Miserere

Изотта Руссо узнала о своей помолвке в четверг, за сутки до того, как её семья должна была отправиться на обед в особняк Кастеллано. Новость принесла не мать — мать в этом доме давно не имела права голоса, — и не отец, который предпочитал сообщать о подобных решениях уже после того, как всё произошло, за ужином, между глотком вина и куском жаркого. Новость принесла горничная. Точнее, не принесла — проговорилась. — Синьорина, какое платье приготовить для завтрашнего обеда у Кастеллано? — спросила она, раскладывая на кровати свежее бельё. — Голубое или то, новое, розовое? Случай же важный. Помолвка как-никак. Изотта, сидевшая у окна с книгой, подняла голову. — Какая помолвка? Горничная осеклась, прижала ладонь ко рту и побледнела так, словно её застали за кражей серебра. Но было поздно. Изотта закрыла книгу, положила её на подоконник и поднялась. Роста она была невысокого, но сейчас, в своём гневе, казалась выше на целую голову. — Чья помолвка? — переспросила она. — Говори. — Простите, синьорина, я думала, вы знаете... Ваш батюшка велел приготовить всё к завтрашнему обеду, сказал, что будет объявлена помолвка между вами и молодым синьором Кастеллано. Я думала, он вам уже сказал... — Он мне ничего не сказал. Выйди. Горничная выскочила за дверь, и Изотта осталась одна. Она стояла посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки, и чувствовала, как внутри закипает ярость. Она училась подавлять её годами, но злость никогда не уходила до конца. Помолвка. С Витторио Кастеллано. О котором она знала только то, что он наследник одной из самых могущественных семей Сицилии, что он красив собой настолько, что это не обещает ничего хорошего, и что его отец — человек, которого даже её собственный отец предпочитал не злить без крайней нужды. Она подошла к комоду, выдвинула верхний ящик и достала из-под стопки белья старый револьвер. «Смит-энд-Вессон», модель 36, с перламутровой рукояткой. Отец подарил ей его на шестнадцатилетие — странный подарок для девушки, но дон Федерико растил дочь с пониманием того, что женщина в мафиозной семье должна уметь защитить себя. Или застрелиться. Смотря по обстоятельствам. Изотта повертела револьвер в руках. Заряжен. Все пять патронов в барабане. Она помнила, как отец учил её стрелять в подвале их загородного дома — «целься в грудь, не в голову, голова маленькая, промахнёшься». Тогда ей казалось, что это захватывающее приключение. Теперь она понимала: он готовил её не к приключениям. Он готовил её к тому, что однажды ей придётся либо защищать свою жизнь, либо отнимать чужую. Она положила револьвер на кровать и села рядом. Итак. Брак. Не просто брак — сделка. Её тело, её имя, её будущие дети — всё это должно было стать разменной монетой в политическом союзе между Руссо и Кастеллано. Она знала, что этот день настанет. Знала с детства. Дочерей в их мире не спрашивали, за кого они хотят выйти замуж. Им сообщали. Но знать — одно, а услышать от горничной, что твоя жизнь уже решена, пока ты планируешь, что съесть на ужин, — совсем другое. — Сукин сын, — произнесла она вслух, не уточняя, кого имеет в виду: отца, который не счёл нужным поговорить с ней лично, или жениха, который, вероятно, воспринимал этот брак с тем же холодным равнодушием. Она взяла револьвер, взвесила его в руке. Ствол холодил ладонь. Одно движение — и она свободна. Одна пуля — и никаких помолвок, никаких сделок, никаких детей, которых она обязана родить незнакомому мужчине. Это было бы так просто. Так быстро. Так... трусливо. Изотта поморщилась и положила револьвер обратно на кровать. Она не была трусихой. Никогда ею не была. Если уж умирать — то не раньше, чем она испортит жизнь всем, кто пытается распоряжаться ею как вещью. Если уж сдаваться — то не раньше, чем она испробует все способы вырваться. Она подошла к зеркалу и посмотрела на своё отражение. Из зеркала на неё смотрела молодая женщина двадцати двух лет с тёмными волосами, убранными в простой пучок, и глазами цвета грозового неба — серыми, с зеленоватым отливом, доставшимися ей от бабки-норманнки. У неё были правильные черты лица, которые кумушки на рынке называли — «породистыми». Она была аристократически красива, не бросалась в глаза сразу, но запоминалась надолго. И эту красоту собирались продать. Как продают породистую кобылу. Семья Руссо получает союз с Кастеллано, семья Кастеллано получает наследника, а она, Изотта, получает пожизненное заключение. — Ну уж нет, — сказала она своему отражению. Она не кричала, не плакала. Она вообще редко плакала — слёзы были роскошью, которую она не могла себе позволить. Вместо этого она начала думать. Холодно, расчётливо, как учил отец, сам того не подозревая, что учит дочь использовать его же уроки против него. Итак. Что она знает о Витторио Кастеллано? Красив. Обаятелен. Наследник. Холост — до сих пор не был замечен ни в одной серьёзной связи, что для мужчины его положения странно. Ходят слухи, что он жесток. Впрочем, слухи ходят обо всех Кастеллано. Что ещё? Она попыталась вспомнить разговоры, которые слышала на семейных обедах и приёмах. Кто-то упоминал, что Витторио часто бывает в «Ла Фениче» — загородном клубе, куда её саму, разумеется, никогда не приглашали. Кто-то говорил, что у него нет постоянной любовницы, но это ничего не значит — может быть, он просто умеет хранить секреты. Секреты. Вот что ей нужно. Если у Витторио есть тайны — а у такого человека они наверняка есть, — то, возможно, одна из этих тайн поможет ей разорвать помолвку. Связь с замужней женщиной могла бы вызвать скандал, но недостаточный. Связь с женщиной низкого происхождения — тоже не повод для расторжения помолвки, в их мире на такое смотрели сквозь пальцы. Должно быть что-то серьёзное. Что-то такое, что сделает брак с ней невозможным или, по крайней мере, нежелательным для Кастеллано. Она села за письменный стол, достала лист бумаги и начала записывать. Не мысли — это было бы глупо, бумаги могут попасться на глаза отцу, — а просто перечень возможных действий. Условные знаки, которые поймёт только она. Стрелки, кружки, вопросительные знаки. План рождался на ходу. Первое: узнать о Витторио как можно больше. Второе: найти его уязвимость. Третье: использовать эту уязвимость, чтобы разорвать помолвку, — но так, чтобы вина за разрыв легла на него, а не на неё. Если семья Кастеллано сама откажется от союза, её отец, конечно, будет в ярости, но ничего не сможет поделать. Если же она откажется сама — её ждёт наказание, возможно, очень суровое. Дон Федерико был человеком старой закалки: он любил дочь, но любовь в его понимании означала контроль, а неподчинение каралось быстро и безжалостно. Изотта знала это не понаслышке. В семнадцать лет она отказалась встречаться с сыном одного из партнёров отца, и дон Федерико запер её в комнате на две недели. Не бил — просто лишил свободы, книг, прогулок, общения с кем бы то ни было. Через две недели она согласилась на встречу. Но не простила. И поклялась себе, что больше никогда не окажется в положении жертвы. Теперь, пять лет спустя, она снова стояла перед выбором: подчиниться или бороться. И снова выбирала борьбу. Она разорвала листок на мелкие кусочки, бросила их в камин — хотя огня не было, сам жест имел значение. Потом подошла к окну и распахнула ставни. За окном был сад — апельсиновые деревья, старый платан, увитый плющом фонтан, давно не работавший. В этом саду она играла ребёнком, пряталась от гувернанток, читала книги, мечтала о будущем. Теперь этот сад казался ей тюремным двором — красивым, ухоженным, но всё равно тюремным. Завтра она увидит Витторио. Впервые в жизни — если не считать случайных встреч на каких-то общих приёмах, которые она почти не помнила. Завтра она сядет с ним за один стол, будет улыбаться, делать вид, что всё в порядке. А сама будет смотреть. Наблюдать. Искать трещину в броне. У каждого есть трещина. У каждого есть секрет. Нужно только время, чтобы его найти. А времени не много. Она отошла от окна, взяла револьвер и убрала его обратно в ящик комода, под стопку белья. Не сегодня. Сегодня она ещё не готова умирать. И завтра не будет готова. Может быть, никогда. Этот револьвер был напоминанием. Символом. Доказательством того, что у неё есть выбор, даже когда кажется, что выбора нет. Она легла в постель, но долго не могла уснуть. В голове крутились мысли — отчаянные, злые, решительные. Завтра она наденет голубое платье. Будет вежлива. Будет изображать покорную невесту. А потом начнёт искать. Где-то вдалеке, за холмами, за кипарисовыми аллеями, в особняке Кастеллано, Витторио тоже не спал. Он сидел у камина с бокалом виски и думал о том, что завтрашний обед будет скучным. Официальным. Полным фальшивых улыбок и пустых тостов. Он не думал об Изотте — он вообще не думал о ней, разве что как о приложении к контракту. Если бы ему сказали, что в эту самую минуту его невеста, которую он никогда не видел, планирует найти способ разрушить их помолвку, он бы, наверное, усмехнулся. И, возможно, заинтересовался бы. Потому что Витторио ценил в людях волю. Даже если эта воля была направлена против него. Но он ничего не знал. И Изотта ничего не знала о нём. Два незнакомых человека, которым предстояло стать мужем и женой, лежали без сна и думали каждый о своём. Она — о побеге. Он — о скуке. Их встреча была неизбежна, как гроза над морем. И так же, как гроза, она должна была принести разрушения.