Иллидан: Тень Эйвы

Утро следующего дня застало группу в уже привычном ритме. Туман, густой и влажный, скрывал бездну под нижней террасой, превращая мир в изолированный каменный остров, плывущий в сером мареве. Пропасть не была видна, но она заявляла о себе звуком: ветер в глубокой расщелине гудел низко и утробно, совсем не так, как на открытых лесных полянах. Иллидан стоял у самого края, давая мышцам остыть после тренировки. Капли росы осели на его коже, смешиваясь с потом. Он смотрел вниз, слушая этот гул, когда сверху послышался сухой стук когтей по камню. Горный воин — рослый на’ви с глубокими морщинами на переносице, явно старше Кунг’а — спустился по отвесной лестнице без лишней спешки. Он не стал заходить в центр площадки, остановившись у самого края, словно не желал тратить лишних шагов на чужаков. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Иллидану и задержался на Цахик. Он произнес несколько отрывистых фраз на горном диалекте. Голос его был сухим, как треск ломающейся ветви. Сива’ра слушала молча, лишь один раз коротко кивнув в знак понимания. Не дожидаясь ответа и не прощаясь, воин развернулся и исчез на лестнице так же внезапно, как и появился. Прошло три удара сердца — и только затихающее эхо шагов напоминало о его визите. Группа замерла. Ка’нин и Тсе’ло переглянулись, ожидая слов Сива’ры. Она медленно повернулась к Иллидану. — Охота, — сказала она. Голос её был ровным, но в нем чувствовалось напряжение натянутой тетивы. — Завтра, когда солнце коснется пиков. Мы идем в составе их группы. Она сделала паузу, обводя взглядом воинов. — Это испытание. Они ждут, что мы не справимся. Никто не спросил, что именно это означает. В горах «не справиться» могло значить что угодно: от позорного возвращения с пустыми руками до падения в пропасть, о которой так настойчиво напоминал ветер. — Горная охота ведется с воздуха, — добавила Сива’ра тише, подходя ближе к Иллидану. — В этом их сила. Наездники икранов видят добычу сверху, загоняют её в теснины и берут там, где зверю некуда деться. Пешком здесь не охотятся. Это не принято. Она замолчала, и в этой тишине её последние слова прозвучали особенно веско: — А то, что здесь не принято, считается невозможным. Иллидан перевел взгляд на туман, скрывавший скалы. Его лицо осталось непроницаемым, но в глубине глаз промелькнул холодный блеск. — Хорошо, — коротко отозвался он. Если горцы считали, что отсутствие крыльев делает на’ви беспомощным, значит, пришло время показать им, насколько они ошибаются. Голос Сива’ры звучал негромко, но отчетливо, перекрывая гул ветра в расщелине. Группа сгрудилась вокруг неё, инстинктивно ловя каждое слово. Иллидан слушал, не сводя глаз со своих воинов — он следил за тем, как информация оседает в их сознании, как страх или неуверенность (если они были) превращаются в рабочий расчет. — Наша цель — укхарь. Штормовые звери, — начала Цахик. — В плечах они шире лесного нантанга, а лапы короче, но мощнее — вся сила уходит в когти, которыми они намертво вцепляются в вертикальный камень. Они живут там, куда икрану не добраться: в глубоких трещинах и на карнизах шириной в полтора-два локтя. Крыльям там слишком тесно. Она сделала паузу, давая им представить эту тень, скользящую по отвесным кручам. — Обычно горцы работают так: наездники икранов пугают зверя сверху, загоняя его в узкие теснины, где он теряет маневренность. Там, внизу, его ждут пешие стрелки. Наша роль в их глазах — вспомогательная. Нас ставят на перехват, просто чтобы мы не давали дичи уйти в сторону, пока наездники делают основную работу. Мы для них — живой забор, не более. Иллидан понимал масштаб проблемы лучше остальных. В лесу земля была союзником — мягкий перегной, пружинящие корни, густая листва, скрывающая следы. Здесь земля была врагом. Штормовой зверь не ломает веток и не приминает траву. Его следы — это едва заметные царапины на кварце, его запах уносится ледяным ветром за мгновения. То, что годами оттачивалось в тени деревьев, на голом камне могло оказаться бесполезным грузом. — Сколько их будет? — негромко спросил Ка’нин, глядя на Иллидана. — Восемь наездников. Четыре пеших загонщика, — ответила Сива’ра, даже не поворачивая головы. Ка’нин коротко кивнул. Его губы беззвучно зашевелились — он уже расставлял фигуры на воображаемой тактической карте, прикидывая плотность их цепи. Нира’и не проронила ни слова, но Иллидан заметил, как её пальцы привычным, почти неосознанным движением скользнули по бедру, проверяя, легко ли выходит нож. Это было движение мастера, который доверяет своему оружию больше, чем собственным предчувствиям. Тсе’ло задрал голову, вглядываясь в скальную стену, уходящую в облака. Он прикидывал углы и выступы, словно примеряя на себя тяжесть собственного тела в условиях отвесного подъема. Ави’ра же, напротив, опустилась на корточки. Она коснулась кончиками пальцев холодного серого гранита у своих стоп, изучая текстуру, пористость, наклон. Иллидан понял: для неё охота уже началась. Нужно было научиться понимать этот новый, жесткий язык скал, прежде чем первая стрела сорвется с тетивы в разреженном горном воздухе. Весь остаток дня прошел в непривычном для группы режиме. Вместо привычных спаррингов и отработки ударов на террасе, воины рассредоточились по доступным уступам, вглядываясь в окружающие пики и изучая повадки местных зверей. Ка’нин расспрашивал молодых горцев о привычках укхаря, Тсе’ло наблюдал за полетом икранов, пытаясь понять, как именно они загоняют дичь в теснины. Мир вокруг них менял свои очертания: из величественного фона горы превращались в поле боя, где каждый выступ имел значение. К вечеру, когда тени от скал вытянулись на сотни шагов, накрывая деревню холодным покрывалом, Иллидан взял с собой Ави’ру. Они направились к окраине, туда, где рукотворные мостики Кери’ра уступали место дикому, нетронутому камню. Они шли вдоль самого нижнего края, где широкая терраса сужалась, переходя в отвесную скальную стену. Ави’ра вела. Она двигалась осторожно, почти бесшумно, то и дело останавливаясь и прижимая ладонь к серой поверхности гранита. Иллидан следовал за ней на расстоянии пары шагов, не мешая ей «слушать» среду. — Здесь камень другой, — негромко произнесла она, остановившись у выступа. — Пористый, с мелкими дырами. — И что это значит для нас? — спросил Иллидан. — Звук другой, — Ави’ра слегка постучала костяшками пальцев по камню. — Он гулкий. Если укхарь побежит по такому участку, его когти будут звучать суше и громче, чем на гладких плитах. Мы услышим его задолго до того, как увидим. Они подошли к глубокой вертикальной расщелине, уходившей вглубь массива на добрых десять шагов. Ави’ра наклонилась над провалом, изучая слои камня. Иллидан же позволил своему восприятию скользнуть глубже. Через сеть он почувствовал едва уловимый отголосок того, что когда-то было здесь: камень хранил память о воде. Много циклов назад здесь шумели сезонные потоки. Любой зверь, ищущий влагу, инстинктивно знал это место. Иллидан не стал говорить об этом вслух. Он просто сохранил это знание, вплетая его в общую картину их будущей охоты. Уже на обратном пути, когда они начали подъем по узкой лестнице, вырубленной в скале, Ави’ра внезапно замерла. Она повернула голову, вглядываясь в противоположную стену ущелья, подсвеченную уходящим солнцем. — Там, — она указала пальцем на узкий карниз в тридцати шагах выше. — Что ты видишь? — Иллидан проследил за её жестом. — Следы. Глубокие борозды от когтей. Они старые, забитые пылью, но они есть. Это их тропа. Иллидан присмотрелся и действительно различил характерные отметины на камне. Он перевел взгляд на Ави’ру. Она еще не видела живого укхаря, не знала вкуса его крови, но горы уже начали раскрывать перед ней свои секреты. Она читала этот ландшафт так, словно родилась среди пиков, а не в тени гигантских деревьев. — Завтра, — коротко произнес Иллидан. Впереди был следующий день, который должен был показать, насколько верными оказались их догадки. Ночь отступила неохотно, оставив после себя ледяную синеву и кусачий ветер. На верхних площадках Кери’ра жизнь закипела еще до того, как первый луч солнца ударил в пики. Это был хаос, подчиненный строгому порядку: наездники выводили икранов из глубоких скальных ниш, звери переступали когтистыми лапами, высекая искры из гранита, и громко щелкали клювами, прочищая дыхательные пути. Воздух здесь был пропитан резким запахом — смесью мускуса, застарелого пота и той особенной, разреженной чистоты, которая бывает только на высоте пяти сотен локтей над лесом. Горные охотники поглядывали на группу Иллидана с тем сортом равнодушного снисхождения, которое обычно приберегают для детей, решивших поиграть во взрослые игры. В их глазах не было открытой злобы, только спокойная уверенность в том, что «пешеходы» очень скоро станут обузой. Это безразличие давило сильнее, чем любая угроза. Старший охотник — на’ви лет пятидесяти с лицом, напоминающим изрезанное эрозией русло пересохшего потока, — обходил площадку. Каждый шрам на его теле выглядел не как случайная отметина, а как честно заработанный трофей. Проходя мимо лесных, он на мгновение замедлил шаг. Его взгляд, острый и холодный, задержался на Нира’и, оценивая хватку её пальцев на луке, а затем переместился на Ави’ру, которая стояла, закрыв глаза и словно впитывая вибрации скалы. Старик ничего не сказал, лишь едва заметно дернул ухом и ушел к своим наездникам. Кунг’а тоже был здесь. Он не входил в состав охотничьей группы, оставаясь лишь наблюдателем. Он стоял у стены, скрестив мощные руки на груди, и его фигура казалась частью самого камня. Иллидан поймал его взгляд. Кунг’а пришел сюда не из праздного любопытства. Он хотел увидеть либо их окончательный позор, либо нечто такое, что заставит его снова пересмотреть свои взгляды на мир. Оба исхода интересовали его одинаково остро. — Пора, — негромко произнес Иллидан. В этот момент икраны начали взлет. Это не было похоже на плавный старт лесных птиц. Здесь, в разреженном воздухе, взлет был агрессивным: мощные удары кожистых крыльев рождали инфразвуковые толчки, которые физически били в грудь, выбивая воздух из легких. Несколько икранов пронеслись всего в паре локтей над головами лесных. Тсе’ло инстинктивно присел, втягивая голову в плечи — чистый рефлекс существа, не привыкшего к такой близости небесных хищников. Ка’нин устоял, лишь сильнее сжав древко копья. Нира’и провожала их взглядом, и Иллидан видел, как она мысленно высчитывает траектории и время, которое потребуется стреле, чтобы догнать такую цель. Когда хлопанье крыльев затихло вдали, пешая часть группы выдвинулась следом. Тропа, начинавшаяся сразу за краем площадки, была издевательски узкой — не шире плеч взрослого на’ви. Она уходила почти вертикально вверх, змеясь по отвесной стене. Здесь не было ни поручней, ни страховки, только голый камень и бесконечная пустота слева. Подъем продолжался уже не одну сотню шагов. Тропа вилась по отвесной стене серпантином, то сужаясь до ширины ладони, то расширяясь на пару локтей. Там, где гранит становился совсем гладким, в скалу были вбиты колья с толстыми веревочными перилами из волокон лиан. Горные загонщики шли первыми — легко, почти не глядя под ноги, с той небрежной уверенностью, которая дается только годами жизни на вертикали. Для них этот путь был не сложнее прогулки по ровному берегу. Ка’нин шел вторым, вплотную за горцами; он держал темп, хотя его дыхание стало более глубоким. Тсе’ло двигался следом — его шаги были тяжелее, он ставил стопу основательно, словно вминаясь в камень. Нира’и постоянно сканировала взглядом выступы над головой, а Ави’ра, напротив, не отрывалась от того, что лежало под ногами. Иллидан замыкал строй, контролируя состояние каждого. Внезапно Ави’ра замедлилась. Её рука взметнулась вверх в коротком, резком жесте. Группа замерла мгновенно — лесной рефлекс сработал безупречно. Горные на’ви, не заметив сигнала, ушли вперед еще на десяток шагов, прежде чем один из них обернулся. Иллидан подошел к Ави’ре. Она опустилась на колено у самого края тропы и указала на едва заметные царапины на кварцевой жиле. Затем её тонкие пальцы коснулись узкой трещины в скале на уровне груди. Там, зацепившись за острый край, дрожало на ветру несколько волокон темно-серой шерсти. Укхарь проходил здесь. Совсем недавно — иначе порывистый горный ветер давно бы унес эту улику в бездну. Один из горных загонщиков вернулся. На его лице читалось раздражение: задержка пешей группы ломала график синхронизации с наездниками. Он смерил Ави’ру недовольным взглядом, но когда проследил за её жестом, выражение его лица изменилось. Он подошел ближе, почти вплотную к скале, и долго всматривался в серые ворсинки. Горный что-то отрывисто спросил, глядя на лесную девушку с нескрываемым сомнением. Сива’ра перевела шепотом: — Хочет знать, почему ты думаешь, что след свежий. Ави’ра не подняла головы, её голос был тихим: — Шерсть еще пахнет штормовым зверем. Горько, как придавленный мох. За ночь ветер бы выветрил этот запах. Значит — это случилось сегодня на рассвете. Горец замолчал, глядя на неё уже иначе. Прошло несколько секунд, прежде чем он развернулся и возобновил движение. Но теперь он шел медленнее, постоянно оглядываясь через плечо и проверяя, не заметила ли лесная гостья чего-то еще. Иллидан коснулся камня рукой. Через сеть до него дошел слабый, едва различимый отголосок — глубоко под скалой, там, где выживали лишь самые стойкие лишайники, сохранился след теплового слепка. Зверь действительно был здесь в сумерках, прижимаясь к камню, чтобы сохранить крохи тепла перед утренним выходом. Иллидан не стал делиться этим. Он поднял взгляд выше, туда, где расщелина уходила под массивный скальный навес локтей на сто выше по склону. Сеть подтверждала: там было логово. — Идем, — скомандовал он. Спустя несколько сотен шагов, именно там, где каменная стена разрывалась глубоким вертикальным шрамом, охота принесла первый плод. Всё прошло по вековой схеме горцев: икран с резким клекотом прижал укхаря к выходу из расщелины, не давая ему уйти на вертикаль, а наездник точным броском короткого копья оборвал бег зверя. Добыча была средней — коренастый самец весом чуть больше нантанга, с мощными лапами, усеченными острыми, загнутыми когтями. Группа Иллидана отработала свою часть на совесть. Рассредоточившись по нижнему карнизу, они перекрыли укхарю путь вниз, к широким плато, вынуждая его метаться в тесноте теснины. Это не было героическим подвигом, просто слаженная работа загонщиков, выполнивших приказ. Горный пеший охотник, когда всё закончилось, молча подошел к туше, проверил чистоту удара и кивнул своим наездникам. В сторону лесных он даже не взглянул и не проронил ни слова — ни похвалы, ни упрека. В суровом мире Кери’ра такое молчание было самым честным ответом: вы не помешали, вы справились. На коротком привале, когда солнце стояло в зените, обжигая плечи даже через разреженный воздух, Ка’нин присел рядом с Иллиданом. Они жевали сушеное мясо, запивая его скудными глотками воды. — Горная дичь ведет себя иначе, — вполголоса заметил Ка’нин, не сводя глаз с изломанного горизонта. — В лесу зверь ищет нору или густой подлесок, он уходит в землю. А этот рвется в небо. Каждый его прыжок — вверх. — Я заметил, — отозвался Иллидан. — Блокировать его снизу — только тратить силы, — продолжил Ка’нин, чертя концом ножа на пыльном камне. — Нужно зажимать с боков, сужать пространство до локтя. Оставлять ему только один путь, который ведем мы. Иллидан коротко кивнул. Нира’и сидела поодаль, прислонившись спиной к нагретой скале. Она ела медленно, почти механически, и её взгляд был прикован к икранам, кружившим высоко в лазури. Они казались крохотными точками, но Иллидан чувствовал: она не просто любуется. Она измеряет. Расстояние, скорость пикирования, угол атаки — всё это оседало в её памяти, превращаясь в бесценный опыт для того момента, когда ей самой придется пустить стрелу в разреженном воздухе, оседлав собственного зверя. Грум остался в деревне — на этих узких карнизах от шестиногого тяжелого хищника было бы больше шума, чем пользы. Уходя, Иллидан передал ему через связь четкий приказ: «Стой. Жди». Образ, вернувшийся от палулукана, был полон ворчливого недовольства. Зверь явно считал, что его таланты заслуживают большего, чем роль сторожа пустых фляг, и не стеснялся транслировать свое возмущение. Иллидан невольно улыбнулся. Даже вдали, на расстоянии нескольких тысяч шагов, эта связь давала ему опору, напоминая, что их стая — едина, несмотря на разницу в физиологии. Остаток первого дня охоты прошел в будничных трудах. Разделка укхаря и совместное приготовление мяса на углях у нижних очагов Кери’ра сделали для сближения больше, чем любые слова. Горцы скупо делились советами, как лучше срезать жесткие жилы, а лесные воины в ответ показывали, какие травы из их запасов могут смягчить вкус горной дичи. На следующее утро группа вышла на тропу уже не как досадная помеха, а как молчаливые, но признанные участники процесса. Погода к утру переменилась. Ветер окреп, он налетал резкими порывами, завывая в расщелинах, а тяжелые серые облака опустились так низко, что верхушки пиков скрылись в мокрой вате. Для икранов это было тяжелое время: в узких ущельях возникли коварные воздушные воронки, и наездники стали действовать осторожнее, облетая турбулентные участки по широкой дуге. Именно в таких условиях крупный укхарь, загнанный парой крылатых охотников, сумел прорваться на дальний карниз. Это была узкая каменная полка, едва в три локтя шириной, нависшая над бездной. Справа карниз подпирала абсолютно вертикальная стена, которая через пятьдесят шагов упиралась в массивный скальный выступ, образуя тупиковый угол. Зверь влетел в эту ловушку, припал к камню и оскалился. Он понял, что идти дальше некуда, слишком поздно. Наездник на икране заложил крутой вираж, пытаясь зайти на цель. Но угол был слишком острым. Чтобы поразить зверя стрелой или копьем, наезднику нужно было направить икрана почти перпендикулярно к карнизу — фактически, лететь прямо в торец скалы. Икран, подчиняясь инстинкту самосохранения, в последний момент отворачивал, боясь разбиться о гранит. Наездник пробовал снова и снова, заходя с разных сторон, но ветер сбивал прицел, а зверь, чувствуя безопасность своего убежища, уже готовился к рывку назад, сквозь цепь загонщиков. Мик’тар, стоявший на тропе рядом с Иллиданом, с досадой сплюнул. Сива’ра перевела его негромкое ворчание: — Говорит, проклятое место. Карниз неудобный, икрану там не развернуться. Зверь уйдет в расщелины, как только наездник пойдет на новый круг. В голосе горца не было злобы, только профессиональное разочарование охотника, который видит добычу, но не может до нее дотянуться. Иллидан оценил ситуацию. С их позиции на тропе карниз был виден лишь под очень острым боковым углом — стрелять отсюда значило просто пускать стрелы в пустоту. Он перевел взгляд на Нира’и и понял, что опоздал. Она уже не просто смотрела — она работала. Её голова была чуть склонена к плечу, глаза сузились, а пальцы перебирали тетиву. Она увидела этот карниз и поняла его геометрию раньше любого из них. Нира’и не ждала приказа. Она сорвалась с места, двигаясь вдоль стены с кошачьей грацией. Иллидан проследил за её направлением и увидел то же, что и она: в тридцати шагах левее и чуть выше основной тропы из стены торчал небольшой скальный зуб. С него открывался узкий, как щель в заборе, но прямой обзор через расщелину прямо на карниз со зверем. Угол был почти невозможным, дистанция — огромной для такого ветра, но это был единственный шанс. Нира’и уже карабкалась по выступам к этой точке, игнорируя страховку. Она сама выбрала свою позицию, оставив Иллидану лишь роль свидетеля. — Смотри, Мик’тар, — негромко сказал Иллидан, хотя знал, что тот не поймет слов. Нира’и карабкалась по стене с той уверенностью, которую дает знание. Вчерашние слова Ави’ры о пористом камне теперь обрели плоть: пальцы лесной воительницы находили надежные зацепы там, где гладкий гранит сбросил бы её в бездну. Она двигалась без лишней суеты, и Иллидан, стоя на тропе чуть ниже, невольно засмотрелся на неё. В разреженном горном воздухе её движения казались особенно отчетливыми. Он ловил взглядом изгиб её спины, когда она подтягивалась на руках, безупречную грацию сильных ног и ту природную ловкость, которая превращала опасный подъем в танец. Внешне он оставался невозмутим, как скала, но внутри него росло глухое восхищение тем, как Нира’и заполняла собой это суровое пространство. Она выбралась на скальный зуб — крохотный пятачок, где едва хватало места для двух её стоп. Прямо перед ней зияла расщелина — узкий, мрачный коридор, в глубине которого на карнизе замер укхарь. Для Нира’и мир сузился до этого коридора. Она не смотрела на зверя — зверь был лишь конечной точкой, неподвижной мишенью. Она смотрела на пустоту между собой и им. Камень в расщелине «говорил» о ветре: стены были отполированы воздушными потоками так, что Нира’и кожей чувствовала, как поток ввинчивается в проход по часовой стрелке. Влажная прохлада щекотала её левое ухо, подсказывая: поправка влево, на ширину двух пальцев. Дистанция по прямой была около сорока шагов, но из-за плотности воздуха и бокового сноса она ощущалась как все шестьдесят. Зверь замер почти боком, чуть развернув плечо. Точка входа — за лопаткой, под острым углом к хребту. Нира’и подняла лук. С основной тропы Мик’тар и остальные видели лишь застывший силуэт лесной охотницы на фоне серых облаков. Мик’тар, сам опытный лучник, невольно подался вперед, прищурившись. Он уже прикинул угол и траекторию в уме. По его лицу было видно: он считает этот выстрел невозможным. Слишком узко, слишком нестабильно, слишком далеко для такого ветра. Наступила тишина. Даже ветер в ущелье, казалось, на мгновение затаил дыхание. Короткий, сухой щелчок тетивы. Стрела, выпущенная под немыслимым углом, исчезла в тени расщелины. На карнизе укхарь дернулся, его лапы, только что намертво державшие камень, подогнулись, и он рухнул замертво, даже не успев издать предсмертный хрип. Один выстрел. Чисто. Нира’и начала спуск. Она не торопилась, не оглядывалась на добычу и не искала взглядом одобрения. Спрыгнув на тропу, она привычным движением убрала лук за спину и встала рядом с Иллиданом, поправляя колчан. Её дыхание было ровным, словно она просто прошлась по ровному берегу. Мик’тар смотрел на неё очень долго. Его взгляд метался от Нира’и к далекому карнизу, где из шеи зверя торчало хвостовое оперение лесной стрелы, и обратно. Он не сказал ни слова. Иллидан ждал привычного «неплохо», которое горцы роняли на тренировках, но здесь всё было иначе. Это было тяжелое, густое молчание мастера, который только что увидел нечто, выходящее за рамки его понимания реальности. Это молчание весило больше любой похвалы. Нира’и не смотрела на горца. Она глядела куда-то вдаль, на ледники противоположного хребта, и её лицо было абсолютно спокойным, почти отрешенным. Но Иллидан, чувствовавший её через общее поле их группы, знал: внутри неё сейчас бушует пламя. Это не было торжество тщеславия — это был тихий, яростный огонь осознания собственной силы. Пламя, которое не греет окружающих, но выжигает всё лишнее внутри самого охотника. — Идем за добычей, — негромко сказал Иллидан, и группа двинулась вперед, оставляя потрясенного Мик’тара позади. После выстрела Нира’и тишина над ущельем продержалась недолго. Пока группа спускалась к карнизу за добычей, Иллидан почувствовал странный зуд в затылке — знакомый отклик через сеть, который должен был сейчас доноситься со стороны деревни, но почему-то звучал совсем рядом. Грум не остался на привязи. Иллидан понял это через связь за несколько мгновений до того, как увидел черную тень на скалах. Палулукан не оправдывался. В его ментальном оттиске не было ни вины, ни раскаяния — лишь спокойное, тяжелое присутствие. Он каким-то немыслимым образом обошел Кери’ра по внешней стороне отвесной стены, цепляясь шестью лапами за карнизы, которые на’ви сочли бы непроходимыми, и теперь находился на одном уровне с охотниками, зайдя с противоположной стороны хребта. «Конечно», — только и подумал Иллидан, глядя, как черная морда зверя мелькнула в тени нижних камней. В этот момент на нижней тропе, локтей на пятьдесят ниже основной группы, разыгрывалась драма. Молодой горный наездник — один из тех, кто только недавно прошел посвящение и впервые был допущен к большой охоте со старшими — отчаянно пытался достать небольшого укхаря. Зверь оказался на редкость шустрым: он маневрировал между выступами, то прижимаясь к камню, то делая резкие рывки в стороны. Наездник закладывал виражи на своем икране, пытаясь загнать добычу под удар, но мешала скала. Из-за выступающего «козырька» икран не мог спикировать, и наездник с досадой наблюдал, как укхарь скользнул в узкую боковую расщелину. Зверь был потерян. Наступила секундная пауза. А затем из глубины расщелины донесся короткий, глухой звук — хруст и влажный всхлип. Спустя мгновение из тени медленно вышел Грум. В его массивных челюстях, способных перекусить ствол молодого дерева, висел тот самый укхарь. Зверь еще пару раз дернул лапой, но это были лишь последние судороги — палулукан сработал с хирургической точностью. Наездник на икране застыл в воздухе, едва не забыв махать крыльями. Он смотрел на шестиногое чудовище, которое только что «украло» его добычу, и в его глазах читался первобытный шок. Грум, игнорируя икрана, опустил тушу на камни, сел на задние лапы и уставился на горца своим немигающим желтым взглядом. Молодой охотник что-то выкрикнул — громко, на резком горном наречии. Сива’ра даже не стала переводить: по его искаженному лицу и яростной жестикуляции было и так ясно, что он обвиняет лесных во всех смертных грехах, начиная от порчи охоты и заканчивая оскорблением его чести. Иллидан спустился по тропе. Он подошел к Груму, который при его появлении лишь лениво дернул ухом. Иллидан наклонился, взял окровавленного укхаря за загривок и, сделав шаг вперед, протянул его наезднику. — Твой, — произнес он. Сива’ра перевела коротко и хлестко. Наездник посмотрел на Иллидана. Затем на добычу, с которой еще капала кровь. Затем на Грума, который выглядел как само воплощение невозмутимости. Снова на Иллидана. В его взгляде ярость сменилась полнейшим замешательством. Он взял зверя из рук Иллидана с таким видом, будто ему протянули раскаленный уголь. Слов у него не нашлось. Когда наездник улетел, Грум проводил его долгим взглядом. Через связь до Иллидана дошло тяжелое недоумение: «Зачем отдал? Мы же взяли». Иллидан промолчал, лишь едва заметно качнул головой. Грум в ответ транслировал холодное молчание. Он не согласился с логикой вожака, но принял информацию к сведению, продолжая считать, что лесные сегодня ведут себя крайне нерационально. Свидетелями этой нелепой сцены стали несколько опытных охотников на верхнем уступе. Один из них не выдержал и коротко хохотнул, тут же прикрыв рот рукой под суровым взглядом старшего. Другой же — тот самый старик с изрезанным лицом — не смеялся. В его глазах отразилось странное удивление, в котором не было и тени прежнего снисхождения. Ситуация была абсурдной, но эта нелепость почему-то била не по пришельцам, а по самому укладу горной охоты. Иллидан посмотрел на Грума. Он хотел было еще раз внушить зверю, что тот должен был остаться в деревне, но вовремя вспомнил все предыдущие попытки его ограничить. Это было бессмысленно. Палулукан был частью их группы, и если горы решили испытать их на прочность, Грум не собирался оставаться в стороне. — Собираемся, — скомандовал Иллидан. — Охота продолжается. Оставшаяся часть охоты прошла в том же духе — собранно и методично. После инцидента с Грумом и невероятного выстрела Нира’и в группе горных загонщиков что-то изменилось. Раздражение сменилось напряженным вниманием. Лесные воины больше не были «обузой», которую нужно опекать; они стали инструментом, который работал непривычно, но пугающе эффективно. К вечеру результат был налицо: обычно половина добычи уходила в недоступные расщелины, но в этот раз ускользнул лишь один укхарь. Остальные три были взяты чисто и быстро. Когда солнце окончательно спряталось за зубчатым хребтом, окрасив облака в цвет запекшейся крови, группа начала спуск. Усталость навалилась свинцовой тяжестью, каждый шаг по крутой тропе отдавался в коленях, но ритм шагов оставался четким. На подходе к верхним ярусам деревни старший охотник — тот самый старик, чье лицо напоминало потрескавшуюся кору, — пристроился в строю рядом с Ави’рой. Некоторое время они шли молча, только мерный стук когтей о камень и тяжелое дыхание икранов, летящих выше, нарушали тишину. Старик не смотрел на нее, его взгляд был устремлен вперед, на огни Кери’ра. Наконец он произнес несколько гортанных слов. Сива’ра, шедшая чуть позади, тихо перевела: — Спрашивает, как долго ты следопыт. — С тех пор, как научилась отличать тень дерева от тени зверя, — ответила Ави’ра. Цахик перевела. Старик коротко кивнул, принимая ответ, и снова погрузился в молчание. Они прошли еще добрую сотню шагов, прежде чем тропа расширилась, превращаясь в обжитую террасу. Остановившись у входа в жилой ярус, старший охотник обернулся к Ави’ре, бросил короткую, резкую фразу и, не дожидаясь реакции, скрылся в тени переходов. Сива’ра подошла к Ави’ре. Её лицо было серьезным. — Он сказал: «У неё глаза земли». Ави’ра подняла взгляд на Цахик, ожидая продолжения. — Это не похвала, — пояснила Сива’ра, понизив голос. — Это констатация факта. У горных на’ви есть такое понятие для тех, кто способен видеть скрытую жизнь в безжизненном камне и читать почву там, где другие видят лишь пыль. Обычно они говорят так только своим. Ави’ра ничего не ответила. Её лицо осталось таким же непроницаемым, как скалы вокруг, но Иллидан заметил, как её рука инстинктивно скользнула в потайной карман на поясе, нащупав там маленькую деревянную фигурку птицы — её связь с домом, с лесом. Она крепко сжала её, словно проверяя, на месте ли она. Иллидан наблюдал за этой сценой со стороны. Первое признание, вырванное у горцев не силой, а мастерством, было ценнее любого формального союза. «Хорошо», — подумал он, чувствуя, как вечерняя прохлада успокаивает разгоряченное тело. — «Фундамент заложен». После насыщенного дня, когда в воздухе еще витал запах жареного мяса и пыли от стоптанных троп, Иллидан нашел тишину на самом краю нижней террасы. Группа уже устроилась на ночлег во внутренних нишах под навесом, а он остался один, глядя на то, как сумерки заливают долину внизу, превращая далекие кроны деревьев в колышущееся море индиго. Шаги на каменной лестнице раздались не сразу — медленные, размеренные, не скрывающие присутствия. Из тени переходов вышел высокий на’ви. Иллидан узнал его: он видел эту фигуру раньше, но лишь мельком, на верхних ярусах. Шаман был стар, его цвату у основания стали совсем светлыми, как выбеленная солнцем кость, а лицо покрывала сеть глубоких морщин. Но эти борозды не казались признаком увядания — они напоминали узоры на древнем граните, который веками обтесывали ветра и ливни. На его поясе висели многочисленные кожаные мешочки, от которых пахло резкими травами и сушеной корой. Старик сел. Он не стал пристраиваться рядом, выбрав дистанцию в несколько шагов — достаточно близко для разговора, но достаточно далеко, чтобы не нарушать личное пространство. Некоторое время они сидели в молчании, вместе изучая, как первые звезды прокалывают темнеющее небо над пиками. Затем шаман заговорил. Его голос был низким, с резкими щелкающими звуками горного диалекта. Иллидан не понял ни слова, а Цахик была далеко. Старик заметил отсутствие реакции, замолчал на мгновение и повторил фразу иначе — медленнее, выделяя интонацией отдельные части. Иллидан уловил знакомое «лесной» и еще одно слово, которое уже слышал в деревне в свой адрес. Оно звучало веско, словно обозначало не просто гостя, а некую категорию или статус. Шаман снова замолк, пристально глядя на Иллидана. Затем он сделал медленный, осознанный жест: протянул руку и опустил её ладонью вниз, к поверхности террасы. Он не касался камня, удерживая ладонь на расстоянии пары пальцев от плиты. Иллидан почувствовал, как по позвоночнику пробежал легкий холодок. Это был не жест приветствия. Это был вызов. Тест. Шаман искал отклик, он хотел знать, слышит ли чужак вибрации этой земли так, как слышит их он сам. Иллидан медленно опустил свою руку на холодный, шероховатый камень. Он закрыл глаза и позволил своему сознанию раскрыться через сеть — не широко, не пытаясь объять всю гору, а лишь здесь, под собой. Горный массив ответил ему совсем не так, как лесной перегной. Отклик был плотным, тяжелым, невероятно медленным. Это была мысль, которая обдумывалась тысячи лет, гул, исходящий из самой глубины планеты, лишенный лесной суеты. Шаман не сводил глаз с руки Иллидана, а затем перевел взгляд на его лицо. Его зрачки слегка расширились. Что-то в его восприятии изменилось. Враждебность не исчезла, а интерес не перерос в дружбу, но общая картина явно усложнилась: лесной дикарь оказался способен на диалог, который не требовал слов. Старик поднялся, его кости сухо хрустнули в тишине. Перед тем как уйти к лестнице, он бросил еще одно слово. Короткое, как удар ножа. Иллидан проводил его взглядом, пока шаман не исчез в темноте верхних переходов. Он сидел еще долго, чувствуя ладонью остывающий камень. «Завтра нужно спросить Цахик, что это было за слово», — подумал он. В этом коротком звуке явно крылся ключ к тому, как его теперь воспринимает этот старый хранитель гор. Уход шамана оставил после себя тяжелую, густую тишину, которую нарушало лишь далекое эхо камнепадов. Иллидан проводил старика взглядом и перевел взор на освещенную огнями террасу. Вечер продолжался, и жизнь в Кери’ра, несмотря на суровость скал, находила свои моменты мягкости. Грум уже вернулся на свое привычное место у края площадки. Дети, словно ждали этого момента, потянулись из переходов. Сегодня их было больше, чем в прошлый раз — семеро маленьких на’ви сбились в кучу, обсуждая что-то шепотом. Ке’у, их бессменный организатор, сидел ближе всех, сохраняя статус доверенного лица зверя. Но внимание Иллидана привлек другой мальчик. На вид ему было не больше восьми или девять циклов, он сидел чуть в стороне от общей группы. В его взгляде, прикованном к палулукану, смешивались безграничный восторг и какая-то взрослая, холодная осторожность. Он не лез вперед, как остальные, и держал дистанцию локтей в десять. Грум почувствовал его сразу. Через связь до Иллидана дошел новый сигнал: «другой, новый». Зверь не стал делать резких движений. Он просто медленно повернул свою массивную голову, изучая новичка единственным открытым глазом. Мальчик медленно, словно совершая священнодействие, достал из-за пазухи сверток — кусок мяса, аккуратно обернутый в плотные листья, как это принято у охотников горного клана. Он вытянул руку. Она была тонкой, детской, но поразительно ровной. Иллидан видел, что ребенок боится — кончики его ушей мелко подрагивали, а дыхание сбилось, — но рука не шелохнулась ни на палец. Грум медленно поднялся. Его когти со скрежетом прошли по камню, заставив остальных детей испуганно отпрянуть, но мальчик остался на месте. Палулукан подошел вплотную. Огромная пасть, способная дробить кости штормовых зверей, раскрылась, и зверь почти нежно, одними губами, принял угощение из маленькой ладони. Мальчик шумно, со свистом выдохнул, плечи его опали. И тут же на его лице мелькнула улыбка — быстрая, мимолетная, словно он сам испугался своего проявления радости. — Это его внук. Младший, — раздался рядом тихий голос Сива’ры. Она подошла незаметно и теперь сидела рядом с Иллиданом, глядя на детей. Иллидан снова посмотрел на мальчика. Теперь он видел то, чего не заметил раньше: прямая, как стрела, спина, гордый разворот плеч — осанка, которая в таком возрасте не бывает случайной. Это была порода. Наследие Тан’хи. — Тан’хи присматривает за ним, — добавила Цахик, понизив голос. — Не сам, конечно. Через старших, через тех, кто проходит мимо по делам. Но он знает о каждом шаге ребенка. — И сейчас? — спросил Иллидан, не поворачивая головы. — Не знаю, — уклончиво ответила она. — В горах у камней много глаз. Иллидан наблюдал, как внук вождя, осмелев, протянул руку, чтобы коснуться жесткой шерсти на загривке зверя. Грум терпел. «Это нить», — подумал Иллидан. — «Пока еще совсем тонкая, как паутинка в лесу, но она связывает нас с сердцем этого клана крепче, чем любые обещания». Если палулукан станет для этого ребенка чем-то большим, чем просто страшной сказкой, Тан’хи придется учитывать это. Старый вождь не мог игнорировать то, что его кровь нашла общий язык с их зверем. Следующее утро принесло перемену, которую невозможно было выразить словами, но которая ощущалась в каждом жесте горцев. Когда группа собиралась у начала тропы, ледяной ветер всё еще кусал открытую кожу, но напряжение, вибрировавшее в воздухе первые два дня, заметно спало. Горный пеший охотник, тот самый, что хранил суровое молчание с самого начала, подошел к Ави’ре еще до того, как икраны поднялись в небо. В его руке были зажаты три обломка породы. Он протянул их лесной девушке. Сначала указал на гладкий гранит, затем на пористый песчаник, сопровождая это короткими, гортанными фразами. Сива’ры не было рядом, но Ави’ра лишь серьезно кивнула — она и так понимала разницу в звуке и сцеплении, о которых он говорил. Тогда охотник выложил на ладонь третий камень — с тонкими, похожими на капилляры, темно-красными прожилками. Он заговорил иначе, указывая пальцем на склон, где такие пласты выходили на поверхность. Ави’ра подалась вперед, изучая образец с предельным вниманием. Это было знание, которого не найти в лесу — свойства камня, который крошится под весом взрослого на’ви, но остается твердым под лапой зверя. Она приняла этот урок молча, с достоинством равной. Сама охота в этот день текла иначе. Когда загонщики вышли к глубокому цирку, где укрылось стадо укхарей, горный охотник впервые не стал ждать, пока лесные сами найдут себе место. Он обернулся к Ка’нину и коротким, резким жестом указал на выступ, нависающий над узким горлом расщелины. Ка’нин не задавал вопросов и не медлил. Он занял позицию и замер, слившись с серым камнем. Когда спугнутый икранами зверь бросился вниз, он выскочил именно там, где его ждало копье Ка’нина. Работа была сделана чисто, в едином ритме, без лишних выкриков и суеты. Никто не произнес торжественных речей. Горный охотник не подошел, чтобы похлопать Ка’нина по плечу, и не проронил скупое «хорошо». Он просто забрал добычу и перешел к следующему участку, как делал это сотни раз со своими соплеменниками. Но сам факт того, что он доверил лесному воину ключевую точку в загоне, говорил громче любых слов. Это было признание функциональности. В суровом мире скал тебя не обязаны любить, но если ты полезен — ты существуешь. Иллидан наблюдал за этим, прислонившись к холодному монолиту. Три дня, отведенные на то, чтобы они либо доказали свое право быть здесь, либо с позором отступили, подошли к концу. Испытание камнем и высотой было пройдено. «Теперь всё зависит от Тан’хи», — подумал Иллидан, глядя на то, как Ка’нин и горец вместе связывают туши, чтобы подготовить их к транспортировке. — «Вождь может продолжать политические игры, но его лучшие охотники уже всё для себя решили. Мы больше не призраки из леса. Мы — те, кто может держать строй рядом с ними». Когда солнце окончательно скрылось за пиками, окрасив скалы в глубокий фиолетовый цвет, группа закончила долгий спуск. Охота завершилась. Пять туш укхарей, привязанных к шестам, были достойным результатом для тех, кто впервые ступил на эти вертикальные тропы. Это не было рекордом, который заставил бы горцев слагать песни, но и позором, на который многие рассчитывали, здесь и не пахло. У входа в жилые ярусы деревни, там, где узкая тропа расширялась, переходя в главную лестницу, их ждал Кунг’а. Он стоял точно так же, как и на рассвете в день выхода: прислонившись спиной к неровной каменной стене и скрестив на груди мощные руки. За всё время охоты он не выпустил ни одной стрелы и не коснулся зверя, но Иллидан знал — Кунг’а был рядом. Его тень мелькала на соседних уступах, его взгляд чувствовался кожей на самых опасных участках пути. Группа проходила мимо него мерным, усталым шагом. Кунг’а не шевелился, его лицо оставалось неподвижной маской, высеченной из того же гранита, что и горы вокруг. Иллидан встретился с ним взглядом — коротко, без вызова, просто фиксируя присутствие. Кунг’а не отвел глаз. Медленно, почти лениво, он перевел взор на Нира’и, задержав его на секунду дольше положенного, словно заново взвешивая силу её рук. Затем его внимание переключилось на Ави’ру, чьи стопы ступали по камню с уверенностью горного жителя. Он не проронил ни звука. Ни приветствия, ни язвительного замечания, к которым они уже успели привыкнуть. Сива’ра, шедшая плечом к плечу с Иллиданом, едва заметно шевельнула губами: — Он был там, когда Нира’и стреляла через расщелину. Стоял на тропе пятьюдесятью локтями ниже. — И он всё видел? — так же тихо спросил Иллидан. — Видел. Каждое движение. Иллидан посмотрел вслед Кунг’а. Воин уже развернулся и теперь поднимался по лестнице, его широкая спина быстро скрылась в полумраке верхнего перехода. В этом молчании не было примирения или внезапно вспыхнувшей дружбы. Кунг’а всё еще был тем же суровым стражем Кери’ра, который считал их чужаками. Но Иллидан чувствовал: что-то внутри этого горца пришло в движение. Прежняя, простая и понятная картина мира, где лесные были лишь слабыми тенями среди деревьев, дала трещину. Мир стал для него сложнее, и Кунг’а это не слишком нравилось, но игнорировать очевидное он больше не мог. Большая охота завершилась, и Кери’ра постепенно погружалась в сон. После трех дней, проведенных на вертикальных кручах, возвращение на нижнюю террасу ощущалось почти как возвращение домой. Группа была измотана до предела. Это не была привычная усталость после долгого перехода через джунгли или изнурительного боя — горы вытягивали силы иначе. Постоянное напряжение в икрах, ломота в пальцах, которые часами цеплялись за выступы, и непривычная тяжесть в легких от разреженного воздуха делали каждое движение медленным и весомым. Ка’нин сидел у стены, вытянув одну ногу и осторожно разминая лодыжку — на одном из спусков он неудачно соскользнул, потянув связку, и теперь мышца отзывалась резкой болью. Тсе’ло, не став дожидаться ужина, уже спал, завернувшись в плащ; его дыхание было тяжелым и ровным. Нира’и, вопреки усталости, методично чистила свой лук. Она делала это молча, едва касаясь дерева, словно благодарила его за тот единственный, невозможный выстрел. Ави’ра сидела рядом, рассматривая свои ладони — они были покрыты сетью мелких царапин и ссадин от острого кварца, но она касалась их с каким-то странным удовлетворением. Грум растянулся у самого края площадки, заняв почти половину свободного пространства. Через связь от него исходило густое, ленивое спокойствие. Он был сыт, доволен собой и тем хаосом, который внес в размеренную жизнь загонщиков. Иногда кончик его хвоста с сухим стуком ударял по камню — палулукан переваривал не только мясо, но и впечатления дня. Иллидан, поймав этот сонный отклик, невольно улыбнулся. Он подошел к краю террасы и сел, свесив ноги в бездну. Вверху, на ярусах деревни, мерцали огни костров и масляных ламп. Иллидану казалось, что сегодня их больше, чем в день их прибытия — или, возможно, он просто начал различать их ритм. Деревня Кери’ра продолжала жить своей жизнью, но теперь в этой жизни появилось место для них. Чужаки из леса перестали быть просто досадным недоразумением; теперь им было чуть меньше «нет дела» до пришельцев, чем три дня назад. Охота дала ответ на главный вопрос: способны ли лесные на’ви действовать там, где нет неба и привычной опоры. Ответ был получен — они могут. Не так, как горцы, используя другие навыки и иное чутье, но работа была сделана, и добыча лежала в общих хранилищах. Однако это было лишь начало. Следующее слово оставалось за Тан’хи. Вождь молчал, но это молчание не могло длиться вечно. Завтра или через несколько переходов солнца он вызовет их к себе. И то, что он скажет, определит их судьбу в этих горах окончательно. *** Поддержка дело добровольное, если захотите - добро пожаловать на https://boosty.to/stonegriffin/. Это необязательно, здесь работа в любом случае будет выложена полностью)