Иллидан: Тень Эйвы

Рассвет на нижней террасе начался не с мягких красок, а с резкого, ледяного порыва ветра, который на Пандоре часто предваряет восхождение солнца. Тсе’ло попытался закрепить свою накидку между двумя костяными штифтами, чтобы хоть немного прикрыть отряд, но поток воздуха, разогнавшийся в теснине, сорвал её одним рывком. Ткань хлестнула по камню, и серая предутренняя мгла мгновенно заполнила навес. Группа проснулась разом. Здесь не было места для долгой неги или постепенного прихода в себя: холод гор пробирал до самых костей, напоминая о том, что они находятся в чужом и не самом гостеприимном доме. — Как говорил мой дед, все не так плохо, как кажется, — пробормотал вполголоса Тсе’ло и сел, выпрямив спину. — Все намного хуже. Его лицо застыло с тем особенным выражением, которое бывает у на’ви после ночи, проведенной в изматывающем споре с морозом, когда победой считается уже то, что ты не закоченел окончательно. Ка’нин уже был на ногах. Он стоял у самого края террасы, неподвижный, как скальный выступ, и смотрел на спящую деревню выше. Нира’и лежала на боку, не шевелясь, её глаза были широко открыты и прикованы к неровностям скалы над головой, словно она заново пересчитывала все трещины. Ави’ра уже была занята делом: она методично проверяла снаряжение, пальцами пробуя натяжение тетивы и остроту костяных ножей. Грум за всю ночь не сдвинулся ни на шаг. Он по-прежнему занимал позицию у входа, огромный черный силуэт на фоне серого неба. Иллидан коснулся связи и ощутил волну глухого ворчания, смешанную с тяжелой усталостью, но за всем этим стояло глубокое удовлетворение хищника, выполнившего долг. Иллидан подошел и положил руку на массивный, холодный от росы загривок палулукана. «Видел что-нибудь?» — послал он мысленный импульс. В ответ пришел образ: густая тьма, резкие тени и один силуэт на верхней террасе — на’ви, замерший в трех сотнях шагов над ними. Он долго наблюдал, не шевелясь, а затем бесшумно исчез в нише. Наблюдатели Кери’ра не спали. Никто не стал обсуждать прошедшую ночь. Слова были лишним грузом, который не стоило тащить в новый день. Нира’и нашла во фляге остатки воды, сделала один короткий глоток и передала её остальным. Ка’нин достал из походного мешка вяленое мясо, разделил его на равные части и раздал воинам — так же буднично и методично, как раздают стрелы перед охотой. Они ели молча, глядя на то, как просыпается мир над их головами. Деревня на рассвете выглядела иначе — суровее и тише. Из нескольких глубоких ниш потянулись тонкие струйки сизого дыма: там уже разжигали утренние очаги. Икраны на верхних площадках казались вырезанными из камня статуями. Один из них, крупный самец с ярким гребнем, медленно повернул голову в сторону нижней террасы. Его желтый глаз зафиксировал группу чужаков, задержался на них на несколько ударов сердца, а затем ящер равнодушно отвернулся, расправляя затекшие за ночь крылья. Иллидан проводил его взглядом. Первая ночь, призванная сломить их дух холодом и пренебрежением, осталась позади. Они выстояли, не издав ни единого стона, сохранив порядок и дисциплину. Это было хорошее начало. Теперь наступало время для следующего хода. Когда последний кусок мяса был съеден, а фляга убрана в сумку, Иллидан жестом подозвал группу ближе. Солнце еще не показалось над зубцами дальних хребтов, но небо уже выцвело до нежно-голубого, и в деревне наверху послышались первые отголоски утренней суеты. — Тан’хи дал нам три дня, — начал Иллидан. Голос его звучал ровно, без тени сомнения. — Но три дня — слишком малый срок, чтобы доказать правоту или изменить чье-то мнение. Мнение — как корень дерева, оно растет долго. За три дня можно лишь сменить первое впечатление. Стереть образ «пешеходов» и заставить их смотреть на нас иначе. Он обвел взглядом своих спутников. Холод ночи все еще читался в их позах, но в глазах горело ожидание. — С этого момента наши тренировки перестают быть только личным делом. В лесу мы тренировались, чтобы выжить в схватке. Здесь мы будем делать то же самое, но там, где нас увидят. Не нужно кричать о своей силе или что-то доказывать — просто работайте так, как привыкли. Горные воины будут наблюдать с каждого уступа, ловить каждый ваш промах. Пусть смотрят. Наша задача — не демонстрировать мастерство, а показать дисциплину. Иллидан замолчал на мгновение, давая словам вес. — В остальное время мы — тени. Едим то, что принесут, спим там, где указали, и беремся за любую работу, которую нам предложат. Это не унижение и не покорность. Это принятие условий игры. Цена входа в этот союз высока, но цена выхода — если мы провалимся — будет стоить жизни всему нашему лесу. Тсе’ло, потирая затекшее плечо, негромко спросил: — А если они попросят что-то... нехорошее? Попытаются специально задеть? — Тогда скажи мне, — Иллидан посмотрел ему прямо в глаза. — Спокойно и тихо. Я решу, где проходит грань. Здоровяк лишь коротко кивнул, уже проверяя застежки на наручах. Нира’и продолжала смотреть вверх, на жилые уровни, но Иллидан видел, как подрагивают её уши — она не пропустила ни единого звука. — А что с Грумом? Его тоже заставят работать? — Грум останется со мной, — отрезал Иллидан. — Как и всегда. Его присутствие здесь — само по себе работа на репутацию. Ка’нин встал, разминая шею. Кости хрустнули в утренней тишине. — Когда начинаем? — К моменту как они встанут, — Иллидан кивнул в сторону первого наездника, показавшегося на мостике далеко вверху. — Мы уже должны быть на виду. *** Деревня Кери’ра оживала с привычной для горцев суровой стремительностью. Над жилыми нишами потянулись густые струи дыма, на лестницах застучали когтистые лапы, а утренний ветер разнес по ярусам первые гортанные возгласы. Как только движение наверху стало постоянным, Иллидан подал знак. Он повел группу вверх, прочь с продуваемой нижней террасы. Они поднялись на три пролета к широкой, открытой площадке среднего уровня. Ка’нин приметил её еще накануне в сумерках: ровный каменный выступ, лишенный жилых входов или складов, не помеченный знаками собственности — ничье место, открытое всем ветрам и взглядам. Выбор Иллидана был продиктован не удобством, а практичностью. Площадка была идеальной сценой. Она просматривалась как на ладони с трех ключевых точек: прямо над ними находилась терраса воинов, слева — узкий мостик между жилыми гротами, где часто останавливались прохожие, а напротив, в тридцати шагах через бездну (хоть и выше уровнем), располагалось гнездовье икранов. Любой наездник, проверяющий снаряжение своего зверя, неминуемо упирался взглядом в этот уступ. Иллидан медленно прошел по периметру, пробуя камень стопой. Гранит был сухим и шершавым, обеспечивая отличный хват — лучше, чем покрытая мхом почва лесов. — Хороший камень, — негромко произнес он, бросив взгляд на Ка’нина. Тот коротко кивнул: место было проверено и одобрено. Грум не стал заходить в центр площадки. Иллидан велел ему остаться у самого края, на выступе, который выдавался вперед сильнее всего. Там, на фоне светлеющего утреннего неба, палулукан превратился в монументальный черный силуэт, видимый даже с самых дальних ярусов деревни. «Просто лежи и смотри», — передал Иллидан. Зверь послушно опустился на брюхо, положив массивную голову на лапы. Его хвост лениво замер. Грум не прятался и не искал тени — он был частью заявления, живым маяком, который заставлял каждого, кто выходил из ниши, сначала посмотреть на него, а затем — на тех, кто тренируется рядом. Время подготовки закончилось; наступало время действия. Группа начала работу без лишних предисловий. На рассветном холоде мышцы на’ви требовали прогрева: Иллидан задал ритм, и воины потекли по периметру площадки. Сначала — размеренный бег, затем — резкие прыжки с упором на все четыре конечности, имитирующие рывок по скалам, и мгновенная смена позиций. Иллидан не произносил ни слова. Все команды отдавались короткими, отточенными жестами ладони или едва заметным наклоном головы. Это не было попыткой произвести впечатление на хозяев гор — с недавних пор это была новоприобретенная привычка его отряда. В настоящем бою, когда ветер воет в ушах, а икран пикирует сверху, кричать бесполезно. Группа понимала сигналы почти интуитивно, двигаясь как единый организм. Первый наблюдатель появился на мостике выше совершенно буднично — горный охотник просто шел по своим делам, неся на плече связку веревок. Он замедлился, бросил взгляд вниз, прошел еще пять шагов и… остановился. Поставил ношу на камень и оперся на перила, завороженный слаженностью «пешеходов». Через несколько сотен ударов сердца к нему присоединился второй, затем — еще двое на противоположной стороне ущелья. Иллидан видел их всех боковым зрением, но не давал группе повода отвлечься. Закончив с разминкой, они перешли к парной работе. Ка’нин и Тсе’ло встали в центр. Их движения за последние двенадцать дней пути претерпели изменения, которые опытный глаз горца не мог не заметить. Это уже не была классическая техника лесного боя среди лиан и мягкой почвы. Позиции стали ниже, центр тяжести сместился, удары укоротились, а стопы впивались в гранит с такой силой, будто искали в нем корни. Каждый выпад Ка’нина заканчивался жестким упором, использующим плотность камня как рычаг. Горный воин на мостике теперь не просто смотрел — он подался вперед, вглядываясь в то, как лесные адаптируют свои навыки под его родную стихию. Нира’и работала в стороне. Она не тратила стрелы — она тренировала выносливость и силу. Медленно, на счет «десять», она натягивала тетиву тяжелого лука до самого уха, замирала, превращаясь в статую, и так же медленно отпускала. Раз за разом. Десятки повторений, от которых мышцы любого другого на’ви задрожали бы от перенапряжения уже через минуту. Горный воин на верхней террасе, сам отличный стрелок, прищурился: скорость и плавность, с которой она контролировала такую мощь, вызывали невольное уважение. Ави’ра двигалась чуть поодаль, работая с воображаемым противником. В её руках тускло поблескивал нож. В её движениях не было красоты или ритуального изящества — только убийственная, сухая практичность. Короткий укол, разворот веса тела, блокировка локтем. Она не танцевала — но словно вырезала пространство вокруг себя. Спустя несколько минут Иллидан вступил в спарринг с Ка’нином. Он намеренно не использовал и сотой доли своей истинной силы, удерживая темп, доступный его ученику. Но даже в этой замедленной работе проступал абсолютный, пугающий контроль. Он двигался так, как двигается существо, чье тело перестало разделять мысль и действие тысячи лет назад. Каждое его движение было завершенным, лишенным случайных колебаний. На верхней террасе воинов прибавилось. Среди них Иллидан выделил одного — молодого наездника, примерно ровесника Ка’нина. Тот стоял, скрестив руки на груди, и смотрел вниз не с любопытством, а с той смесью профессиональной оценки и острого несогласия, которая всегда предшествует вызову. Он явно считал, что всё увиденное — лишь ловкий трюк, не имеющий смысла в настоящем бою. Иллидан зафиксировал этот взгляд, не меняя ритма движений. «Вот оно», — отметил он про себя. — «Мы их заинтересовали» Тренировка подошла к концу, когда солнце наконец перевалило через острый гребень горы, залив площадку жестким, слепящим светом. Группа отошла к тенистой стене скалы. Мышцы приятно гудели, дыхание выравнивалось. Нира'и, прислонившись плечом к холодному камню, откупорила флягу. В этот момент с верхней лестницы на площадку спустился один из тех, кто наблюдал за ними всё утро. Это был зрелый воин, чьи плечи были шире, чем у лесных охотников, а кожа на руках казалась грубой, как старая кора. Он не излучал угрозы, но и радушия в его тяжелой поступи не было. Его вел профессиональный интерес — тот самый, что заставляет мастера присматриваться к чужому инструменту. Он подошел прямо к Нира'и. Для горного наездника категории «воин» и «лучник» были понятны без лишних объяснений. На’ви заговорил, но его речь, полная резких гортанных звуков горного диалекта, осталась для Нира’и набором шумов. Она вопросительно подняла бровь, не опуская флягу. Воин повторил фразу медленнее, но, видя замешательство в глазах девушки, просто перешел на язык жестов, общий для всех детей Эйвы, сопровождая их простыми, общими словами. Он указал пальцем на её длинный лесной лук, затем — на свой, короткий и мощный, висевший за спиной. Последним жестом он указал на противоположную сторону ущелья, где в серой стене скалы, локтей на шестьдесят-семьдесят впереди, темнела узкая вертикальная трещина. Нира’и коротко взглянула на Иллидана. Тот едва заметно кивнул: — Можешь. Она отставила воду, медленно — так, чтобы каждое движение было на виду, — достала стрелу и вложила её в паз. Горный воин замер, впившись взглядом в её локти и кисть. Тетива певуче звякнула. Стрела ушла по крутой дуге и с сухим стуком вонзилась точно в центр трещины. На’ви промолчал, лишь сузил глаза. Не говоря ни слова, он сорвал со спины свой лук, вскинул его и, почти не целясь, отправил ответный снаряд. Его стрела ударила в ту же цель, лишь на ширину пальца правее. Некоторое время они оба смотрели на два тонких древка, торчащих из камня над бездной. Затем горный воин повернулся к Нира’и и произнес одно-единственное слово. Сива’ра, как раз вышедшая на площадку, тихо перевела: — «Неплохо». В его голосе не было восхищения или попытки подбодрить гостью. Это была сухая констатация технического факта: цель поражена, мастерство подтверждено. Нира’и ответила коротким, серьезным кивком. Горный воин, не оборачиваясь, направился обратно к лестницам. — Это Мик’тар, — негромко произнесла Цахик, подходя к Иллидану. — Один из самых метких охотников Кери’ра. Своему соплеменнику он никогда бы не сказал «неплохо», он бы просто промолчал. То, что он заговорил с ней — это не похвала. Это признание того, что её лук здесь стал заметен. Иллидан проводил взглядом уходящую фигуру. Первый мост между ними был переброшен не словами, а полетом двух стрел. *** После полудня, когда солнце перевалило за зенит и тени от скал начали медленно наползать на жилые ярусы, группа снова вернулась на среднюю площадку. Наблюдателей стало заметно больше: весть о лесной лучнице и странном черном звере разнеслась по деревне быстрее, чем горный обвал, и теперь даже те, кто не застал их приход вчера, были в курсе всех подробностей. Теперь на мостиках и уступах сидели не только случайные прохожие, но и воины, которые пришли посмотреть на «пешеходов» осознанно. Он появился сверху. Спускался по отвесной лестнице с верхней террасы небрежно и уверенно, словно гравитация была для него не законом, а лишь досадной помехой. Его движения были текучими и точными — так горный житель чувствует вертикаль: для него пропасть за спиной была так же привычна, как для лесного охотника — ровная тропа под ногами. Это был молодой на’ви, на вид не старше двадцати пяти циклов. Для горца он был необычайно высок — почти вровень с Ка’нином, но сложен более сухо. Лицо его, красивое и словно высеченное из темного обсидиана, казалось абсолютно замкнутым. В его взгляде читалась уверенность того, кто однажды решил, чего стоит этот мир, и с тех пор ни разу не находил причин передумать. На подбородке белел свежий, едва затянувшийся шрам — след недавней схватки, признак того, что этот воин не привык обходить острые углы. Его снаряжение не имело ничего общего с церемониальным убранством. Два коротких клинка в потертых кожаных ножнах крепились к бедрам, за спиной висел лук, обмотанный жилами для прочности. Кожаные наручи и поножи потемнели от пота и копоти — это было оружие, которое работало каждый день. Он ступил на площадку так, словно это была его личная территория, не спрашивая разрешения и не замедляя шага. — Кунг’а, — едва слышно произнесла Сива’ра, не поворачивая головы. — Сын прошлого старшего воина, сейчас сам главный среди воинов Кери’ра. Из тех троих, кто лучше всех в клане правит икраном. Он был против нашего присутствия здесь. Говорит об этом громко, при всех, не таясь. Кунг’а остановился в самом центре площадки. Он обвел группу медленным, тяжелым взглядом. Его внимание на мгновение задержалось на Иллидане — вождь горцев явно пытался прощупать ту странную силу, что исходила от предводителя чужаков. Но затем он перевел взор на Ка’нина. И остановился. Двое воинов смежного возраста смотрели друг на друга в полной тишине. Кунг’а заговорил. Его голос был резким, как удар камня о камень. — Говорит, что видел ваши утренние танцы, — перевела Цахик, сохраняя бесстрастность. — Говорит, что для леса, где земля мягкая и деревья низкие, этого, может быть, и достаточно. Но для гор — нет. Она сделала крохотную паузу и добавила совсем тихо, только для своих: — Это приглашение. По-горному, как у них здесь принято. Прямо в лицо. Ка’нин не стал искать одобрения в глазах Иллидана. Он просто сделал шаг вперед, отделяясь от группы, и его движение было спокойным, почти будничным. Иллидан, наблюдавший за этим со стороны, отметил про себя: правильно. Ка’нин вырос за последние месяцы. Он понимал, что этот вызов адресован не лично ему, а всему лесному отряду, и отвечать на него нужно было здесь и сейчас, на этом раскаленном солнце граните. Иллидан знал, что Ка’нин не выиграет. Кунг’а провел на этом камне всю свою жизнь. Горный на’ви чувствовал рельеф площадки подошвами стоп так же естественно, как лесной житель чувствует упругость лианы. Это читалось в его расслабленных плечах, в том, как он распределял вес тела, учитывая наклон уступа. Но Ка’нин был дисциплинирован, его разум был холоден, и он не собирался ломаться под тяжестью чужого взгляда. Они разошлись на пять шагов. Правила были ясны без слов: только тело, никакой стали, никакой магии. Короткие клинки Кунг’а остались в ножнах, луки были отложены в сторону. Количество зрителей на мостиках и уступах над ними удвоилось — весть о схватке притянула даже тех, кто мгновение назад был занят починкой сбруи или разделкой мяса. Кунг’а не спешил. Он явно обладал тем сортом высокомерия, который позволяет дать противнику первый ход, чтобы изучить его. Ка’нин принял этот дар. Он двинулся вперед, но не в привычной для лесного охотника высокой стойке, а низко, почти стелясь по камню, адаптируя свою технику под открытое пространство. Кунг’а едва заметно повел ухом, корректируя свою позицию. В его глазах промелькнул интерес. Бой взорвался серией молниеносных движений. Горный воин был быстрым — пугающе быстрым. Он не просто атаковал, он использовал всё доступное пространство. Кунг’а сделал резкий выпад, затем шаг в сторону края, где камень уходил чуть выше, и оттуда обрушил удар сверху вниз. Рельеф был его союзником: он использовал каждую неровность площадки как трамплин или опору, делая это автоматически, не задумываясь. Первый удар пришелся Ка’нину в плечо — блок был выставлен вовремя, но мощь горного воина, усиленная инерцией прыжка, заставила лесного охотника пошатнуться. Второй удар, в корпус, Ка’нин пропустил, едва успев сместиться, чтобы удар не стал сокрушительным. Но Ка’нин не сдавался. Поняв, что в знании рельефа ему не сравниться с хозяином гор, он переключился на то, чему его учил Иллидан: чтение ритма. Кунг’а сражался паттернами — серия стремительных ударов, короткая пауза для оценки, резкий рывок. На третьем цикле Ка’нин поймал эту паузу. В тот миг, когда Кунг’а уже заносил руку для следующего выпада, Ка’нин не отступил, а рванулся навстречу. Он ушел под локоть горного воина и нанес короткий, жесткий удар в ребра. Звук удара — глухой, как треск сухого дерева — разнесся над пропастью. Кунг’а, явно не ожидавший такой прыти от «пешехода», отшатнулся на два шага, тяжело выдохнув. На несколько секунд наступила полная тишина. Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. В глазах Кунг’а не было злости. Он замер, словно заново пересчитывая шансы, пересматривая свои убеждения о том, на что способны те, кто пришел снизу. Затем Кунг’а продолжил, но теперь — по-настоящему серьезно. Паузы исчезли. Он обрушился на Ка’нина градом ударов, не давая времени на маневр. Ка’нин пропустил еще два выпада; один, пришедшийся в скулу, заставил его голову дернуться, но он устоял. Бой закончился быстро: Кунг’а, поймав момент, когда Ка’нин перенес вес для контратаки, резким подсекающим движением вывел его из равновесия на невысоком уступе. Ка’нин не удержался и упал на одно колено, упираясь рукой в шершавый гранит. Кунг’а замер, удержав себя от рывка. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он медленно протянул Ка’нину руку. На его лице не было улыбки, лишь суровая сосредоточенность. Ка’нин принял руку и поднялся, не отводя взгляда. Наблюдатели на верхних ярусах молчали. Тишину нарушил голос одного из старших воинов, стоявшего на мостике. Он бросил короткую фразу, обращаясь к товарищам. — Говорит, что лесной не побежал, — вполголоса перевела Сива’ра. — И не искал спасения у края. Это просто наблюдение, не жди похвалы. Но для них признать, что кто-то твердо стоит на ногах, — это уже победа. Кунг’а медленно повернулся к остальной группе Иллидана. Его взгляд скользнул по Нира’и, по Ави’ре и, наконец, остановился на Тсе’ло. Тот стоял спокойно, скрестив руки на груди, и в его позе было нечто такое, что заставило Кунг’а прищуриться. Горный воин явно искал следующего. Тсе’ло был массивен даже по меркам лесных жителей, а здесь, среди поджарых и сухих горцев, он казался медлительным камнем, волей случая оказавшимся на пути ветра. Кунг’а не выдавал своих мыслей вслух, но его поза — чуть более расслабленная, чем в бою с Ка’нином, — выдавала его мысли. Он смотрел на Тсе’ло как на досадную задержку перед чем-то более важным. Его плечи были опущены, а хвост лениво замер; он явно считал, что этот поединок закончится быстрее, чем икран успеет взмахнуть крыльями. — Как говорил мой дед, — с этими словами Тсе’ло медленно занял центр площадки. — Я бью два раза: один — по голове, второй — по крышке гроба! Он не стал копировать стойку Ка’нина и даже не пытался воспроизвести то, чему их учил Иллидан. Он встал ниже, расставив ноги на добрых три локтя, прочно вцепившись пальцами в неровности гранита. Иллидан, наблюдавший за ним, едва заметно прищурился: Тсе’ло перестал пытаться быть быстрым. Он адаптировал технику под свой вес, превращая массу в фундамент. Первые секунды Кунг’а просто проверял почву. Он метнулся вправо и нанес молниеносный боковой удар, рассчитывая, что лесной житель не успеет среагировать. Тсе’ло и не пытался уйти. Он просто выставил блок — тяжелый, короткий, встречный. В момент столкновения раздался сухой звук, будто столкнулись два массивных ствола дерева. Кунг’а отлетел назад на два шага, прижимая локоть к телу. Его кисть задрожала — рука онемела от сокрушительной силы, с которой Тсе’ло встретил его выпад. Горный воин замер, глядя сначала на свою руку, потом — на неподвижную фигуру противника. Снисхождение исчезло, сменившись холодной расчетливостью. На узком каменном уступе тяжелый, не желающий двигаться враг — это была задача, к которой Кунг’а не привык. Он попытался использовать проверенный метод: резким толчком в плечо вывести Тсе’ло из равновесия, чтобы затем сбить его с ног. Но Тсе’ло стоял, как вросшая в землю скала. Второй толчок, усиленный всем весом горца, не дал результата — лесной воин лишь слегка повел плечом, поглощая инерцию. Кунг’а понял: сдвинуть этого на’ви физической силой невозможно. Тогда Тсе’ло атаковал сам. Это движение было медленным по сравнению с молниеносными прыжками Кунг’а, но в нем была мощь горного обвала. Тсе’ло развернул корпус, вкладывая в удар каждую мышцу спины и бедер. Кунг’а успел выставить обе руки на блок, но сила столкновения была такой, что его буквально отшвырнуло назад к краю площадки. Он устоял на ногах лишь чудом, задыхаясь от удара, прошедшего сквозь защиту. Зрители на мостиках мгновенно притихли. Один из старых воинов что-то негромко произнес на горном наречии. Сива’ра не стала переводить, но по тому, как развернулись её уши, Иллидан понял — слова были весомыми. Теперь Кунг’а работал всерьез. Он превратился в размытую тень, атакуя Тсе’ло со всех сторон, используя каждый выступ и неровность рельефа. Он наносил короткие, жалящие удары по ногам, по корпусу, пытаясь измотать лесного гиганта. Тсе’ло принимал удары, его кожа покрывалась синяками, но он не отступал ни на пядь. Каждый раз, когда Кунг’а думал, что равновесие нарушено, Тсе’ло находил новую точку опоры. Наступил финал. Кунг’а, решив закончить бой одним рывком, совершил свой коронный прыжок с возвышения — он взлетел вверх, рассчитывая обрушить всю свою ярость на противника сверху. Горные на’ви на мостиках затаили дыхание. Но Тсе’ло не стал уклоняться. Он принял удар на плечи, едва заметно присев, и в тот миг, когда ноги Кунг’а коснулись земли, его ладонь, огромная и жесткая, как тиски, сомкнулась на предплечье горного воина. Кунг’а дернулся раз, другой, пытаясь вырваться, но хватка была мертвой. Тсе’ло просто держал его, глядя прямо перед собой. Через несколько ударов сердца Кунг’а перестал бороться. Он замер, признавая, что пойман. Это был конец, достаточно очевидный для любого наблюдателя — лишенный мобильности, Кунг’а не имел никаких шансов против здоровяка. На площадке воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая только свистом ветра в ущелье. Тсе’ло разжал пальцы. Кунг’а медленно отступил, растирая запястье. На его лице не было ни ярости, ни тени унижения — лишь глубокая, сосредоточенная работа мысли. Он долго смотрел на Тсе’ло, словно видел его впервые, а затем, не сказав ни слова и не предложив рукопожатия, развернулся и ушел вверх по лестнице. В его молчании было больше уважения, чем в любом ритуальном жесте. Толпа наблюдателей начала медленно расходиться, по ярусам поплыл тихий говор. Один из старейшин, задержавшись на краю мостика, посмотрел на Тсе’ло и бросил короткую фразу. — Он сказал: «Гора не та, что высокая. Гора та, что не двигается», — тихо произнесла Сива’ра. — Для нашего клана это самое высокое признание воина, не рожденного в горах. Тсе’ло услышал перевод, но не ответил. Он лишь тяжело выдохнул, и его массивные плечи чуть опустились — не от усталости, а от того, что невидимый груз, который он нес на себе с момента прибытия, наконец стал немного легче. *** Вечер принес с собой резкое падение температуры, характерное для высокогорья. Группа расположилась под навесом, переваривая события дня, а Сива’ра, прихватив пустую флягу из кожи ангацика, направилась к желобу. Путь вел на пару десятков шагов выше по тропе, туда, где из трещины в скале выбивался тонкий ручей. Тан’хи оказался там раньше. Он стоял спиной к тропе, и его высокая фигура почти сливалась с темным гранитом в сгущающихся сумерках. На Пандоре сорок лет — долгий срок (*прим. автора - год на Пандоре - в два раза дольше стандартного земного), но он не стирает привычку узнавать походку или наклон головы. Увидев его, Сива’ра замерла. Тело сработало быстрее мысли: один короткий шаг назад, в глубокую тень выступа, — чистый рефлекс, желание скрыться, пока не стало поздно. Сердце толкнуло кровь в виски. Секунду она стояла неподвижно, слушая свист ветра, а затем приняла решение. Медленно, с усилием, она сделала шаг обратно на свет. Это был не просто жест — пересилив изначальный импульс, она сознательно выбрала больше не прятаться. Тан’хи повернулся медленно, без удивления, словно всё это время чувствовал её взгляд кожей. Несколько секунд они просто стояли друг напротив друга. Единственным звуком в этой тишине было мерное журчание воды, бегущей по камню. — Пришла за водой, — наконец произнес он. В его голосе не было вопроса. Это была сухая констатация факта, за которой скрывалась попытка нащупать опору в разговоре, к которому ни один из них не был готов. Тан’хи просто выигрывал время. — Да, — ответила Сива’ра, так же коротко. Наступила еще одна пауза, тяжелая, как вес взрослого палулукана. — Тогда — набирай, — бросил Тан’хи. Он отошел в сторону, освобождая место у струи, но не ушел. Он остался стоять в паре шагов, глядя не на неё, а куда-то вдаль, на огни деревни, зажигающиеся над их головами. Это молчаливое присутствие давило сильнее любых слов. Сива’ра подошла к желобу и подставила горлышко фляги под холодную воду, чувствуя, как брызги обжигают пальцы. Фляга наполнялась медленно. Тонкая струя воды с тихим плеском ударялась о кожаное дно, и этот звук казался Сива’ре оглушительным в неподвижном вечернем воздухе. Тан’хи стоял совсем рядом — на расстоянии двух-трех шагов, — и она чувствовала исходящее от него тепло, смешанное с запахом выделанной кожи и икраньего пота. Сорок лет. В памяти Сива’ры всё еще жил тот молодой наездник, который когда-то, смеясь, учил её ловить восходящие потоки на самом краю парящего острова. Но разумный, стоящий рядом сейчас, был сделан из совсем другого материала. Лицо осталось тем же, но оно словно затвердело, превратившись в посмертную маску из темного дерева. Этот Тан’хи был “тяжёлым”. Не той тяжестью, что пугает, а той, что обретается годами ответственности, когда каждое решение весит больше тулкуна. Он слишком много нёс на своих плечах. — Ты постарела, — произнес он неожиданно. Сива’ра вздрогнула, но не от обиды. В его голосе не было ни капли желания оскорбить или задеть. Это была сухая констатация факта, как если бы он сказал, что скала стала более выветренной. Она подняла на него взгляд, скользнув по глубоким морщинам у глаз и седым прядям в его косе. — Ты тоже, — ответила она спокойно. — Больше меня. Уголок его губ едва заметно дрогнул — не улыбка, но тень движения, признак того, что слова попали в цель. — Сорок лет в лесу, — Тан’хи перевел взгляд на темнеющий горизонт. — Жалела? — Нет, — ответила Сива’ра сразу, без тени колебания. Это была правда, которую она выстрадала и приняла давным-давно. Тан’хи молчал несколько вдохов, прежде чем произнести: — А я жалел. Он сказал это просто, без надрыва или интонации самопожертвования. Так называют примету на тропе или сообщают о направлении ветра. Но для Сива’ры эти слова стали ударом под дых. Она ожидала чего угодно: холодного безразличия, официального тона вождя, разговоров о политике кланов. Но не этой внезапной, голой честности. Она не знала, что с ней делать, как её принять. — Зачем ты это говоришь? — спросила она, и её голос против воли дрогнул. — Потому что это правда, — Тан’хи наконец посмотрел ей прямо в глаза. — Ты всегда любила правду, Сива’ра. В этот момент она узнала его окончательно. Это был именно тот Тан’хи, которого она помнила. Он никогда не умел украшать действительность, никогда не выбирал слова, которые звучали бы легче или приятнее. Эта его черта была тем, что она в нем любила, тем, что когда-то сделало их жизнь невыносимой, и тем, чего ей подсознательно не хватало все эти сорок зим, хотя она никогда не осмеливалась назвать это чувство по имени. Вода начала переливаться через край фляги. Сива’ра опомнилась, заткнула горлышко пробкой и медленно выпрямилась. Тяжесть фляги приятно оттягивала руку. — На’ви, которые со мной, — хорошие, — сказала она, глядя на него снизу вверх. — И он тоже? — Тан’хи не стал уточнять имя. Было ясно, о ком речь. — Иллидан… его сложно понять так сразу, — Сива’ра подбирала слова осторожно. — Он глубже, чем кажется на первый взгляд. — Я видел его сегодня, — Тан’хи чуть сузил глаза. — Как он готовил своих лесных охотников. Он замолчал, словно заново проигрывая ту сцену в голове. — Я понял достаточно. Сива’ра кивнула, собираясь уйти. Она уже сделала пару шагов по тропе вниз, когда его голос настиг её в спину: — Завтра поговорим о деле. Она остановилась и обернулась, удивленно приподняв брови. — О деле? — Я хочу знать больше о мертвых зонах, — Тан’хи сложил руки на груди, снова принимая вид вождя клана Кери’ра. — И о том, что именно ты задумала, приведя их сюда. Завтра. Сива’ра медленно пошла к нижней террасе. В груди было странное ощущение, будто в застоявшемся воздухе прошла первая гроза. Это не было примирением, и уж точно не было объяснением за все прошлые годы. Но это была их первая настоящая встреча, и настоящий разговор наедине за сорок лет. Она вернулась на террасу, когда тени окончательно поглотили уступы, а воздух стал настолько холодным, что каждое дыхание превращалось в густое облако пара. Иллидан, сидевший у самого края, заметил перемену сразу. Дело было не в походке и не в том, как она держала фляги — что-то плотное, годами копившееся в её осанке, словно сдвинулось с места. Тяжесть не исчезла, но её центр тяжести стал иным. Он не стал спрашивать. В тишине ночного лагеря такие вопросы весили бы слишком много. Она молча поставила воду и занялась своими делами, не поднимая глаз. Позже, когда Тсе’ло и Ка’нин уже забылись тяжелым сном, а Ави’ра затихла, свернувшись клубком, Сива’ра сама подошла к Иллидану. Она села рядом, глядя в бездну под их ногами, где клубился ночной туман. — Завтра он хочет говорить о деле, — произнесла она едва слышно. — Хорошо, — отозвался Иллидан. Она замолчала на несколько долгих мгновений, перебирая пальцами край кожаного ремешка. — Он не изменился, — добавила она, и в её голосе послышалось странное эхо прошлого. — Совсем. Просто стал тем, кем всегда собирался быть. Она поднялась и, не дожидаясь ответа, ушла под навес. Иллидан остался один, глядя на темную громаду деревни, рассыпавшуюся огнями по вертикали скал. Сорок лет — долгий срок, чтобы нести в себе недосказанные слова. Но его больше занимало другое. Если Тан’хи назначил встречу «о деле» сейчас, значит, решение пустить их дальше было принято им раньше, чем истекли три обещанных дня. Он наблюдал, он взвешивал и он выбрал. *** На второй день пребывания в Кери’ра Грум начал ощущать на себе все тяготы горной жизни. Палулукан не жаловался — его природа не знала жалости к себе, — но он скучал по-своему, по-звериному. В этом мире камня и вертикальных лестниц всё было слишком тесным. Здесь не было мягкого подлеска, где можно бесшумно скользить часами, не было бесконечного горизонта крон. Только холодный гранит под когтями и резкие порывы ветра. Икраны, гнездящиеся на верхних ярусах, при его появлении неизменно раздували гребни и издавали яростный клекот, видя в нем лишь наземного захватчика. Взрослые на’ви обходили его по широкой дуге, держа руку на рукояти ножа. Для существа, чей разум стремительно менялся под влиянием связи с Иллиданом, такая изоляция была утомительной. Дети появились сами. Утром второго дня, пока отряд занимался на площадке, Грум остался на нижней террасе, растянувшись на самом краю уступа. Его хвост лениво свисал в бездну, а четыре верхних уха улавливали каждый шорох наверху. В десяти шагах над ним, на узком выступе скалы, притаились четверо маленьких горцев. Среди них был и тот вчерашний мальчик, но инициативу проявил не он, а его приятель помладше — поджарый сорванец с исцарапанными коленями. Грум почувствовал их задолго до того, как они решились на движение. Одно его ухо развернулось на несколько градусов в сторону детей, но сам он остался неподвижен, напоминая кусок черного обсидиана. Вдруг сверху что-то прилетело. Маленький, подсохший кусок вяленого мяса теби со стуком ударился о камень в паре локтей от передней лапы зверя. Грум медленно, с достоинством, повернул голову. Он посмотрел на подношение, затем перевел взгляд на детей. Те замерли, вцепившись пальцами в край своего уступа. Палулукан придвинулся, шумно втянул ноздрями воздух — пахло солью и дымом — и аккуратно слизнул угощение. Наверху произошло молчаливое шевеление. Дети переглянулись, их глаза округлились от смеси восторга и ужаса. Они только что покормили смерть, и смерть не откусила им руки. Второй кусок — на этот раз побольше — упал гораздо точнее, прямо между мощных когтистых лап. Грум не стал медлить и снова принял дар. Иллидан, находившийся на середине тренировочного цикла, внезапно замер. Через связь до него дошел странный образ: не ярость боя и не бдительность часового, а некое спокойное, почти философское раздумье. Он обернулся и посмотрел вниз, на нижнюю террасу. Картина «кормления хищника» была видна ему как на ладони. Он почувствовал, как Грум примирился с этой новой забавой, находя в ней свой прагматичный интерес и способ скоротать время в этой тесноте. — Пусть, — негромко произнес Иллидан, возвращаясь к спаррингу. Если дети клана Кери’ра перестанут видеть в его звере монстра, это сделает для их миссии больше, чем сотня отточенных ударов копьем. К середине дня у Грума образовался круг из пяти постоянных поставщиков и одного настойчивого претендента. Система, возникшая из случайного броска мяса, к полудню обрела четкие очертания. Организацию взял на себя тот самый мальчик из прохода — крепкий подросток лет двенадцати по имени Ке’у. Его статус был неоспорим: он был старшим и, что важнее, именно он первым протянул ладонь хищнику, не побоявшись “гнева Эйвы”. Ке’у быстро навел порядок. Теперь дети не бросали еду как попало; он лично проверял подношения и распределял очередность. Тот, кто принес лучший кусок вяленой плоти или сочный корень, получал право подойти ближе — на расстояние пяти-шести длинных шагов. Грум принимал эту дань с достоинством древнего божества, которое милостиво позволяет смертным служить себе. Палулукан не делал попыток приблизиться к детям первым — он ждал, пока они сами придут на его территорию. Если кусок был слишком мал или пах заветренным жиром, Грум просто отворачивал массивную морду в сторону. Дети читали этот жест однозначно: «не то». Ке’у сурово кивал, и незадачливый поставщик бежал обратно к нишам, чтобы выменять у взрослых что-то более достойное внимания лесного зверя. Иллидан, прервавшись на глоток воды, прислушался к связи. От палулукана исходила волна спокойствия, в которой отчетливо ощущалось самодовольство, почти граничащее с наглостью. Зверь явно наслаждался ролью, которую ему навязали. В какой-то момент от группы детей отделилась совсем маленькая девочка, ростом не выше колена взрослого воина. У нее не было с собой еды. Двигаясь медленно, она подошла к самому носу хищника и протянула крохотную ладошку. Ке’у замер, готовый в любой момент броситься на помощь, но Грум лишь приоткрыл один желтый глаз. Хищник шумно втянул воздух, обдав пальцы ребенка горячим паром из ноздрей. Он позволил ей коснуться своего мокрого, кожаного носа. Девочка замерла, её глаза расширились от восторга, а уши мелко затрепетали. Грум терпел ровно три секунды — время, которое он, очевидно, посчитал достаточным для знакомства. Затем он мягко, но решительно отвернул голову, показывая, что аудиенция закончена. Иллидан наблюдал за этой сценой, прислонившись к скале. Взрослые охотники Кери’ра, проходившие мимо, замедляли шаг, глядя на эту невероятную картину с нескрываемым замешательством. — Палулукан, собирающий налог с горного клана, — негромко произнес Иллидан. Он понимал, что пока вожди ведут споры о политике и старых обидах, внизу, на продуваемой ветрами террасе, происходит нечто более важное. Мост между лесом и горами строился не из камня и не из клятв. Он строился из детского любопытства и терпения зверя, который нашел себе новую стаю. *** К концу дня ситуация на нижней террасе перестала быть секретом для клана. В Кери’ра, где каждый мостик просматривается с трех точек, а любой шаг отдается эхом в соседних нишах, скрыть что-либо невозможно. Несколько родителей, чьи дети были замечены в опасной близости к «черной смерти», пытались наложить строгий запрет. Но это лишь превратило кормление Грума в своего рода состязание: дети гор всегда были маленькими, быстрыми и знали каждый потайной лаз в скалах лучше любого воина. Они точно вычисляли, где палулукан будет отдыхать в следующие полчаса, и оказывались там раньше своих опекунов. Главной проблемой для взрослых стало то, что они не могли найти повод для наказания. Формально ничего дурного не происходило. Зверь не проявлял агрессии, не скалился и не делал попыток охотиться на молодняк. Он даже не приближался к ним — дети сами искали его общества. Единственный случай прямого контакта длился три удара сердца и не оставил на девочке ни царапины. Правила клана, оттачивавшиеся поколениями, просто не предполагали такой ситуации, а потому не содержали запрета на «содержание палулукана в качестве объекта детского обожания». Двое зрелых охотников Кери’ра замерли на пролете лестницы, ведущей к нижнему уровню. Они молча наблюдали, как Грум с безмятежным видом растянулся на граните, а Ке’у, мальчик-организатор, что-то вполголоса внушал той самой маленькой девочке — судя по серьезному лицу ребенка, речь шла о правилах подношения мяса. Один из охотников, поправив лук за плечом, негромко произнес фразу своему товарищу. Сива’ра, стоявшая неподалеку с Иллиданом, перевела с абсолютно бесстрастным лицом: — Он говорит: «Этот зверь — умный. А это гораздо опаснее». Иллидан посмотрел на Грума. Палулукан в этот момент лениво сощурил желтый глаз и уставился в сторону облачной гряды над пропастью. Его вид выражал полное неведение — он казался существом, которое понятия не имеет о существовании каких-либо правил, иерархий или планов, а просто наслаждается вечерним солнцем. Иллидан не улыбнулся — его лицо осталось таким же суровым, как и всегда. Но глубоко внутри, там, где тянулась тонкая незримая нить связи, он почувствовал идущее от зверя ровное, довольное тепло. Оно было осязаемым, как свет очага в холодную горную ночь. В этот день им так и не удалось поговорить о исходящей от людей угрозы - Тан’хи через посыльного передал, что нужно еще время. Тем не менее, день завершался с четким ощущением того, что их дипломатические потуги и на этот раз увенчались пусть небольшим, но значимым успехом. *** Поддержка дело добровольное, если захотите - добро пожаловать на https://boosty.to/stonegriffin/. Это необязательно, здесь работа в любом случае будет выложена полностью)