруста. Парень вскрикнул, сорвав голос, но опять смолк. Этого было недостаточно. Абсолютно недостаточно. Раньше он молился, плакал, дрожал — это развлекало. Теперь он просто терпел. А терпение — это не развлечение. Терпение — это пассивность. А пассивность Витторио презирал. Он кончил почти механически — без удовольствия, без той мрачной искры, которую зажигало в нём чужое страдание. Просто физиологическая разрядка. Отстранился, отпустил запястья парня, и тот рухнул на столешницу, не в силах удержаться на ногах. Бутылка виски покачнулась от толчка, но не упала. Витторио поправил одежду. Застегнул рубашку, одёрнул жилет, закатал рукава обратно. Движения его были резкими, отрывистыми — так двигаются люди, которые пытаются скрыть досаду за деловитостью. Он взял со стула пиджак, перекинул через руку. Алессио медленно выпрямился. Лицо его было бледным, на скулах горели два красных пятна — единственное, что выдавало пережитое унижение. Он стоял, опираясь на стол, и смотрел в пол. — Учись хотя бы притворяться страстным, — бросил Витторио, направляясь к двери. — С тобой скучно. В следующий раз, если не исправишься, найду кого-нибудь поинтереснее. Он вышел, не оборачиваясь. Дверь закрылась с мягким щелчком. Денег на столе не было. Алессио остался один. Он смотрел на дверь, за которой исчез Витторио, и чувствовал, как внутри разрастается пустота — глухая, невосполнимая. Потом он медленно оделся, взял со стола крестик, надел его на шею. Пальцы нащупали знакомый металл — тёплый от его собственного тела, — и сжали его так, что края распятия впились в ладонь.