Свет в броне

Солнце уже полностью взошло, заливая фургон золотистым утренним светом, когда Ника наконец пошевелилась. Лучи пробивались сквозь пыльное лобовое стекло широкими полосами, в которых танцевали мельчайшие пылинки, и рисовали на полу длинные, тёплые прямоугольники. Она так и просидела на диване до самого рассвета, глядя, как мир за окном медленно пробуждается от ночного забытья — сначала робкой серостью, потом розовыми всполохами на облаках, и вот уже золото разлилось по верхушкам сосен, как мёд. Глаза слипались, в теле ощущалась приятная, томная усталость — та, что приходит после бессонной ночи, но почему-то не тяготит, а наоборот, дарит странное умиротворение. Словно вместе с ночью ушли и кошмары, оставив после себя только выжженную, но спокойную пустоту. — Ого! Ты уже встала? Голос Микеланджело раздался так внезапно, что Ника вздрогнула и резко обернулась, едва не ударившись локтем о спинку дивана. Черепаха в оранжевой бандане стоял в проходе, держа в одной трёхпалой руке зубную щётку с налипшей на неё мятной пастой, а в другой — банку с чем-то, отдалённо напоминающим арахисовую пасту, к крышке которой прилипла одинокая хлебная крошка. Его глаза сияли неподдельным удивлением и радостью, словно он обнаружил под рождественской ёлкой давно желанный подарок, которого не ждал. — Я думал, люди спят до обеда! — продолжил он, активно жестикулируя зубной щёткой, так что капли белой пасты разлетелись по стенам, добавив новые пятна к уже существующим. — Ну, по крайней мере, в старых фильмах всегда так. Герой просыпается, потягивается, а за окном уже полдень. Солнце в зените, птички орут, все уже позавтракали. Или это только в комедиях? Не помню. Но ты сидишь тут, смотришь в окно, как будто ждёшь чего-то. Или кого-то? Ждала кого-то? Меня? Нет, меня ты не могла ждать, ты же не знала, что я проснусь первым. Хотя я всегда просыпаюсь первым. Кроме тех случаев, когда просыпаюсь вторым. Или третьим. Но сегодня я первый! Я чемпион по просыпанию! Это неофициальный титул, но я его гордо ношу! — Ты всегда первый, потому что орёшь с утра, — донёсся хриплый, ещё полусонный голос Рафаэля из задней части фургона. — Заткнись, Майки. Дай поспать ещё пять минут. Или десять. Или час — Уже утро! — радостно возразил Майки, ничуть не сбавляя громкости и даже, кажется, слегка её увеличив из чистого озорства. — Солнце встало, птички поют, мир прекрасен! Ну, насколько он может быть прекрасен после зомби-апокалипсиса. Но всё равно! Утро — это время для тренировки! Отец сказал, что мы должны тренироваться каждый день, даже если конец света. Особенно если конец света! Он говорит, что дисциплина — это основа всего, а без тренировок мы станем ленивыми и толстыми. Ну, толще, чем обычно. Хотя я не толстый, я упитанный. Это разница. Ника потёрла глаза, пытаясь прогнать остатки дрёмы. Веки были тяжёлыми, словно налитыми свинцом, а во рту стоял привкус вчерашнего ужина — мясо, дым костра, сладковатый чай. Она чувствовала себя немного неловко — всё-таки она была чужаком в этом странном фургоне, полном огромных говорящих черепах, и её присутствие явно нарушало их привычный уклад, как камень, брошенный в спокойный пруд, нарушает гладь воды. — Тренировка? — переспросила она хриплым со сна голосом, и её собственный голос показался ей чужим — низким, скрипучим, как несмазанная дверь. — Ага! — Майки просиял так, будто она спросила о его любимейшей теме на свете. Его глаза буквально загорелись, а концы оранжевой банданы затрепетали, хотя ветра в фургоне не было — видимо, от избытка энтузиазма. — Мы каждое утро тренируемся. Ну, почти каждое. Кроме тех дней, когда идёт дождь. Или когда мы очень устали. Или когда Раф вредничает и говорит, что он не будет тренироваться, потому что у него плохое настроение. А у него часто плохое настроение. У него, наверное, есть специальный график плохого настроения. Понедельник — плохое настроение. Вторник — очень плохое. Среда — нормальное, но ненадолго. Четверг — опять плохое. Но сегодня он вроде ничего. Ну, относительно. — Я сказал — заткнись! — рык Рафаэля стал громче, и в нём послышались нотки неподдельного раздражения, смешанного с чем-то похожим на смущение. — Видишь? Относительно! — Майки подмигнул Нике и сделал шаг ближе. Она инстинктивно чуть отодвинулась, прижимаясь спиной к прохладной спинке дивана. Пальцы непроизвольно вцепились в край пледа. Он заметил это — она видела, как что-то промелькнуло в его голубых глазах, какая-то тень понимания, — но не подал виду, просто остановился на почтительном расстоянии, переминаясь с ноги на ногу. — В общем, ты можешь пойти с нами. Ну, на тренировку. Просто посмотреть. Это круто! Мы делаем всякие штуки — сальто, удары, оружие. У меня нунчаки! Знаешь, что такое нунчаки? Это две палки, соединённые цепью. Выглядит просто, но на самом деле это очень сложно. Я один раз ударил себя по голове, и Донни сказал, что у меня сотрясение. Лежал три дня, смотрел в потолок и сочинял стихи про пиццу. Но это было давно, сейчас я профи! Почти никогда не бью себя. Только иногда. По праздникам. — Майки, ты приглашаешь девушку смотреть, как мы машем палками? — в проходе появился Донателло, уже полностью одетый, с неизменной фиолетовой банданой на голове и кружкой чего-то дымящегося в трёхпалой руке. Пар от кружки поднимался спиралью и пах травами и чем-то горьковатым — наверное, его фирменный «утренний чай для бодрости», о котором он вчера вскользь упоминал. — Это не самое захватывающее зрелище. Скорее, монотонное повторение одних и тех же движений, которое со стороны может показаться медитативным, но уж точно не зрелищным. — Это очень захватывающее зрелище! — возмутился Майки, для убедительности всплеснув руками и снова забрызгав стену зубной пастой. — Мы ниндзя! Настоящие! Люди обычно платят деньги, чтобы посмотреть на такое! Ну, платили. До апокалипсиса. Сейчас денег нет, но это не значит, что мы стали менее крутыми! Крутость не измеряется в долларах! Или в песо. Или в йенах. Йены — это японские деньги. Мы наполовину японцы. Ну, по воспитанию. Отец — японец. Был японцем. Сложно объяснить. Короче, мы крутые! — Вообще-то мы никогда не выступали за деньги, — поправил его Донни, делая осторожный глоток из кружки и морщась — видимо, чай был ещё слишком горячим. — Мы скрывались в канализации, если ты помнишь. Наша задача была — не привлекать внимания, а не собирать полные залы. — Это детали! — Майки пренебрежительно махнул рукой. — Суть в том, что мы крутые! И я хочу, чтобы Ника это увидела. Её же так зовут? Ну, Доминика? Или Ника? Ты какое имя предпочитаешь? Я предпочитаю Микки, или Майки, или Микеланджело. Хотя Микеланджело — это долго, четыре слога. Но Сплинтер говорит, что это имя великого художника, так что я не жалуюсь. Он расписывал Сикстинскую капеллу. Или это был другой Микеланджело? В общем, он делал крутые вещи с кистями и красками. А тебя в честь кого назвали? Какая-нибудь святая? Или певица? Или просто красивое имя? — Я... — Ника запнулась, не ожидав такого потока вопросов. Её мозг, ещё не до конца проснувшийся, отказывался обрабатывать информацию с той же скоростью, с какой Майки её выдавал. — Ника — нормально. И я не знаю, в честь кого меня назвали. Память... не сохранилась. — Ну, это не страшно, — философски заметил Майки, и его голос на мгновение стал не по возрасту мудрым. — Главное — не имя, а то, что ты делаешь. Вот я, например, делаю отличную пиццу. И тренируюсь. И сейчас я иду тренироваться, и ты идёшь со мной! Точнее, с нами. Со всеми нами. Ты же пойдёшь? Он смотрел на неё с таким искренним, детским ожиданием, что отказать было невозможно. Его глаза были широко распахнуты, а голова чуть наклонена набок — вылитый щенок, ждущий, когда его позовут гулять. И, честно говоря, ей было любопытно. В конце концов, она никогда не видела настоящих ниндзя. А эти ребята, какими бы странными они ни казались, явно знали, что делают. — Ладно, — сказала она, спуская ноги с дивана и нащупывая босыми ступнями холодный пол. — Я пойду. Посмотрю. — Да! — Майки победно вскинул руку с зубной щёткой, и ещё несколько капель пасты улетели в неизвестном направлении, одна из них приземлившись прямо на панцирь появившегося в проходе Рафаэля. Тот даже не заметил. — Это будет легендарно! Легендарнее легендарного! Мы покажем тебе всё! Ну, кроме секретных техник. Секретные техники — только для посвящённых. Через полчаса Ника стояла на небольшой поляне рядом с фургоном, кутаясь в ту же серую толстовку, что ей дали вчера. Донателло любезно предложил ещё и лёгкую ветровку, когда заметил, что она ёжится от утренней прохлады, и теперь она была закутана в два слоя ткани, но всё равно чувствовала, как холод подбирается к коже. Утро было свежим — ранняя осень уже давала о себе знать, и трава под ногами была мокрой и холодной, приминаясь с тихим хрустом. Роса ещё блестела на травинках, словно кто-то рассыпал по поляне осколки стекла, и в каждой капле отражалось восходящее солнце. Воздух пах влажной землёй, хвоей и чем-то цветущим — кажется, диким шиповником, чьи кусты с алыми ягодами виднелись на опушке леса. Черепахи выстроились в ряд. Все четверо. В своих банданах — алой, как запёкшаяся кровь, сапфирово-синей, фиолетовой, почти чёрной в тенях, и оранжевой, как апельсин. С оружием в руках. Рафаэль держал саи — два коротких трезубца, холодно поблёскивающих в утреннем свете, острых на концах и утяжелённых у рукояти. Леонардо — две катаны, длинные изогнутые мечи, отливающие серебром, с рукоятями, обмотанными потемневшей от времени синей шёлковой нитью. Донателло опирался на бо — длинный деревянный посох, отполированный до блеска, с едва заметными датчиками и проводками, встроенными в него (Ника уже поняла — у Донни всё было «немного улучшено»). А Микеланджело вертел в руках нунчаки, и они мелькали с такой скоростью, что за ними было трудно уследить, сливаясь в сплошной размытый круг, издающий ритмичное «вжих-вжих-вжих». Чуть поодаль, на расстеленном коврике, сидел Сплинтер. Он был в том же тёмно-бордовом халате, что и вчера, и держал в лапах небольшую керамическую чашку с чаем. От чашки поднимался тонкий парок, и запах зелёного чая — горьковатый, травянистый, с лёгкой ноткой жасмина — смешивался с утренней свежестью, создавая странное, почти медитативное настроение. — Доброе утро, Доминика, — произнёс он, заметив её. Его голос был тихим, но удивительно чётким, каждое слово словно отшлифованное. — Присоединяйся. Здесь достаточно места. Он указал лапой на край коврика, достаточно далеко от себя, чтобы она не чувствовала угрозы. Этот жест — спокойный, открытый, без тени принуждения — показался ей почти королевским. Ника замешкалась на мгновение. Вчерашний разговор со Сплинтером — точнее, его отсутствие, ведь она просто заперла его в туалете, угрожала ножом, а потом сидела на корточках, дрожа от страха и адреналина, — всё ещё висел между ними невысказанной неловкостью. Но крыса смотрела на неё с таким спокойным, мудрым выражением, что она невольно сделала шаг вперёд, потом ещё один, и наконец села на край коврика, подобрав ноги под себя. Она держала дистанцию — примерно метр между ними, — но даже это казалось ей огромным шагом. Ещё вчера она не села бы. Ещё вчера она бежала бы. — Ты хорошо спала? — спросил Сплинтер, делая крошечный, экономный глоток чая. — Не очень, — честно ответила она. Врать этому существу почему-то не хотелось. Его глаза смотрели слишком глубоко, слишком понимающе. — Кошмары. И бессонница. — Кошмары, — повторил он задумчиво, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация. — Это неудивительно. Ты пережила многое. Твоё тело отдыхает, но разум продолжает сражаться с тенями прошлого, даже когда ты спишь. Он прокручивает воспоминания, пытается найти решение, выход из ловушек, в которые ты попадала. Это естественный процесс. Это пройдёт. Возможно, не скоро. Но пройдёт. Ника хотела что-то ответить — может быть, сказать, что она не верит, что это когда-нибудь пройдёт, что кошмары въелись в неё так же глубоко, как грязь, которую она смывала вчера в душе, — но в этот момент Леонардо сделал шаг вперёд и поклонился Сплинтеру. Его поклон был идеальным: спина прямая, ладони сложены вместе, голова опущена ровно настолько, чтобы выразить уважение, но не потерять достоинства. — Сэнсэй, мы готовы. — Начинайте, — кивнул Сплинтер, и его голос приобрёл командные нотки. — Ката первая. Медленно, с полным контролем. Помните: скорость без точности — это просто хаос. Сначала форма, потом сила. И они начали. То, что увидела Ника, не поддавалось описанию. Это был не просто набор упражнений — это был танец. Смертоносный, отточенный до совершенства танец, в котором каждое движение имело смысл, каждое смещение веса было просчитано, каждый взмах оружием мог бы стать последним для невидимого противника. Четыре огромные фигуры двигались в унисон, повторяя одни и те же движения, но каждое из них было наполнено такой силой, такой грацией, что захватывало дух. — Ичи! — командовал Сплинтер, и его голос звенел в утреннем воздухе. — Ни! Сан! Ши! Черепахи переходили от одной стойки к другой с плавностью воды. Наносили удары в воздух — и воздух свистел, рассекаемый оружием. Разворачивались на пятках, приседали в глубокие стойки, взмывали вверх в прыжках, которые казались невозможными для их массивных тел. Их оружие рассекало воздух с тихим, угрожающим свистом. Мышцы перекатывались под чешуйчатой кожей, бугрились и опадали. Панцири, которые вчера казались Нике неуклюжими и громоздкими, теперь выглядели частью их тел — органичной, естественной, даже красивой. Они не мешали, а наоборот, служили противовесом, центром, вокруг которого строилось каждое движение. Она поймала себя на том, что её взгляд то и дело возвращается к Рафаэлю. Он двигался иначе, чем остальные. Если Леонардо был воплощением точности и контроля — его катаны двигались по идеальным траекториям, без миллиметра отклонений, — а Донателло — расчётливости и интеллекта (он даже тренировался так, будто просчитывал углы и векторы), а Микеланджело — скорости и непредсказуемости, его нунчаки порой, казалось, жили собственной жизнью, — то Рафаэль был чистой мощью. Каждое его движение дышало силой, сдерживаемой яростью, которая, казалось, всегда тлела где-то под поверхностью, готовая вырваться наружу. Его саи мелькали в трёхпалых ладонях так, будто были продолжением его рук — двумя стальными когтями. Мышцы на плечах и предплечьях бугрились при каждом ударе, сокращались мощными волнами. А его лицо — нет, не лицо, морда — было сосредоточенным, напряжённым, почти свирепым, с плотно сжатыми челюстями и прищуренными янтарными глазами. И когда он в очередной раз развернулся в её сторону — его ката требовала разворота корпуса с выпадом вправо, — их взгляды встретились. Янтарные глаза с зрачками на мгновение задержались на ней, и Ника почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это был не страх. Или не только страх. Это было что-то ещё — что-то, что она не могла определить, что-то горячее и холодное одновременно, что заставило сердце сбиться с ритма, а дыхание на секунду замереть. Она быстро отвела взгляд, уставившись в траву перед собой, и почувствовала, как щёки заливает румянец. Проклятье. Какого чёрта? Она только что пялилась на гигантскую черепаху-мутанта? И не просто пялилась, а... рассматривала? — Впечатляет, не правда ли? — негромко произнёс Сплинтер, и в его голосе Нике почудилась лёгкая, едва уловимая усмешка. — Да, — выдохнула она, всё ещё не поднимая глаз и чувствуя, как горят кончики ушей. — Я никогда не видела ничего подобного. Ну, в смысле, ниндзя. Я вообще не знала, что ниндзя существуют. То есть, я думала, это просто... сказки. Фильмы. Комиксы. — Многие вещи, которые люди считают сказками, оказываются правдой, — философски заметил Сплинтер, делая ещё один глоток чая. — И наоборот. Реальность часто превосходит вымысел. Ниндзя существовали веками, скрываясь в тени. Мы лишь продолжили эту традицию. Буквально — в тени канализации. — Как вы... — она запнулась, не зная, как сформулировать вопрос, который вертелся на языке с самого вчерашнего вечера, с того момента, как увидела, как они вчетвером синхронно поклонились отцу. — Как вы стали такими? Вы и они. Я имею в виду, мутантами. Как превратились в крысу? Как черепахи стали... такими? Сплинтер помолчал, глядя на тренирующихся сыновей. Его усы чуть дрогнули, а тёмные глаза, казалось, смотрели не на поляну, а куда-то в прошлое. — Это долгая история, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала тяжёлая, глубокая нотка печали. — Когда-то я был человеком. Меня звали Хамато Йоши. Ника резко повернула голову, уставившись на него. Человеком? Эта огромная крыса в халате когда-то была человеком? С руками и ногами, с обычным лицом? Она пыталась представить это, и не могла. — Я был мастером ниндзюцу, — продолжил он, и его голос стал чуть глуше, словно воспоминания придавливали его своей тяжестью. — Жил в Японии, в Киото. Потом переехал в Нью-Йорк. У меня была жизнь, была любовь, был соперник. Соперник, который завидовал и ненавидел. Там я столкнулся с... определёнными обстоятельствами. С определёнными веществами. С определёнными животными. — Он бросил долгий, тёплый взгляд на черепах, в котором читалась безграничная отцовская любовь. — Четыре маленькие черепашки, которых я купил в зоомагазине, и одна крыса, которая жила в моей клетке. Волею случая, из-за предательства и аварии в лаборатории, мы подверглись воздействию мутагена, и... вот результат. Последние пятнадцать лет моей жизни. — Мутаген? — переспросила Ника, и в её голове что-то щёлкнуло, словно сработал замок. Лаборатории. Эксперименты. Люди в белых халатах. Сыворотка семь-дельта. — Это как-то связано с ПОРОКом? Сплинтер бросил на неё острый, пронизывающий взгляд, и его пальцы чуть сильнее сжали чашку. — Ты знаешь о ПОРОКе? — Знаю, — её голос стал жёстче, в нём прорезался металл. — Они... они проводили эксперименты. Надо мной. На других подростках. У них был какой-то мутаген, или вирус, или и то, и другое. Я не знаю точно. Мне стёрли память, чтобы я не могла рассказать. Но я знаю, что ПОРОК создал этот зомби-вирус. Или помог ему распространиться. Они пытались найти лекарство. Или не лекарство — оружие. Я не знаю. Сплинтер медленно кивнул, и в его тёмных, глубоких глазах промелькнуло понимание, смешанное с тревогой. — ПОРОК... — протянул он, и это слово прозвучало в его устах как проклятие. — Мы сталкивались с ними. Давно, ещё до апокалипсиса. Они интересовались мутагенами, генетическими экспериментами, созданием совершенных солдат. Они пытались завербовать одного из нас. Возможно, именно они создали вирус. Возможно, они пытались его контролировать. Но, как часто бывает с такими организациями, играющими с огнём, они потеряли контроль. И мир сгорел. Ника молчала, переваривая услышанное. Значит, Сплинтер тоже был жертвой. Может, не совсем такой, как она, но всё же — жертвой. Его превратили в крысу. Его сыновей — в гигантских черепах. Они прятались в канализации, как какие-то... монстры. А они вовсе не монстры. Просто другие. Такие же, как она. Сломанные, переделанные, но не сдавшиеся. И от этой мысли ей вдруг стало немного легче. Она всё ещё не могла заставить себя прикоснуться к кому-либо из них — сама мысль о холодной, чешуйчатой коже под пальцами вызывала дрожь отвращения и иррационального страха. Но рядом со Сплинтером, который когда-то был человеком, она чувствовала себя спокойнее. Он понимал. Он прошёл через что-то похожее. — Спасибо, — тихо сказала она, глядя на свои колени. — За то, что рассказали. Сплинтер лишь кивнул, и его лапа, покрытая серой шерстью, чуть расслабилась на чашке. — Рэн шу! — скомандовал он, и черепахи перешли к парным упражнениям, мгновенно перестроившись. Ника наблюдала за ними ещё около получаса. Леонардо и Рафаэль встали друг против друга с деревянными боккэнами в руках и начали обмениваться ударами — быстро, точно, с такой скоростью, что треск дерева сливался в непрерывный гул, похожий на работу швейной машинки. Их движения были настолько синхронными, что казалось, будто они танцуют — опасный, смертельный танец, где одна ошибка могла стоить синяка или сломанной кости. Лео был точен, Раф — сокрушителен. Донателло и Микеланджело практиковали захваты и броски, катаясь по траве, как два огромных зелёных шара, взметая в воздух клочья вырванной травы и комья земли. Майки постоянно что-то комментировал, даже когда его укладывали на лопатки в третий раз подряд, и его смех — звонкий, заразительный — разносился по поляне, пугая птиц в окрестных деревьях. — Ты как мешок с картошкой! — кричал он Донни, лёжа на земле. — Только зелёный! И с панцирем! И тяжёлый! И пахнешь не картошкой, а машинным маслом! — Спасибо за комплимент, — сухо отвечал Донни, поправляя очки. Наконец тренировка закончилась. Вспотевшие, тяжело дышащие, но довольные (кроме, возможно, Рафаэля, который всегда выглядел так, будто только что съел целый лимон вместе с кожурой), черепахи выстроились в ряд и поклонились Сплинтеру, сложив ладони вместе. Сплинтер медленно поднялся, опираясь на трость, и ответил им сдержанным кивком, в котором, однако, читалось одобрение. — Завтрак, — объявил Лео, убирая катаны в ножны за спиной. — Майки, ты сегодня готовишь. — Как всегда! — радостно отозвался тот, уже направляясь к фургону за припасами. — Потому что если будет готовить Раф, мы все умрём от передозировки соли и ярости! Его блюда — это как он сам: слишком много специй и угроза здоровью! — Я вообще-то отлично готовлю! — возмутился Рафаэль, и его глаза опасно сузились. — Подогреть консервы — это не «готовить», — заметил Донателло, протирая запотевшие очки краем банданы. — Это просто термическая обработка готового продукта. — Это боевая кухня! — парировал Раф. — Минимум затрат, максимум калорий! Эффективно, быстро, сытно. Никакой лишней ерунды. — Это лень, — резюмировал Лео, и в его голосе прозвучала лёгкая улыбка. Даже Ника не смогла сдержать короткую усмешку, которая сама собой скользнула по её губам. Они позавтракали на той же поляне, за раскладным столом. Но в этот раз во главе стола сидел Сплинтер — Хамато Йоши. И когда он занял своё место, все четверо черепах снова склонились в том же глубоком, уважительном поклоне, что и вчера, — ладони вместе, головы опущены, полная тишина. Ника, немного поколебавшись, слегка наклонила голову. Она не умела кланяться, как они, и чувствовала себя неловко, но ей казалось это правильным. Завтрак был простым — овсянка с лесными ягодами, собранными явно недавно (черника, малина и какие-то тёмно-красные, похожие на клюкву), и травяной чай с мятой. Майки суетился вокруг стола, раскладывая порции и комментируя каждое своё действие с энтузиазмом спортивного комментатора. Донателло что-то читал на потрёпанном планшете, одновременно поглощая кашу и рассеянно кивая своим мыслям. Леонардо методично ел, глядя в карту, разложенную рядом с тарелкой, и иногда делая пометки огрызком карандаша. Рафаэль сидел напротив Ники и, как обычно, сверлил её взглядом, но на этот раз в его глазах было чуть меньше враждебности. Или ей просто хотелось так думать. — Куда мы сегодня направляемся? — спросил Майки, набивая рот ягодами и кашей так, что щёки раздулись, как у хомяка. — Я как раз изучал этот вопрос, — отозвался Донателло, откладывая планшет и поправляя очки, которые постоянно сползали с его морды. — У нас есть несколько вариантов. Я сопоставил данные со спутниковых снимков трёхдневной давности, радиоперехваты и разведданные, которые мы собрали за последние недели. Ближайший крупный город с высоким потенциалом выживших и организованной обороны — Денвер. При слове «Денвер» Ника замерла. Ложка застыла на полпути ко рту, и каша медленно стекла с неё обратно в тарелку с тихим шлепком. Кровь отхлынула от лица, оставив его белым, как бумага. — Денвер? — переспросила она, и её голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. — Да, — Донни, увлечённо разглядывавший экран планшета, казалось, не заметил её реакции. — По нашим данным, там сформировалось что-то вроде крупного убежища. Организованное сообщество выживших, порядка нескольких тысяч человек. Патрули по периметру, стены из укреплённых контейнеров, своя система водоснабжения и даже, по слухам, электричество в некоторых районах. Мы подумали, что это может быть хорошим местом, чтобы... ну, чтобы высадить тебя, — он наконец поднял глаза и немного смутился, заметив выражение её лица. — Если ты, конечно, хочешь. Это было бы безопаснее, чем оставлять тебя посреди пустоши. — Нет, — резко сказала Ника, и её голос разрезал воздух, как нож. — Я не поеду в Денвер. Все четверо уставились на неё. Майки перестал жевать с открытым ртом. Донателло снял очки и начал их машинально протирать — нервный жест, как она уже успела заметить. Даже Рафаэль поднял голову от своей тарелки и уставился на неё с новым выражением — не враждебным, а скорее изучающим. Сплинтер, сидевший во главе стола, медленно отставил чашку и сложил лапы перед собой. — Почему? — спросил Лео, отрываясь от карты и внимательно глядя на неё. Его голос был спокойным, но в нём звучал неподдельный интерес. — Это одно из самых безопасных мест в округе. Укреплённый периметр, организованная милиция, по нашим данным — даже медицинский центр. — Потому что Денвером заправляет ПОРОК, — сказала Ника, и каждое слово давалось ей с трудом, словно она выталкивала их через силу. — Я сбежала оттуда. Из их лаборатории. Из их Лабиринта — так они его называли. Они стирали нам память, вводили какие-то сыворотки, заставляли бегать по кругу, как лабораторных крыс, и смотрели, что будет. Они создали этот вирус. Они... — она замолчала, сжимая ложку так, что побелели костяшки, а металл чуть согнулся. — Если я туда вернусь, меня либо убьют на месте, как ненужного свидетеля, либо снова посадят в клетку и продолжат эксперименты. Я не поеду в Денвер. Лучше в пустошь. Лучше к заражённым. Повисла тишина — густая, тяжёлая, как кисель. Майки перестал жевать и смотрел на неё огромными, полными ужаса глазами. Донателло протёр очки и надел их, но они снова сползли, и он даже не поправил их. Леонардо нахмурился, обдумывая услышанное, и его пальцы барабанили по столу. Рафаэль просто смотрел на неё своим тяжёлым взглядом, но теперь в нём читалось что-то новое. Может быть, тень понимания. Может быть, неохотное уважение. Может быть, что-то ещё. — ПОРОК, — медленно произнёс Лео, и это слово прозвучало в его устах как приговор. — Мы слышали о них. Сталкивались с их агентами, ещё когда жили в Нью-Йорке. Но не знали, что они контролируют целый город. — Они много чего контролируют, — горько усмехнулась Ника, и в её смехе не было ни капли веселья. — И Денвер — просто одна из их баз. Верхушка айсберга. Если в Денвере выжившие, то это значит одно из двух. Либо ПОРОК использует их как приманку, чтобы заманивать таких, как я — носителей иммунитета, беглых экспериментов. Либо они проводят там очередные эксперименты, и все эти «счастливые выжившие» — просто подопытные крысы, которые ещё не знают, что они в клетке. — И ты сбежала? — спросил Майки, и его голос был необычно серьёзным. Куда делся вечный весельчак? Сейчас на неё смотрел ниндзя — молодой, но уже знающий, что такое боль. — Прямо от них? Как? — Долгая история, — отрезала Ника, и её голос был твёрже камня. — Но да. Я сбежала. Мне помогли. И я не хочу возвращаться. Снова тишина. Потом Донателло прочистил горло и заговорил — его голос звучал деловито, но с нотками сочувствия: — Что ж, это меняет наши планы. Если Денвер исключается — а я полагаю, у нас нет причин не доверять информации Ники, учитывая её происхождение, — то ближайший другой населённый пункт с потенциалом выживших находится примерно в трёх днях пути на северо-восток. Небольшой город, если верить радиоперехватам — там есть какая-то община. Но никаких гарантий. Равно как и в отношении того, что там нет агентов ПОРОКа. — Тогда, — Лео посмотрел на Нику, и его синие глаза были серьёзными, но не враждебными, — тебе, похоже, придётся задержаться у нас ещё на некоторое время. Если ты не против. — Я не против, — ответила она быстрее, чем ожидала от себя, и тут же почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. — Тогда решено, — Леонардо кивнул и свернул карту. — Выезжаем через полчаса. Раф, проверь периметр. Донни, проверь фургон на готовность, пожалуйста. Майки, собери лагерь. Оставшуюся часть дня они провели в пути. Фургон мерно катился по пустынному шоссе, и пейзаж за окнами менялся медленно, словно картинки в перелистываемой книге. Заброшенные поля с пожухлой, серой травой сменялись перелесками, где деревья стояли голые или покрытые бурыми листьями. Редкие фермерские дома с провалившимися крышами и выбитыми окнами проплывали мимо, как призраки прошлой жизни. Иногда на обочине попадались брошенные автомобили — ржавые, с выбитыми стёклами и спущенными шинами, — и тогда Лео, сидевший за рулём, умело объезжал их, не сбавляя скорости. Ника сидела на диване, подобрав ноги и прислонившись головой к прохладному стеклу окна. Вибрация от дороги проходила через всё тело, успокаивая, убаюкивая. После откровения о ПОРОКе в фургоне повисла какая-то особенная тишина — не напряжённая, но задумчивая. Каждый переваривал услышанное по-своему. Даже Майки молчал целых десять минут — личный рекорд, как он позже объявил, — что было сравнимо с чудом. — Слушай, — сказал он наконец, подсаживаясь ближе (но всё ещё на почтительном расстоянии, оставляя между ними пустой участок дивана), — а у тебя вообще есть хобби? — Что? — Ника моргнула, выныривая из своих мыслей, словно из глубокого омута. — Хобби. Ну, увлечения. Чем ты занималась? До всего этого? Или во время? Ну, кроме бега от зомби и побега из лабораторий. Это, конечно, впечатляет, и резюме у тебя получилось бы отличное — «специалист по выживанию, стаж четыре года», — но вряд ли это хобби. Хотя некоторые коллекционируют марки, а ты коллекционируешь побеги. Тоже своего рода коллекция. «Моя коллекция побегов: Лабиринт, Денвер, тот раз, когда я почти удрала из фургона...» — Майки, что ты несёшь? — буркнул Рафаэль, но в его голосе не было настоящей злости. Скорее привычка. Он сидел в углу, скрестив руки на груди, и делал вид, что дремлет, но Ника заметила, что его глаза приоткрыты и смотрят прямо на неё. — Я пытаюсь узнать нашу гостью получше! — возразил Майки, возмущённо всплеснув руками. — Мы же всё равно теперь едем вместе неизвестно сколько. Надо же о чём-то разговаривать. Или ты предпочитаешь молчать? Молчать скучно. Я не люблю молчать. Молчание — это отсутствие информации. А информация — это сила. Так Донни говорит. Правда, Донни? — Я говорю «знание — сила», — поправил Донателло, не отрываясь от какого-то прибора, который он разбирал на своём столе. — Информация и знание — не совсем одно и то же. Информация — это просто данные, необработанный поток. А знание — это информация, осмысленная, проверенная и интегрированная в существующую систему понимания... — О, нет, он начал, — простонал Майки, театрально закатывая глаза. — Сейчас будет лекция. Ника, закрой уши. Или нет, лучше давай во что-нибудь поиграем! У нас есть приставка! Я вчера говорил про приставку? Говорил! Так вот, она всё ещё работает! Донни починил её, подключил к аккумулятору, и она работает как новенькая! Ну, почти как новенькая. Иногда глючит, и тогда экран становится фиолетовым. Но это даже весело! — Майки, мы едем, — заметил Лео от руля, на мгновение обернувшись. — Трясёт. На кочках приставка может сломаться. — Ну и что? Трясёт — не помеха для настоящего геймера! К тому же Донни сделал стабилизатор. Ну, такой амортизатор для приставки. Чтобы не глючило на ухабах. Он прикрепил её к специальной платформе с пружинами. Донни у нас гений. Правда, Донни? — Правда, — рассеянно отозвался Донни, не поднимая головы от своих микросхем. — Вот видишь? Гений подтверждает! Давай играть! И начался игровой марафон. Ника не держала в руках игровой контроллер с тех пор, как... она даже не помнила, с каких пор. Может быть, никогда. Память до Лабиринта была стёрта — не просто размыта, а именно стёрта, как стирают файл с жёсткого диска, оставляя только пустые сектора, — а в Лабиринте не было игровых приставок. Там вообще не было ничего, что можно было бы назвать развлечением. Только серые стены, бег и страх. Но её пальцы, казалось, помнили всё сами. Мышечная память, загадочная штука. Они быстро освоились с кнопками — маленькими, пластиковыми, неудобными для человеческих пальцев после стольких лет бездействия, — и вскоре она уже неслась по трассе в Mario Kart, обгоняя Майки и отчаянно пытаясь не свалиться в пропасть на виртуальном радужном мосту, который изгибался и переливался всеми цветами спектра. — Да как ты это делаешь?! — вскричал Майки, когда её персонаж — принцесса Пич — в очередной раз пересёк финишную черту первой, оставив его Йоши далеко позади. — Ты говорила, что не играла! Это читерство! Ты читер! Ты тайный геймер, который притворяется новичком, чтобы унижать меня! — Я не читер, — Ника не смогла сдержать улыбку. Она сама не заметила, как уголки её губ поползли вверх. — Ты просто плохо играешь. — Я плохо играю?! — Майки театрально схватился за сердце и рухнул на спинку дивана с такой силой, что фургон качнуло. — Это лучший игрок в Mario Kart во всём фургоне! Во всём мире! Во всей вселенной! Я выиграл турнир в Нью-Йорке! Ну, в канализации. Ну, среди братьев. И отца. Отец не участвовал, но он болел за меня! — Во всей вселенной — это я, — подал голос Донателло, не отрываясь от своего прибора. — Ты даже не играешь! — возмутился Майки. — Именно поэтому я лучший. Мои рекорды всё ещё не побиты с 2019 года. Я просто не играю, чтобы не травмировать вашу самооценку. — Это не считается! Ника рассмеялась. Это был странный звук — отрывистый, немного ржавый, как будто она забыла, как это делается. Смех вышел каким-то лающим, неловким, но это был смех. Настоящий. И она заметила, как Майки просиял, услышав его — его лицо буквально осветилось изнутри. Даже Рафаэль, который всё это время сидел в углу со скрещёнными руками и делал вид, что ему совершенно неинтересно, чуть дёрнул уголком рта — микроскопическое движение, которое Ника заметила боковым зрением. — Ладно, — вдруг сказал он, поднимаясь с места и потягиваясь так, что хрустнули суставы. — Подвиньтесь. — Чего? — Майки уставился на него с таким изумлением, будто Раф только что объявил, что уходит в балет и будет танцевать партию Щелкунчика. — Ты хочешь поиграть? Ты? Раф? Тот самый Рафаэль, который сказал, что видеоигры — это «пустая трата времени и мозгов»? Тот самый Рафаэль, который разбил мой прошлый контроллер, когда проиграл в файтинге? — Я сказал — подвиньтесь, — повторил Раф, беря третий контроллер с полки. Его огромные трёхпалые руки держали маленький пластиковый контроллер почти комично, но уверенно. — Чудо! — провозгласил Майки. — Свершилось чудо! Запишите дату! Рафаэль играет в видеоигры! Донни, ты ведёшь летопись? — Я веду журнал наблюдений, — отозвался Донни. — И да, я это запишу. — Заткнитесь, — буркнул Раф, но на его морде мелькнуло что-то похожее на смущение. И они сыграли втроём. Это было странно, неловко и удивительно весело. Рафаэль играл агрессивно, постоянно атакуя персонажа Майки красными панцирями и банановой кожурой, которые он запускал с какой-то садистской точностью. Майки вопил, что это нечестно, что это заговор, что они с Никой специально сговорились против него. Ника тихо посмеивалась, обходя их обоих на финишной прямой, и её пальцы всё быстрее и увереннее бегали по кнопкам. Леонардо от руля бросал на них короткие взгляды в зеркало заднего вида, и на его лице была тень улыбки — лёгкая, но искренняя. Донателло всё ещё возился с прибором, но теперь надел наушники, чтобы не слышать воплей Майки (хотя, судя по его улыбке, он всё равно всё слышал). Так прошёл день. Долгие часы в пути, обычно серые и монотонные, пролетели незаметно. Они играли в Zelda, где Майки комментировал каждый найденный сундук как футбольный матч («ГО-О-О-ОЛ! Рупии!»). Играли в какую-то стрелялку, в которой Майки героически погибал каждые три секунды и тут же возвращался, крича «Я бессмертный!». Играли в файтинг, где Рафаэль был неожиданно хорош — его персонаж двигался с той же сокрушительной мощью, что и он сам, — а Ника была неожиданно плоха, путаясь в комбинациях кнопок. Они спорили о тактике, обменивались шутками, передавали друг другу пакет с сушёными яблоками, и к вечеру Ника поймала себя на мысли, что впервые за долгое время она не чувствует себя одинокой. Она чувствует себя... частью чего-то. Вечером они снова остановились. На этот раз — на берегу небольшого озера, спрятанного в кольце старых, раскидистых ив, чьи длинные, тонкие ветви свисали почти до самой воды, словно зелёные занавеси. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в невероятные розово-оранжево-лиловые тона, и озеро отражало это великолепие, словно гигантское зеркало, создавая иллюзию второго неба под ногами. Вода была спокойной, лишь изредка по ней пробегала рябь от ветра. — Сегодня на ужин, — объявил Майки, драматично доставая из фургона какие-то коробки и свёртки, — пицца! — Откуда у тебя пицца? — удивилась Ника, глядя на коробки. Она ожидала увидеть замороженный полуфабрикат, но коробки явно содержали отдельные ингредиенты. — Откуда у меня пицца? — Майки посмотрел на неё так, будто она спросила, откуда у него голова. — Я сделаю её! Сам! Из муки, сыра, томатной пасты и всего такого. Это магия! Ну, не магия, а кулинария. Но для тех, кто не умеет готовить, это магия. Ты умеешь готовить? — Не очень, — призналась Ника. — Максимум — открыть консервы и не порезаться. — Тогда для тебя это магия! — провозгласил Майки, взмахнув деревянной ложкой, как волшебной палочкой. — Смотри и учись, юный падаван! Сегодня я раскрою тебе секреты великого искусства приготовления пиццы в постапокалиптических условиях! И он действительно начал творить магию. Тесто, которое он приготовил заранее, пока они ехали, растягивалось под его трёхпалыми ладонями, превращаясь в идеально ровный круг, который он с ловкостью жонглёра подбрасывал и крутил в воздухе. Соус, щедро намазанный сверху, пах помидорами, базиликом и чесноком, и его красный цвет ярко выделялся на фоне бледного теста. Сыр — домашний, белый, мягкий — тянулся длинными нитями, когда Майки раскладывал его поверх соуса. А в качестве начинки он использовал остатки вчерашнего мяса, нарезанные тонкими полосками, какие-то овощи и даже немного ананасов из консервной банки, которую он торжественно открыл с громким «ПШШ!». — Ананасы! — провозгласил он, подбрасывая консервную банку в воздух и ловя её одной рукой. — Самый спорный ингредиент в истории пиццы! Некоторые говорят, что ананасам не место на пицце. Эти люди ошибаются. Но я уважаю их право на ошибку. Я люблю споры. Споры — это весело. Раф, хочешь поспорить об ананасах? — Нет, — буркнул Рафаэль, не отрываясь от заточки своих саи. — Вот видишь? Он уже спорит! — Майки радостно указал на брата ложкой. — Он говорит «нет», но на самом деле он имеет в виду «да»! Это особенность Рафа. У него всё наоборот. Кроме тех случаев, когда прямо. Но таких случаев мало. Пицца пеклась в переносной печке, которую Донателло сконструировал специально для таких случаев, и запах, который от неё исходил, был божественным — дымный, сырный, пряный, с нотками печёного теста и карамелизирующихся ананасов. Ника сидела на траве, обхватив колени руками, и смотрела, как пламя в печке отбрасывает тёплые, пляшущие отблески на лица черепах. На их зелёные лица с тёмными глазами, на их цветные банданы, на их панцири, на которых играли тени. И впервые она подумала, что они не выглядят отвратительно. Они выглядят... обычно. Как будто это нормально — сидеть вечером у огня с четырьмя черепахами-ниндзя и их отцом-крысой. Как будто это её семья. Когда пицца была готова, Майки торжественно разрезал её на восемь частей своим боевым ножом (предварительно тщательно его вымыв, как он заверил) и раздал всем. Ника взяла свой кусок, и он был обжигающе горячим, так что пришлось перекладывать его из руки в руку, дуя на пальцы. Но когда она наконец откусила первый кусочек, её глаза закрылись сами собой. Это было... невероятно. Тесто — тонкое, хрустящее, с лёгким привкусом дымка. Сыр — тягучий, солёный, обволакивающий нёбо. Соус — пряный, чуть сладковатый, с кусочками настоящих помидоров. Мясо — сочное, с дымком от вчерашнего костра. Даже ананасы — да, даже ананасы — были к месту, добавляя неожиданную сладкую нотку, которая странным образом сочеталась с солёным сыром. — Ну как? — спросил Майки, подавшись вперёд и едва не упав со своего складного стула. Его глаза горели нетерпением. — Это лучшая пицца, которую я когда-либо ела, — честно ответила Ника, не открывая глаз и продолжая жевать. — Да! — Майки вскинул кулак в воздух, да так резво, что чуть не опрокинулся назад. — Я знал! Я всегда знал, что я гений! Слышали, парни? Лучшая пицца! В её жизни! А она, на минуточку, пережила апокалипсис и ела всякое! Так что это высшая похвала! Это как получить «Оскар» за пиццу! — Она, может, просто голодная, — заметил Рафаэль, откусывая от своего куска, но в его голосе не было язвительности. Просто констатация, даже с тенью добродушия. — Не порть момент! — возмутился Майки, бросая в брата скомканной салфеткой. — У меня тут триумф! Звёздный час! Не смей его портить своим реализмом! После ужина они развели костёр — настоящий, на земле, из собранных тут же сухих веток. Пламя жадно пожирало дерево, потрескивая и выбрасывая в темнеющее небо снопы оранжевых искр, которые поднимались вверх и гасли, не долетая до первых звёзд. Вокруг костра образовался круг тепла и света, за пределами которого сгущалась прохладная осенняя тьма, полная шорохов и ночных звуков. Сплинтер сидел на своём коврике, попивая чай из всё той же керамической чашки, и его глаза, отражающие пламя, казались двумя тлеющими угольками. Донателло рассказывал о какой-то книге по квантовой физике, которую недавно нашёл в брошенной библиотеке маленького городка, — «Квантовая запутанность и теория струн для чайников», — и его голос был полон энтузиазма, а руки рисовали в воздухе невидимые диаграммы. Леонардо слушал его с интересом, иногда задавая уточняющие вопросы, которые показывали, что он, хоть и не учёный, но далеко не глуп. Майки жарил на длинной палочке маршмеллоу (откуда у них маршмеллоу? этот вопрос Ника решила не задавать, просто приняв как чудо) и комментировал каждую секунду процесса. — Смотрите, он подрумянивается! Эта золотистая корочка! Это идеальная текстура! Нет, подождите, ещё чуть-чуть... ещё секунду... О, нет, он горит! Он горит! Спасайте маршмеллоу! Объявляю чрезвычайное положение! — Ты сам его поджёг, — заметил Лео с лёгкой улыбкой. — Это был контролируемый поджог! Для карамелизации! — Майки вытащил из костра пылающий, как факел, комочек и принялся на него дуть. — По-моему, это просто уголь, — сказал Донни, поправляя очки и присматриваясь к обугленной массе. — Это уголь с карамелизацией! Вы ничего не понимаете в кулинарии! Это высокое искусство! Ника сидела чуть поодаль, завернувшись в плед, который ей дал Донателло — мягкий, клетчатый, пахнущий старым деревом и сушёной лавандой. Она смотрела на огонь, и ей было тепло и спокойно. Настолько спокойно, насколько это вообще было возможно в мире, полном заражённых. Пламя танцевало, гипнотизируя, и в его движениях ей чудились какие-то образы — то ли лица из прошлого, то ли просто игра света. Она думала о том, что завтра они, наверное, найдут какое-нибудь поселение, и она уйдёт. Снова одна. Снова в опасный, холодный мир, где каждый звук может означать смерть. И от этой мысли внутри что-то сжималось — холодно, туго, как пружина. Она не хотела уходить. Она только начала... — Эй, — голос Майки вырвал её из раздумий. Он смотрел на неё с лёгким беспокойством, склонив голову набок. — Ты там не уснула? — Нет, — она покачала головой, сбрасывая оцепенение. — Просто задумалась. — О чём? О пицце? Я тоже о ней часто думаю. Она была отличной. Надо будет сделать ещё. Может, завтра. Или послезавтра. Или когда мы найдём ещё муки. Мука — это проблема. Но я решу эту проблему, я же ниндзя! — Ты ниндзя-повар, — уточнил Донателло. — Это высшая форма ниндзя! — парировал Майки. — Мы все должны есть, чтобы сражаться. Значит, тот, кто готовит еду, — самый важный в команде! Без меня вы бы питались одними консервами и умерли бы от цинги! — Логика хромает, — заметил Рафаэль. — У меня вообще-то три пальца на ногах, так что логика может хромать сколько угодно! Ника тихо рассмеялась, и Майки просиял, услышав этот смех. Когда костёр догорел до алых, подёрнутых пеплом углей, а разговоры стали затихать, сменяясь зевотой, Лео объявил, что пора спать. Все потянулись в фургон — уставшие, сытые, разморенные теплом. Ника устроилась на своём диване, закуталась в спальный мешок, как в кокон, и закрыла глаза. Тело приятно ныло от усталости, а в голове ещё звучали отголоски смеха и болтовни Майки. Она была уставшей — по-хорошему, приятно уставшей после дня, полного игр, разговоров и смеха. И она надеялась, что сегодня кошмары обойдут её стороной. Но надежды не оправдались. Снова Лабиринт. Те же серые стены, уходящие в небо, исписанные непонятными символами и пятнами плесени. Но на этот раз она была не одна. Рядом с ней бежали черепахи — Лео с катанами наголо, Раф со своими саи, Донни с посохом, и Майки с нунчаками. Они бежали вместе с ней, их панцири глухо стучали по бетону, их дыхание было громким и частым. Но стены смыкались, и коридоры становились всё уже и уже, превращаясь в тесные лазы. А потом из теней выступили заражённые — не обычные, а какие-то странные, мутировавшие, с горящими красными глазами и чёрными щупальцами вместо рук. Они хватали черепах одного за другим, утаскивали в темноту, и Ника кричала, пытаясь помочь, но не могла пошевелиться — её ноги словно приросли к полу. Она только смотрела. И последним, кого она видела, был Рафаэль — его янтарные глаза смотрели на неё с молчаливым упрёком, почти с болью, прежде чем он исчез во тьме. «Почему ты не помогла?» — казалось, говорили его глаза. Она проснулась в холодном поту. Сердце колотилось где-то в горле, гулко и часто. Дыхание перехватило, как после долгого бега. Фургон был тёмным и тихим — только мерное, спокойное дыхание черепах из задней части да тихое гудение генератора. Ника села, прижала ладони к лицу. Пальцы дрожали. Кошмары. Снова. Она думала, что после такого хорошего дня они не придут, что её подсознание даст ей передышку. Но нет. Подсознание, видимо, имело другие планы. Ей нужен был воздух. Срочно. Немедленно. Ей казалось, что стены фургона смыкаются вокруг неё, как стены Лабиринта во сне. Она тихо выскользнула из спального мешка, натянула куртку и, стараясь не шуметь, пробралась к люку на крышу. Замок поддался легко — видимо, его не запирали изнутри. Она подтянулась, выбралась наверх и вдохнула ночной воздух полной грудью, жадно, словно вынырнула из-под воды. Ночь была прохладной, ясной. Звёзды рассыпались по небу, словно кто-то просыпал сахарную пудру на чёрный бархат, — миллионы мерцающих точек, ярких и холодных. Луна висела низко над горизонтом, огромная, золотистая, почти полная, и её свет заливал пейзаж серебром. Ветер шелестел листьями деревьев, нашёптывал что-то на ухо ночи. Пахло озером — тиной, влагой, чем-то свежим и чистым. И сигаретным дымом. Ника замерла, только сейчас заметив, что она на крыше не одна. В дальнем конце, прислонившись спиной к багажному поручню фургона, сидел Рафаэль. В одной руке он держал бутылку виски — дешёвого, судя по этикетке, — в другой — дымящуюся сигарету, кончик которой алел в темноте, как одинокий уголёк. Красная бандана была небрежно сдвинута на лоб, открывая его лицо — если это можно было назвать лицом, — и в лунном свете его чешуя отливала тусклым серебром. Он сидел неподвижно, как статуя, и его янтарные глаза смотрели прямо на неё, отражая звёзды и огонёк сигареты. — Не спится? — его голос прозвучал низко, с лёгкой хрипотцой от сигарет и виски, но без обычной враждебности. В нём была какая-то усталая, почти дружелюбная интонация. Ника застыла на месте. Из всех черепах, на которых она могла наткнуться здесь, это должен был быть именно он. Рафаэль. Самый грубый, самый недоверчивый, самый... пугающий. И в то же время — самый... Она не могла подобрать слово. Она уже хотела развернуться и уйти обратно в люк, нырнуть в безопасную темноту фургона, но что-то её остановило. Может быть, его тон. Может быть, то, что он даже не спросил, почему она здесь. Как будто он уже знал ответ. Как будто он ждал её. — Садись, — он кивнул на место рядом с собой, на прохладный металл крыши. — Воздух тут хороший. Помогает. Звёзды тоже. Я часто тут сижу, когда не спится. Она колебалась несколько секунд. Потом медленно, осторожно, словно ступая по тонкому льду, подошла и села на расстоянии вытянутой руки от него. Металл крыши был холодным, и она поёжилась, но не ушла. Рафаэль ничего не сказал. Он просто сидел и смотрел на звёзды, время от времени поднося сигарету ко рту. Дым поднимался вверх, серебрился в лунном свете и таял в ночном воздухе. Тишина между ними была странной — не неловкой, но какой-то натянутой. Словно они оба хотели что-то сказать, но не знали, как. Как два зверя, которые чувствуют друг друга, но ещё не решили, друзья они или враги. Наконец Рафаэль протянул ей бутылку. — Хочешь? Ника уставилась на виски. Алкоголь. Она пила алкоголь всего несколько раз в жизни — вернее, в той жизни, которую помнила. В Лабиринте парни гнали какую-то мутную брагу из найденных консервов с фруктами, и она пробовала её — один раз, из любопытства. Было противно. Жгло горло и пахло гнилью. Но сейчас... сейчас ей хотелось выпить. Хотелось, чтобы жжение в горле перебило холодок страха, который всё ещё держался внутри после кошмара, цеплялся за рёбра ледяными пальцами. — Давай, — сказала она и взяла бутылку. Первый глоток обжёг горло, и она закашлялась, зажав рот ладонью. Виски был дешёвым, резким, с привкусом дыма и чего-то лекарственного. Рафаэль хмыкнул — не насмешливо, а скорее с каким-то странным удовлетворением. Она сделала второй глоток. Третий. Тепло разлилось по телу, растекаясь от желудка к конечностям, и звёзды на небе стали как будто ярче, ближе, а луна — больше. — Ты смотрела на меня, — вдруг сказал Рафаэль, не поворачивая головы. — Что? — она повернулась к нему, чувствуя, как щёки начинает заливать румянец. От виски или от смущения — она не знала. Наверное, от всего сразу. — На тренировке, — он выпустил длинную, тонкую струйку дыма, и она завилась в воздухе, как призрачная змея. — Ты смотрела на меня. — Я... я смотрела на всех, — попыталась оправдаться она, но голос прозвучал неубедительно. Она сама чувствовала, что врёт. — Не-а, — Рафаэль покачал головой, и что-то похожее на усмешку промелькнуло на его морде. — Ты смотрела на меня. Ника снова приложилась к бутылке. Теперь виски пошло легче, почти приятно. Она сделала несколько больших глотков — возможно, слишком больших, — и мир вокруг начал становиться каким-то мягким, расплывчатым, тёплым. Звёзды сливались в светящиеся полосы. Мысли в голове смешались, и она вдруг поняла, что ей больше не страшно. Ей вообще всё равно. Фильтр между мозгом и языком исчез, растворился в алкоголе. — Ты... ты такой... — она запнулась, подбирая слово, но виски уже сделало своё дело. — Ты огромный. И зелёный. И у тебя глаза... янтарные. Как у тигра. Или у волка. У волков бывают янтарные глаза? Я не знаю. Но у тебя красивые глаза. Ты знал, что у тебя красивые глаза? Это странно, потому что ты черепаха. А черепахи не должны быть красивыми. Но ты красивый. В смысле, твои глаза. И... и ещё ты весь такой... мускулистый. Я видела, как ты двигался. Это было... впечатляюще. Очень впечатляюще. Как будто... как будто ты можешь разрушить гору. А ты можешь разрушить гору? Наверное, можешь. Рафаэль уставился на неё с выражением, которое сложно было интерпретировать. Его сигарета замерла на полпути ко рту, и он так и сидел, замерев, глядя на неё во все глаза. — Ты пьяна, — констатировал он наконец. — Немножко! — Ника хихикнула — высокий, совершенно не характерный для неё звук, от которого она сама удивилась. — Но это не значит, что я говорю неправду! Алкоголь — это сыворотка правды, так ведь говорят? Ты действительно... можно потрогать твою бицепс? Ну, вот эту штуку? — она неуверенно махнула рукой в сторону его плеча, едва не потеряв равновесие. — У людей это называется бицепс. У черепах, наверное, тоже. Или трицепс. Или би-три-квадро-что-то-там. Я не знаю анатомию черепах. Это было бы странно — знать анатомию черепах. Хотя ты не обычная черепаха. Ты мутант. Мутант-ниндзя. Это круто. Я тоже мутант, наверное. Ну, у меня иммунитет. Это типа мутация. Так что мы оба мутанты. Мутанты должны держаться вместе! Как... как клуб мутантов! Или профсоюз. Профсоюз мутантов! — Ты много болтаешь, когда пьяная, — заметил Рафаэль, но в его голосе не было злости. Скорее, плохо скрываемое веселье и что-то похожее на изумление. — Я вообще не болтаю! — возмутилась Ника и для убедительности топнула ногой по крыше. — Я обычно молчу. Все говорят: «Ника, ты такая тихая, ты как мышь». А сейчас я не тихая. Это виски. Виски делает меня громкой. И ещё мне хочется потрогать твой бицепс. Пожалуйста! Это научное любопытство! — Нет. — Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Она подалась вперёд, протягивая руку к его плечу, и Рафаэль отпрянул, едва не выронив сигарету. — Эй, эй, полегче! — он попытался перехватить её запястье своей огромной трёхпалой ладонью, но Ника уже потеряла равновесие и начала заваливаться вбок с тихим «ой». — Чёрт, да что ж ты... — Твоя кожа... — пробормотала она, когда он всё-таки поймал её за плечо, удерживая от падения. Его хватка была крепкой, но осторожной — она чувствовала силу, но не боль. — Она холодная. Но не противная. Я думала, она будет противная. Скользкая. Как у змеи. А она просто... прохладная. Как камень. Или как... как что-то прохладное. Я не знаю. У меня в голове каша. — Ты выпила полбутылки, — мрачно сообщил Рафаэль, забирая у неё виски и ставя подальше. — На пустой желудок. Тебе семнадцать, и ты весишь как воробей. Конечно, у тебя каша в голове. — Мне не семнадцать! — запротестовала Ника, но её язык уже заплетался, а мысли путались. — Мне... подожди... а, да, семнадцать. Точно. Семнадцать. Откуда ты знаешь? — Ты сама сказала. Вчера. — Я сказала? Я не помню. Я много чего не помню. Мне стёрли память. Представляешь? Взяли и стёрли. Как дискету. Или флешку. Или... что там ещё стирают? В общем, мне стёрли. И теперь я не знаю, кто я. Знаю только, что я Доминика. И что я сбежала. И что я боюсь. — Её голос дрогнул, и она замолчала, глядя на звёзды, которые теперь расплывались в мутные пятна. — Постоянно боюсь. Даже когда сплю. Рафаэль молчал. Он всё ещё держал её за плечо — осторожно, словно боялся сломать. Его пальцы были твёрдыми и прохладными. — И ещё мне снятся кошмары, — тихо добавила она. — Каждую ночь. Лабиринт. Заражённые. Люди, которые умерли. И ты, — она вдруг подняла на него глаза, и в них, в лунном свете, блестели слёзы. — Сегодня ты тоже был в моём кошмаре. Тебя забрали заражённые. Ты смотрел на меня и... и тебя забрали. Это было... это было ужасно. Я не хочу, чтобы тебя забирали заражённые. Ты вредный и грубый, но я не хочу, чтобы ты умирал. Слышишь? Не смей умирать. — Я не собираюсь умирать, — сказал Раф, и его голос прозвучал неожиданно мягко. — И ты тоже не умрёшь. А теперь хватит пить. Тебе нужно спать. — Я не хочу спать! — она попыталась вырваться, но его хватка была крепкой. — Мне опять приснится Лабиринт! И ты опять умрёшь! — Не приснится. Ты слишком пьяна для снов. Алкоголь подавляет REM-фазу. Это Донни говорит. Теперь давай, вставай. — Я не пьяна! Я просто... я просто... — она икнула. — Ладно, возможно, я немного пьяна. Но я всё ещё хочу потрогать твой бицепс! Ты обещал! — Я ничего не обещал. — Ну пожалуйста! — Чёрт, — выругался Рафаэль сквозь зубы. — Вот же мелкая заноза... Он подхватил её на руки — легко, словно она ничего не весила. Она была лёгкой, как пушинка, в его огромных руках. Ника хотела возмутиться, но вместо этого уткнулась лицом в прохладный, твёрдый изгиб его панциря и пробормотала что-то неразборчивое. Её тело обмякло, прижавшись к нему. От него пахло сигаретами, виски и чем-то ещё — наверное, той самой «боевой кухней». — Раф, — пробормотала она, когда он нёс её обратно к люку, и её дыхание было тёплым на его коже. — А почему ты такой злой всё время? Ты на самом деле добрый. Я знаю. Ты просто притворяешься злым, чтобы никто не догадался. Чтобы не ранили. Но я догадалась. Я умная. Мне стёрли память, но не интеллект. Интеллект у меня остался. И я догадалась. — Заткнись, — беззлобно ответил он, аккуратно опуская её в люк. — Ты говоришь «заткнись», но на самом деле ты хочешь сказать «спасибо, Ника, что ты поняла меня». Я знаю. Я понимаю людей. И черепах. Я понимаю черепах. Это мой дар. Или проклятие. Я ещё не решила. — Точно, заткнись. Он кое-как спустил её в люк, приняв на руки уже внутри фургона, уложил на диван и заботливо накрыл спальным мешком, подоткнув края. Ника уже почти спала — её глаза закрывались, дыхание становилось ровным, глубоким. Но прежде чем провалиться в спасительную темноту без снов, она вдруг схватила его за руку — её маленькая, бледная ладонь обхватила два его толстых зелёных пальца. — Раф, — прошептала она едва слышно. — Что? — Спасибо. — За что? — он замер, не убирая руки. — За то, что ты здесь. И за то, что ты не дал мне упасть. И за то, что ты... ты... — она не закончила. Сон накрыл её, мягкий и глубокий, как тёплое море, и на этот раз кошмары не пришли.