Свет в броне

Пробуждение было мучительным. Сначала в сознание просочился свет — яркий, беспощадный, бьющий прямо в закрытые веки, словно кто-то направил ей в лицо прожектор. Он пульсировал в такт сердцу, и каждый удар сердца отдавался в висках тупой, ноющей болью. Потом пришёл звук: где-то рядом, совсем близко, кто-то напевал что-то жизнерадостное и совершенно невыносимое — какой-то мотивчик, кажется, из старого мультфильма. Голос был бодрым, звонким и до отвращения весёлым. А потом, словно взрыв, накатила головная боль. Не простая боль — а глубокая, пульсирующая, раскалывающая череп изнутри, будто там поселился маленький злобный гном с отбойным молотком и теперь старательно пробивал себе путь наружу. Ника застонала и попыталась натянуть спальный мешок на голову. Ткань была шершавой, пахла пылью и старой фланелью — запах, который за эти дни стал почти родным. Движение отозвалось новой волной боли, и она замерла, боясь дышать. Во рту было так, словно она жевала песок всю ночь — сухо, горько, с металлическим привкусом. Язык прилипал к нёбу. — О-о-о, просыпается! — голос Майки прозвучал так громко, что девушка поморщилась всем телом. Каждое слово било по ушам, как удар колокола. — Я думал, ты будешь спать до обеда! Я уже и завтрак приготовил, и даже помыл посуду! Ну, почти помыл. Часть посуды. Ладно, две тарелки. Но это тоже прогресс! Ты как себя чувствуешь? Выглядишь не очень. В смысле, выглядишь ты хорошо, но какая-то... помятая. Как будто по тебе проехал грузовик. Не в обиду. Маленький грузовик. Игрушечный. С резиновыми колёсами. Но всё равно грузовик. Ника попыталась что-то ответить, но из горла вырвался только сиплый, невнятный хрип. Она сглотнула — это было больно, слизистая казалась пересохшей пустыней — и попробовала снова. — Майки, — прохрипела Ника, не открывая глаз, — пожалуйста... тише. — Тише? — он понизил голос до театрального шёпота, который был лишь немногим тише его обычной речи. — Конечно! Я умею тихо! Я ниндзя! Мы мастера скрытности! Вот, смотри, как я умею тихо подкрадываться! Она услышала, как он сделал несколько шагов, и каждый шаг сопровождался громким скрипом половиц — предательским, протяжным, словно сама вселенная сговорилась против него. — Это половицы виноваты, — прошептал Майки, и в его голосе слышалось искреннее возмущение. — Они не обучены скрытности. Я с ними поговорю. Проведу тренинг. «Школа скрытности для половиц». Занятие первое: как не скрипеть, когда мимо проходит ниндзя. Занятие второе: повторение первого, потому что они всё равно будут скрипеть. Ника наконец открыла глаза. Свет ударил по сетчатке, и она снова зажмурилась, зашипев сквозь зубы. Голова гудела, как старый трансформатор. Мир перед глазами расплывался, предметы двоились, и ей потребовалось несколько секунд, чтобы сфокусировать зрение на залитом солнцем потолке фургона. А потом — потом начали возвращаться воспоминания. Сначала смутные, обрывочные, как кадры из фильма, прокрученные на перемотке. Крыша фургона. Ночь. Звёзды — миллионы звёзд, рассыпанных по небу, как сахарная пудра. Рафаэль с бутылкой виски и сигаретой. Его янтарные глаза в темноте — два тлеющих уголька. Холодный металл крыши под ногами. Она пила виски. Потом ещё картинка — более чёткая, от которой к щекам прилила кровь: она что-то говорит ему. Что-то про его глаза. Про то, что он красивый. Про его бицепс... о боже. Она сказала это вслух. Она сидела рядом с ним, пьяная, и говорила, что у него красивые глаза. Сравнивала его с хищником. С тигром. Или с волком. Кажется, с обоими. Следующее воспоминание ударило, как пощёчина, и Ника физически дёрнулась на диване: она тянется к нему, пытаясь потрогать его бицепс. Пьяная, бормочущая что-то неразборчивое. Он уклоняется, а она настаивает. «Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!» Она выпрашивала разрешения потрогать его, как ребёнок выпрашивает игрушку. А он уклонялся. От неё. От её пьяных рук. Ника села на диване так резко, что голова отозвалась новым взрывом боли — острой, прострелившей от затылка к глазам. Она схватилась за виски, пытаясь одновременно унять пульсацию и осознать масштаб катастрофы. Пальцы дрожали, сердце колотилось где-то в горле, а к щекам прилила горячая волна стыда. Она просила потрогать его бицепс. Она сказала, что у него красивые глаза. Она назвала его «милым» — или ей это только показалось? Она говорила, что он притворяется злым, а на самом деле добрый. Что он как кактус — снаружи колючки, а внутри вода. О боже, она правда сравнила его с кактусом? Она — Доминика, которая четыре года выживала в аду, которая не доверяла никому, которая шарахалась от любого прикосновения, — вчера напилась до потери контроля и клеилась к гигантской черепахе-мутанту. К той самой черепахе, которая с первого дня смотрела на неё как на врага. — О нет, — прошептала она, прижимая ладони к пылающим щекам. — О нет-нет-нет-нет... — Что «о нет»? — тут же отреагировал Майки, который, оказывается, всё ещё стоял рядом. Он наклонился к ней, и его голубые глаза смотрели с искренним беспокойством. — Ты вспомнила что-то плохое? Что-то страшное? Это был кошмар? Тебе приснился кошмар? Донни говорит, что кошмары — это способ мозга обрабатывать травму. У тебя много травмы? Ну, учитывая апокалипсис и всё такое, наверное, много. Я не психолог, но могу выслушать! Я отличный слушатель! Ну, когда молчу. А я редко молчу. Но я могу попробовать! Хочешь, я помолчу? Прямо сейчас? Вот, смотри: ... Он действительно замолчал, даже набрал в грудь побольше воздуха и надул щёки, как рыба. На целых три секунды. — ...всё, не могу! — выпалил он, выдыхая. — Молчание — это не моё! Это как пытаться удержать воду в решете! Я лучше пойду, проверю, не подгорело ли что-нибудь на плите. А ты приходи завтракать, когда будешь готова! У нас оладьи! Без виски! Виски на завтрак — это плохая идея, хотя Раф иногда... ладно, всё, я ушёл! И он действительно ушёл — почти бегом, споткнувшись по пути о край ковра и пробормотав «ниндзя не спотыкаются, это был тактический манёвр». Ника осталась на диване, наедине с головной болью и стремительно растущим чувством стыда. Стыд был таким всепоглощающим, что, казалось, его можно было потрогать руками — липкий, горячий, обволакивающий. Она снова легла, уставившись в низкий потолок фургона, на котором кто-то (явно Майки) нарисовал флуоресцентной краской маленькие звёзды. Так, нужно подумать логически. Что именно она помнит? Нужно разложить события по полочкам, восстановить хронологию позора. Она вылезла на крышу, потому что ей приснился кошмар. Тот самый — с Лабиринтом, с черепахами, с заражёнными, утаскивающими их в темноту. Рафаэль исчезал последним, и его глаза смотрели на неё с упрёком. Она проснулась в холодном поту, ей нужен был воздух. Там был Рафаэль. Он пил виски и курил, сидя на крыше, как огромная зелёная горгулья. Он не прогнал её. Он не сказал «убирайся». Он просто сидел и смотрел на звёзды, а потом протянул ей бутылку. Он предложил ей виски. Сам. По собственной воле. Без насмешки, без подвоха. Просто протянул бутылку — жест, который мог означать что угодно: сочувствие, понимание, желание разделить одиночество. Она выпила. Много. Слишком много для человека, который не пил четыре года и весил как подросток. И начала болтать. О чём именно? Воспоминания всплывали, как пузыри в болоте — медленно, неохотно, но с пугающей чёткостью. Она говорила, что у него янтарные глаза. Как у тигра. Или у волка. Она не могла решить, кто он больше — тигр или волк, и, кажется, начала рассуждать об этом вслух, сравнивая повадки, охотничьи стратегии и прочую ерунду, которая лезла в пьяную голову. Она говорила, что он красивый. Красивый! Она, Доминика, которая шарахалась от любого прикосновения, назвала гигантскую черепаху-мутанта красивой. Вслух. Ему в лицо. Она говорила, что он притворяется злым, а на самом деле добрый. Что он построил вокруг себя стену, но она видит, что за ней. Что он как... о нет. Кактус. Она сравнила его с кактусом. «Снаружи колючки, а внутри вода». Она произнесла это вслух. Пьяная, она несла пьяные, глупые, сентиментальные метафоры. Ника застонала и закрыла лицо руками. Зачем? Зачем она это сказала? И самое ужасное — он ведь всё это слышал. Он сидел рядом, курил свою сигарету и слушал её пьяный бред. Не перебивал. Не смеялся. Не уходил. Просто слушал, изредка хмыкая. А потом, когда она начала заваливаться вбок, поймал её. Подхватил на руки — легко, как пушинку. И отнёс вниз. Она помнила это — помнила, как её щека прижалась к холодной, твёрдой поверхности его панциря. Помнила его запах — смесь виски, сигаретного дыма и чего-то ещё, металлического, резкого, но не неприятного. Помнила, как он аккуратно уложил её на диван, словно она была хрупкой вещью, которую страшно разбить. Как накрыл спальным мешком, заботливо подоткнув края. Как его силуэт на мгновение замер над ней, прежде чем уйти. И как она схватила его за руку и что-то сказала — что-то благодарное, что-то про то, чтобы он не умирал... От этих воспоминаний становилось ещё хуже. Потому что они были... какими? Тёплыми? Нет, не тёплыми — это слово не вязалось с Рафаэлем. Но в них было что-то, чего она совершенно не ожидала. Что-то похожее на заботу, спрятанную за грубостью, как драгоценность в сейфе. Он не обязан был сидеть с ней на крыше. Не обязан был слушать её пьяный бред. Не обязан был нести её вниз. Но он сделал всё это. Молча, без лишних слов, без ожидания благодарности. И теперь ей нужно будет смотреть ему в глаза. Ехать с ним в одном фургоне. Сидеть за одним столом. Как минимум ещё два дня до Солт-Лейк-Сити. Два дня. Она перевернулась на бок и уткнулась лицом в подушку, вдыхая запах старой ткани и надеясь, что подушка волшебным образом поглотит её целиком. — Я никогда не смогу вылезти из под одеяла, — пробормотала она в ткань. --- Рафаэль сидел на крыше фургона, прислонившись спиной к холодному металлу багажного поручня, и смотрел на звёзды. Ночь была тихой — слишком тихой для него. В такие ночи, когда не было слышно ни заражённых, ни ветра, ни даже птиц, мысли, от которых он обычно успешно прятался за тренировками, ворчанием и сарказмом, выползали из своих углов и начинали грызть его изнутри, как голодные крысы. Бутылка виски стояла рядом — уже наполовину пустая, и янтарная жидкость плескалась в ней при каждом покачивании фургона. Сигарета тлела в пальцах, и дым поднимался вверх тонкой, извивающейся струйкой, растворяясь в холодном ноябрьском воздухе. Он курил и думал. Думал о девчонке. Доминика. Ника. Мелкая заноза в заднице, которая свалилась им на голову три дня назад — буквально свалилась, как метеорит, перевернув их размеренную жизнь вверх дном. Которая заперла его отца в туалете, угрожала пистолетом, а потом сидела там, дрожащая и перепуганная, как загнанный в угол зверёк. Которая теперь спала в их фургоне, ела их еду, улыбалась шуткам Майки и, кажется, прочно обосновалась в их жизни. По крайней мере, в жизни Майки — точно. Раф сделал глоток виски — резкого, дешёвого, обжигающего горло. Майки. Вот о ком стоило беспокоиться в первую очередь. Его младший брат, этот неисправимый оптимист с вечно открытым сердцем, уже привязался к девчонке. Это было видно невооружённым глазом — даже тем глазом, который не хотел этого видеть. Майки болтал с ней без остановки, шутил, приглашал на тренировки, учил играть в видеоигры, готовил ей лучшие куски пиццы — те, что с самой хрустящей корочкой и большим количеством сыра. Он уже считал её частью их маленькой, странной, невозможной семьи. И когда она уйдёт — а она уйдёт, это было лишь вопросом времени, — Майки будет больно. Очень больно. Рафаэль стиснул зубы так, что на скулах заиграли желваки. Он ненавидел, когда его братьям было больно. Ненавидел эту беспомощность, это невозможность защитить их от боли, которую причиняют не враги, а сама жизнь. Особенно Майки — самого младшего, самого беззащитного в своей эмоциональной открытости. Он был как ребёнок, который верил, что мир полон добра, несмотря на все доказательства обратного. Даже сейчас, после четырёх лет ада, после потери друзей, после бесконечных битв и смертей, Майки умудрялся сохранять эту дурацкую, святую веру в лучшее. И эта девчонка... она ворвалась в их жизнь, сама того не желая, со своими зелёными глазами и стёртой памятью, и теперь её уход оставит после себя дыру в форме Майкиной улыбки. Но дело было не только в Майки. Раф злился и на себя. Потому что где-то глубоко внутри, в том месте, которое он никогда никому не показывал, в том тайном, запертом на все замки уголке души, он понимал брата. Девчонка была... другой. Не такой, как те выжившие, что попадались им раньше — запуганные, агрессивные, готовые стрелять во всё, что движется. Она не кричала при виде них. Ну, почти не кричала — только в первый момент, когда увидела его в дверном проёме. Она не пыталась их убить. Ну, почти не пыталась — только когда защищалась, что было вполне объяснимо. Она смотрела на них — на него — со страхом, да, но и с любопытством. С этим осторожным, изучающим любопытством, которое говорило: «я боюсь, но я хочу понять». И она была сильной. По-настоящему сильной. Не физически — тут она уступала им всем, даже Донни, который хоть и был мозгом команды, всё равно мог размазать человека одним ударом. Но внутри у неё был стержень. Тот самый стержень, который позволяет человеку выжить четыре года в аду и не сломаться, не превратиться в зверя, не потерять способность смеяться над шутками Майки. Он сделал ещё глоток. Виски больше не обжигал — только согревал, разливаясь теплом по венам. А потом она появилась. Он услышал её раньше, чем увидел. Лёгкие шаги по металлу крыши, почти бесшумные — девчонка явно умела двигаться тихо, сказывались годы практики. Осторожное, неровное дыхание. Она выбралась на крышу и замерла, увидев его. Её лицо в лунном свете было бледным, почти белым, а глаза — огромными и испуганными. Глаза человека, который только что вынырнул из кошмара и ещё не до конца понимает, где реальность, а где сон. Раф ничего не сказал. Он знал этот взгляд. Он сам просыпался с таким взглядом — диким, затравленным, — когда ему снились те, кого он не смог защитить. Эйприл — её рыжие волосы, залитые кровью. Кейси — его дурацкая ухмылка, навсегда застывшая на мёртвом лице. Другие, кто погиб за эти годы, — друзья, союзники, случайные знакомые, которых они не успели спасти. Он знал, каково это — просыпаться в холодном поту с криком, застрявшим в горле, и понимать, что ничего нельзя изменить. И он знал, что в такие моменты слова не нужны. Слова — они пустые, они ничего не меняют. Нужно просто, чтобы кто-то был рядом. Чтобы протянул бутылку. Чтобы разделил тишину. Поэтому он просто протянул ей виски. Она выпила. Закашлялась, поперхнулась, замахала рукой перед лицом — типичная реакция новичка. Выпила ещё. И начала говорить. Она говорила много — виски развязал ей язык, и слова полились потоком, как вода из прорванной плотины. Она рассказывала о своих страхах, о стёртой памяти («как будто кто-то взял ластик и потёр в моей голове, и теперь там белые пятна»), о том, что чувствует себя книгой с вырванными страницами — «вроде обложка есть, название есть, а что внутри — непонятно, одни дырки». О Лабиринте, который снится ей каждую ночь — серые стены, бесконечные коридоры, холодные руки в перчатках. Раф слушал. Он не был мастером утешения — это скорее по части Майки с его бесконечным оптимизмом или Донни с его рациональными объяснениями. Но он умел слушать. Этому его научил Сплинтер много лет назад: «Слушать — это тоже искусство ниндзя. Иногда молчание — лучший ответ». И то, что она говорила, отзывалось в нём сильнее, чем он ожидал. Её слова о стёртой памяти, о потерянной идентичности, о страхе перед собственным прошлым — всё это было ему странно, неожиданно близко. Он тоже не всегда знал, кто он. Человек в теле монстра? Монстр с душой человека? Просто мутант? А потом она начала говорить о нём. — У тебя глаза красивые. Янтарные. Как у волка. Или у тигра. Я не решила, кто ты больше — тигр или волк. Может, тигроволк. Или волкотигр. Это было бы крутое название для супергероя. Тигроволк. Он чуть не поперхнулся дымом. Кашель застрял в горле. Никто никогда не говорил ему такого. Люди обычно отводили взгляд, встретившись с ним глазами, — быстро, испуганно, словно обжигались. Даже его братья редко смотрели ему в глаза подолгу — они знали его слишком хорошо, знали ту ярость, что кипела под поверхностью. А эта пьяная девчонка сидела и спокойно говорила, что у него красивые глаза. Спокойно. Без страха. Без отвращения. Как будто это была самая естественная вещь в мире — сидеть на крыше фургона посреди зомби-апокалипсиса и обсуждать глаза черепахи-мутанта. — Можно потрогать твой бицепс? Вот тут он действительно напрягся. Она тянулась к нему, её пальцы были совсем близко — тонкие, бледные в лунном свете, с обломанными ногтями и шрамами на костяшках. А глаза — пьяные, мутные, но в то же время серьёзные, сосредоточенные на нём с каким-то пьяным упрямством. Рафаэль отклонился, чувствуя, как внутри что-то сжимается. — Нет. — Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Это научное любопытство! У тебя там мышцы под чешуёй, да? Как они выглядят? Они как у человека? Или по-другому? Я хочу понять! — Эй, эй, полегче! Он перехватил её запястье, когда она начала заваливаться вбок — виски лишил её равновесия, и она кренилась, как лодка в шторм. Её кожа была тёплой и мягкой — удивительно тёплой и удивительно мягкой, такой непохожей на его собственную, холодную и чешуйчатую. И на мгновение, на одно короткое, острое, как лезвие ножа, мгновение, он испугался. Испугался, что она сейчас дотронется до него — и отдёрнет руку в ужасе. Что её лицо исказится отвращением, тем самым отвращением, которое он видел столько раз. Или, что ещё хуже, не отдёрнет сейчас, но утром будет жалеть. Будет смотреть на него с омерзением, как смотрели многие люди до неё. Будет избегать. Будет вздрагивать при его приближении. Потому что так всегда было. Люди не реагировали нормально. Они либо боялись, либо испытывали омерзение, либо — в редких, самых мучительных случаях — пытались это скрыть за вежливыми улыбками, но всё равно было заметно. Микродвижения: расширенные зрачки, сжатые челюсти, инстинктивный шаг назад. Он привык. Он построил вокруг себя стену из сарказма, грубости и напускного безразличия — высокую, толстую, с колючей проволокой поверху. Он убедил себя, что ему всё равно. Что он черепаха, монстр, мутант, и ему не нужна человеческая симпатия. Но где-то глубоко внутри, в том самом тайном месте, которое он никогда никому не показывал, жила заноза. Крошечная, но болезненная. Потому что он хотел, чтобы кто-нибудь — хоть кто-нибудь — посмотрел на него и не увидел монстра. — Твоя кожа... она холодная. Но не противная. Я думала, она будет противная. Скользкая, как у змеи. Или шершавая, как наждачка. А она просто... прохладная. Как камень. Или как... как металл, но живой. Я не знаю, как объяснить. У меня в голове каша. Но это не противно. Совсем. Она не отдёрнула руку. Она сидела, пьяно улыбаясь — глупой, счастливой, совершенно беззащитной улыбкой, — и говорила, что его кожа не противная. Что она прохладная, но не противная. И Рафаэль почувствовал что-то странное. Что-то, чему он не мог подобрать название. Оно было тёплым и острым одновременно — как глоток хорошего виски, как первый солнечный луч после долгой зимы. — Ты вредный и грубый, но я не хочу, чтобы ты умирал. Слышишь? Ты не смей умирать. Ты должен жить, чтобы ворчать на Майки и сверлить меня своим жутким взглядом. А вот это пробило даже его броню. Она говорила это так серьёзно, с таким пьяным, отчаянным упрямством, что он на мгновение потерял дар речи. Он не нашёлся, что ответить, и просто сказал, что не собирается умирать. А потом отобрал у неё бутылку, пока она не допилась до алкогольного отравления, и потащил вниз, потому что она была пьяна в стельку и её нужно было уложить спать, пока кто-нибудь не проснулся и не увидел, что он, Рафаэль, споил несовершеннолетнюю. Она почти не сопротивлялась. Она была лёгкой — пугающе лёгкой для человека, который пережил апокалипсис. Казалось, она весит не больше, чем его саи. Он уложил её на диван, чувствуя, как она обмякает в его руках, укрыл спальным мешком — заботливо, тщательно, как никогда в жизни, — и уже собирался уходить, чтобы вернуться на крышу и допить остатки виски в одиночестве, когда она схватила его за руку. — Спасибо. За то, что ты здесь. И за то, что не дал мне упасть. И за то, что не ушёл. Он замер. Её пальцы были тёплыми на его запястье — тонкие, цепкие, удивительно сильные для такого хрупкого существа. Она смотрела на него — уже засыпая, с полузакрытыми глазами, ресницы трепетали, как крылья бабочки, — и в этом взгляде не было страха. Не было отвращения. Не было даже настороженности. Была только благодарность — чистая, простая, искренняя. — Спи, мелкая, — сказал он, осторожно высвобождая руку. Его голос прозвучал хрипло, почти нежно. Она уже спала. Её дыхание стало ровным и глубоким, лицо расслабилось, разгладились морщинки между бровей. Во сне она выглядела ещё моложе — совсем девчонка, потерявшаяся в мире, который сошёл с ума. Рафаэль постоял ещё минуту, глядя на неё. В лунном свете, падающем из лобового стекла широкой серебристой полосой, её лицо казалось совсем юным, почти детским. Веснушки на носу — он впервые заметил их так близко, золотистые точки на бледной коже. Растрёпанные русые волосы, которые даже после мытья всё ещё были немного спутанными. Длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки. Она была красивой — для человека. Но дело было не в красоте. Дело было в том, что она смотрела на него и не видела монстра. Она видела его. Рафа. Просто Рафа. Он развернулся и пошёл обратно на крышу. Ему нужно было ещё выпить и подумать. О многом подумать. О Майки, который привязался к ней и будет страдать, когда она уйдёт. О Лео, который беспокоился о безопасности команды. О себе — о том, что он чувствовал, когда она сказала, что его кожа не противная. О том, что это чувство было опасным. Очень опасным. Он сел на край крыши, свесил ноги в пустоту, подкурил новую сигарету и уставился на звёзды. Мысли неслись вскачь, как необъезженные лошади. Она уйдёт. Через два дня — максимум три — они будут в Солт-Лейк-Сити. И она уйдёт. Это было решено. Это было правильно. Она — человек, они — мутанты. У неё своя дорога, у них — своя. Так должно быть. Но почему от этой мысли внутри всё сжималось в тугой, холодный узел? --- Утро следующего дня началось для Ники с осознания, что прятаться вечно не получится. Она лежала под спальным мешком, притворяясь спящей, и слушала, как фургон просыпается. Звуки были уже знакомыми, почти родными: голоса — низкий, спокойный Лео, что-то объясняющего; возбуждённый щебет Майки, перебивающий брата; сухие реплики Донателло. Шаги — тяжёлые, уверенные, и более лёгкие, быстрые. Звяканье посуды на кухне, шипение масла на сковороде. — Доброе утро, сэнсэй! — хором произнесли четверо братьев, и Ника поняла, что Сплинтер вышел из своего трейлера. Их голоса слились в унисон — этот поклон она уже научилась узнавать даже с закрытыми глазами. — Доброе утро, сыновья, — голос Сплинтера был мягким, обволакивающим. — Доброе утро, Доминика. Она поняла, что притворяться больше нельзя. Сплинтер всегда знал, спит она или нет, — каким-то своим крысиным чутьём, которое она уже перестала пытаться понять. Она села, стараясь не делать резких движений — голова всё ещё болела, хотя уже не так сильно, как час назад. Тупая, ноющая боль поселилась где-то за глазами, но, по крайней мере, молотобоец в висках угомонился. — Доброе утро, — пробормотала она, избегая смотреть в сторону задней части фургона, где, как она знала, находился Рафаэль. Она чувствовала его присутствие — этот странный, почти электрический заряд в воздухе. Он был там, в нескольких метрах от неё, и она ни за что на свете не подняла бы глаза. — Выспалась? — весело спросил Майки, появляясь из кухонной зоны с целой горой оладий на тарелке. Оладьи источали божественный запах — ваниль, корица, что-то сладкое и домашнее. — Ты вчера рано легла! Я хотел предложить тебе поиграть в карты — у нас есть старая колода с черепашками-ниндзя, представляешь? Иронично, да? — но Донни сказал, что ты уже спишь. А ты и правда спала? Или просто лежала? Иногда я тоже просто лежу и делаю вид, что сплю, чтобы Раф не ворчал. Это такая тактика: притвориться спящим, и тебя никто не трогает. Но ты вроде правда спала. И даже не храпела. Это хорошо. Храп — это проблема. У нас никто не храпит, кроме отца, но он говорит, что это не храп, а «медитативное дыхание». Я не знаю, что это значит, но звучит убедительно. — Я не храплю, — донёсся спокойный голос Сплинтера из трейлера. — Конечно, сэнсэй ! Это медитативное дыхание! Я так и сказал! — Майки подмигнул Нике, и в его глазах заплясали озорные искорки. — Это такое дыхание, которое случайно звучит как работающий трактор. Очень медитативный трактор. Ника невольно улыбнулась. Майки был неисправим — и в то же время именно его неисправимость делала эти пробуждения чуть менее мучительными. — Я сейчас буду заканчивать с готовкой ззавтрака — объявил он, ставя тарелку на стол с грохотом, от которого Ника поморщилась. — Оладьи! И я подумал... может, поможешь мне? — Я? — она удивлённо подняла брови. — Я не очень умею готовить. — Это не проблема! — Майки просиял так, будто она сказала именно то, что он хотел услышать. — Я тебя научу! Это легко! Ну, не легко, но весело! Готовка — это как бой, только вместо врагов — ингредиенты, а вместо оружия — сковородка! И в конце все живы и сыты! Это лучший вид боя! Никаких жертв, только счастливые желудки. Ника колебалась. С одной стороны, она всё ещё хотела спрятаться под спальным мешком и не вылезать до самого Солт-Лейк-Сити. Провести остаток пути в позе эмбриона, делая вид, что её не существует. С другой — Майки смотрел на неё с таким энтузиазмом, что отказать было невозможно. И, честно говоря, ей самой хотелось чем-то занять руки. Просто сидеть и думать о вчерашнем было невыносимо — мысли крутились по кругу, как заезженная пластинка, и каждая заканчивалась одной и той же картиной: Рафаэль, её пьяная рука, тянущаяся к его плечу. — Ладно, — сказала она, поднимаясь. — Давай попробую. — Да! — Майки хлопнул в ладоши с такой силой, что стоявшая на столе кружка подпрыгнула. — У меня будет ученица! Я всегда хотел ученицу! Ну, не всегда, но сейчас захотел! Это будет весело! Я назову тебя «юный падаван», а ты меня — «мастер-шеф»! Или «сэнсэй кухни»! Или просто «о великий»! Они вдвоём направились к кухне. Ника старалась не смотреть по сторонам — она знала, что Рафаэль где-то здесь, и от одной мысли о том, чтобы встретиться с ним взглядом, её бросало в жар. Но Майки уже увлёк её в процесс, и она сосредоточилась на том, чтобы не испортить тесто. Просто смотреть на миску. Просто держать ложку. Просто не думать. — Вот, держи миску, — сказал он, протягивая ей большую металлическую чашу. — Надо смешать муку, яйца, молоко и сахар. Яйца у нас от диких кур. Ну, не совсем диких, они живут в брошенном курятнике, который мы нашли месяц назад. Мы их не трогаем, только яйца забрали. Это честный обмен: мы им — защиту от лис, они нам — яйца. Лисы сейчас обнаглели, кстати. Думают, раз зомби-апокалипсис, то можно кур воровать. Но мы показали им, что ниндзя — это вам не просто так! Одна лиса до сих пор, наверное, вспоминает тот день, когда попыталась стащить несушку. Раф так рыкнул на неё, что она поседела. Ну, если лисы могут седеть. Он говорил без остановки, и Ника постепенно расслаблялась. Готовить с Майки было легко — как плыть по течению тёплой, дружелюбной реки. Он не требовал от неё идеальных навыков, не критиковал за ошибки, а если она делала что-то не так — просто показывал, как правильно, и продолжал болтать, заполняя паузы своим нескончаемым потоком слов. — Теперь добавь сахар. Нет, это соль. Сахар — вон та банка. Да, эта. Отлично! Ты быстро учишься! Может, у тебя скрытый талант? Как у меня! Я тоже не знал, что умею готовить, пока не попробовал. Просто однажды Донни сказал, что моя стряпня несъедобна, и я решил доказать, что он неправ. И доказал! Теперь он ест и молчит. Ну, почти молчит. Иногда говорит, что я кладу слишком много сыра. Но сыра не бывает слишком много! Сыр — это как любовь. Его всегда мало, а когда много — это прекрасно! Это как если бы тебя обнимали изнутри. Только сыром. В общем, ты поняла. В какой-то момент их руки соприкоснулись — он передавал ей деревянную ложку, и его трёхпалая ладонь на мгновение коснулась её пальцев. Контакт был мимолётным, почти невесомым. Ника замерла, ожидая привычной волны отвращения, того самого животного ужаса, который всегда поднимался изнутри при прикосновении к чешуйчатой коже. Но его не было. Кожа Майки была прохладной и чуть шершавой, но не противной. Просто другой. Как прохладный камень летом. — Что? — спросил Майки, заметив её паузу. Он наклонил голову набок, и его бандана чуть съехала. — Я что-то не то сказал? Или ты просто задумалась? Ты часто задумываешься. Это, наверное, полезно. Я тоже иногда задумываюсь, но ненадолго. Мысли приходят и уходят, а пицца остаётся. Знаешь, это почти философия. «Пицца остаётся» — так можно назвать мемуары. — Нет, ничего, — она покачала головой и даже смогла улыбнуться. — Просто... всё нормально. Давай дальше. — Окей! Теперь тесто надо размешать. Вот так, смотри — круговыми движениями, нежно, как будто ты гладишь котёнка. Только котёнок из теста. Тестяной котёнок. Звучит как название блюда в странном ресторане. Когда завтрак был готов — гора золотистых, пышных оладий, политых чем-то похожим на кленовый сироп, — Ника неожиданно для себя спросила: — А тренировка у вас сегодня будет? — Конечно! — кивнул Майки. — Каждый день, кроме воскресенья. Или когда дождь. Или когда мы в дороге за рулём. Но сегодня мы стоим, так что тренировка будет. Отец говорит, что дисциплина — это ключ ко всему. Даже к открыванию консервных банок. Ну, это я уже от себя добавил. А что, хочешь посмотреть? Опять? — Вообще-то... — она замялась, перекатывая в пальцах край фартука, который повязал на неё Майки. — Я подумала, может, я лучше стол накрою? К вашему возвращению? Чтобы вам не возиться после тренировки. Майки уставился на неё с таким выражением, будто она только что объявила, что изобрела вакцину от зомби-вируса и параллельно решила проблему мирового голода. Его глаза расширились, рот приоткрылся. — Ты хочешь накрыть на стол? — переспросил он медленно, словно пробуя каждое слово на вкус. — Для нас? Сама? Добровольно? — Ну... да. Если вы не против. — Против?! — он всплеснул руками так энергично, что деревянная ложка, которую он держал, улетела в другой конец кухни. — Да это же круто! Это... это... — он повернулся к братьям, которые как раз выходили из задней части, облачённые в свои тренировочные пояса и с оружием в руках. — Парни! Она хочет накрыть на стол! Ника! Для нас! Сама! — Я слышал, — отозвался Леонардо, и на его обычно серьёзном лице появилась лёгкая, почти тёплая улыбка. — Это очень мило с твоей стороны. Спасибо, Ника. — Присоединяйся к нам, когда закончишь, — добавил Донателло, поправляя очки и одновременно проверяя что-то на своём наручном компьютере. — Утренняя тренировка обычно длится около часа. — Да, конечно, — Ника кивнула, стараясь не смотреть на Рафаэля, который молча прошёл мимо. Она видела его только боковым зрением: широкая зелёная фигура, красная бандана, саи за поясом. Он не сказал ни слова, не посмотрел в её сторону. Может, не заметил? Может, тоже избегает? Черепахи вышли на поляну, и вскоре она услышала голос Сплинтера, командующего разминкой: «Ичи! Ни! Сан! Ши!» Ника осталась одна в фургоне и принялась за дело. Это было простое занятие, но оно помогало отвлечься, занять руки и голову чем-то, кроме мучительных воспоминаний о вчерашнем. Расставить тарелки — четыре больших, одну поменьше для Сплинтера. Разложить приборы — вилки слева, ножи справа, как учил Майки. Нарезать хлеб — грубый, серый, испечённый Донателло вчера вечером. Заварить чай — травяной, с мятой и ромашкой, который заваривал Сплинтер. Она двигалась по маленькой кухне, и впервые за долгое время её мысли не крутились вокруг выживания. Они крутились вокруг того, как сделать что-то приятное для этих странных, невозможных существ, которые приняли её. Не убили. Не прогнали. Приняли. Когда тренировка закончилась, Ника уже всё подготовила. Стол был накрыт с почти ресторанной аккуратностью: оладьи разложены на большой тарелке, сироп в маленькой пиале, масло нарезано аккуратными квадратиками, чай дымится в кружках. Черепахи вернулись раскрасневшиеся, вспотевшие, тяжело дышащие, но довольные (кроме, возможно, Рафаэля, который всегда выглядел так, будто только что участвовал в битве не на жизнь, а на смерть — его челюсти были сжаты, а глаза смотрели куда-то в пространство). — Ого! — Майки замер на пороге, увидев накрытый стол, и его глаза стали размером с блюдца. — Вы только посмотрите! Тарелки! Приборы! Хлеб нарезан! Чай заварен! Это... это... — он повернулся к братьям с трагическим выражением лица. — Ну наконец-то не только я забочусь о том, чтобы вы, бедолаги, не померли с голоду! У меня появился помощник! Нет, помощница! Ассистентка по кухонным делам! Младший повар! Су-шеф! — Су-шеф — это второй по старшинству повар на кухне, — заметил Донателло, протирая запотевшие очки. — А у вас кухня на двоих, так что вы скорее со-шефы. — Со-шефы! — восхитился Майки. — Звучит как название рок-группы! «Со-шефы»! Мы будем гастролировать по постапокалиптической Америке и кормить выживших! Это гениально! — Ты опять болтаешь, — буркнул Рафаэль, садясь за стол. Он не посмотрел на Нику — просто сел и уставился в свою тарелку. — Я всегда болтаю! Но ты посмотри — стол накрыт! Ника сделала! Она не обязана была, но сделала! Это требует благодарности. Давай, Раф, скажи «спасибо». Это простое слово. Из двух слогов. «Спа-си-бо». Сможешь? — Спасибо, — выдавил Рафаэль, не глядя на Нику. Голос его прозвучал низко и напряжённо. — Вот видишь? — Майки просиял. — Он умеет! Это почти как дрессировать дикого зверя. Только это Раф, а Раф — это особая порода. «Ворчун обыкновенный». Очень редкий вид. Занесён в Красную книгу. — Я тебе сейчас покажу «редкий вид», — прорычал Рафаэль, и в его голосе появилась знакомая угроза. — Всё, молчу! Но стол правда отличный. Спасибо, Ника. — Пожалуйста, — ответила она, и её голос прозвучал тихо. Она всё ещё избегала смотреть на Рафаэля, но краем глаза заметила, что он, кажется, тоже не особо стремится встречаться с ней взглядом. Сидит, уткнувшись в тарелку, и методично уничтожает оладьи. Это было... ну, хотя бы взаимно. После завтрака они отправились в путь. Фургон мерно катился по пустынному шоссе, за окнами проплывали поля, заросшие сорняками, и перелески с пожухлой листвой, а внутри играла музыка. Старая поп-песня, которую Донни нашёл в архивах «доапокалиптической эпохи», как он выражался. — Я скачал этот плейлист под натиском Майки, — пояснил Донателло, когда из динамиков зазвучала энергичная мелодия с ритмичными басами. — Он утверждал, что «в дороге должно быть весело». Это были его слова. — И я был прав! — Майки уже пританцовывал, стоя посреди салона. — Музыка — это жизнь! Даже в апокалипсисе! Особенно в апокалипсисе! Когда вокруг зомби, хаос и разруха, единственное, что держит нас в здравом уме — это хороший бит! — Твой здравый ум — это миф, — заметил Рафаэль из своего угла. — Зато я веселюсь! А ты сидишь в углу и ворчишь! Кто из нас счастливее? Вот именно! Заиграла следующая песня — что-то итальянское, мелодичное, с мандолинами и красивым тенором. Мелодия была светлой, почти парящей, и Майки немедленно подхватил мотив, начав подпевать, слегка перевирая слова: — Санта Лючи-и-ия! Санта Лючия! — он выводил с таким энтузиазмом, что даже Леонардо за рулём улыбнулся. — О, солнце моё, взгляни на меня-а-а! Я тут стою, красивый тако-о-ой! Санта Лючи-и-ия! — Там вообще-то другие слова, — заметил Донни, не отрываясь от своего прибора. — Это авторская интерпретация! — заявил Майки, делая па в проходе. — Я вношу свой вклад в мировую культуру! К тому же слов никто не знает, так что моя версия ничем не хуже! Я, можно сказать, адаптирую классику для постапокалиптической аудитории! Он сделал забавное движение — что-то среднее между танцевальным пируэтом и боевым выпадом. Фургон качнуло, и Майки едва не упал, но удержался, схватившись за спинку дивана с ловкостью, выработанной годами практики. — А теперь — парный танец! — объявил он и повернулся к Нике. — Иди сюда! Нельзя слушать такую музыку и не танцевать! Это преступление против веселья! — Я не умею, — попыталась отказаться она, вжимаясь в спинку дивана, но Майки уже подхватил её за руку и вытащил в центр салона. — Никто не умеет! В этом и смысл! Танцы — это не про умение, это про веселье! Смотри, делай как я! Он начал двигаться в такт музыке — немного неуклюже из-за панциря, но с таким заразительным энтузиазмом, что Ника не могла не улыбнуться. Он покачивал бёдрами, размахивал руками, крутился вокруг своей оси и при этом умудрялся не задевать стены фургона. Ника попыталась повторить его движения — просто качать бёдрами в такт, хлопать в ладоши, двигать плечами. Ничего пошлого, просто ритмичные движения. Она чувствовала себя глупо, но видела, как Майки светится от радости, и это делало её глупость оправданной. — Да! Вот так! — подбадривал Майки. — Ты отлично двигаешься! У тебя врождённое чувство ритма! Лео, смотри, она танцует! Донни, ты видишь? Раф, ты ви... Он осёкся, заметив взгляд Рафаэля. Тот сидел в своём углу и смотрел на них — нет, не на них, а на Нику. И в его янтарных глазах было что-то странное. Что-то, что заставило Майки на мгновение замолчать. Это был не обычный хмурый взгляд Рафа — в нём читалось что-то ещё, что-то глубокое и непонятное. Но только на мгновение. — Раф, ты чего такой хмурый? — тут же спросил он. — Это же весело! Присоединяйся! — Я не танцую, — отрезал тот. — Все так говорят, пока не попробуют! Ну же! Хотя бы просто постой с нами! Покачай головой в такт! Это не больно! — Отстань. — Ну и ладно! — Майки пожал плечами и вернулся к Нике. — Не обращай внимания, он всегда такой. Но мы-то с тобой веселимся, правда? Ника кивнула, хотя её мысли были заняты совсем другим. Она чувствовала на себе взгляд Рафаэля — тяжёлый, прожигающий, — и от этого взгляда по спине бежали мурашки. Это было... странно. Раньше его взгляд вызывал у неё только страх и желание спрятаться. Теперь же в нём появилось что-то ещё. Что-то, чему она не могла подобрать название. Что-то, от чего сердце начинало биться быстрее, а ладони — потеть. Песня закончилась, и Майки наконец угомонился — отчасти потому, что Лео строго сказал ему сесть, пока он не разнёс пол-фургона своими танцами. — Я просто энергетически заряжен! — оправдывался Майки, плюхаясь на диван. — Это всё музыка! И оладьи! Углеводы требуют выхода! Нельзя просто съесть оладьи и сидеть спокойно — это нарушение законов физики! — У тебя всегда углеводы требуют выхода, — заметил Донни, не поднимая глаз от своего компьютера. Ника, воспользовавшись моментом, направилась на кухню попить воды. В горле пересохло — то ли от танцев, то ли от нервного напряжения. Она налила воду в кружку, поднесла к губам и сделала несколько жадных глотков. Холодная жидкость потекла по пищеводу, принося облегчение. Она повернулась, и в этот самый момент фургон вдруг сильно тряхнуло. Кочка. Огромная, незамеченная Лео кочка на дороге. Ника потеряла равновесие и полетела вперёд. Кружка выскользнула из пальцев, вода брызнула во все стороны, и она уже приготовилась к болезненному удару о жёсткий металлический пол — инстинктивно зажмурилась, сгруппировалась, ожидая боли. Но удара не последовало. Вместо этого её подхватили сильные руки — прохладные, чешуйчатые, но удивительно надёжные. Донателло. Он стоял рядом с кухней, что-то искал в шкафчике, когда фургон тряхнуло, и успел среагировать мгновенно — с той скоростью, которая была результатом многих лет ниндзя-тренировок. Теперь Ника висела в его руках, глядя в его лицо с глупым, ошарашенным выражением. Его очки чуть съехали набок, а в глазах за стёклами читалась смесь беспокойства и облегчения. — Осторожнее, — сказал он, и в его голосе слышалась искренняя забота. — Тут иногда попадаются ямы. Лео старается их объезжать, но не всегда успевает. Ты в порядке? — Да, — выдохнула она. И вдруг осознала: она не пытается вырваться. Она не чувствует отвращения от прикосновения его холодной чешуйчатой кожи. Её пальцы вцепились в его предплечье, но не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать равновесие. Она чувствует... облегчение. Потому что он её поймал. Потому что он не дал ей упасть. Донателло, видимо, тоже это заметил. Он аккуратно поставил её на ноги и чуть отступил, давая пространство. Его глаза за очками смотрели удивлённо, но без тени насмешки или триумфа — только тёплое, немного смущённое удовлетворение. — Не за что, — сказал он. — Я рад, что ты в порядке. И... рад, что ты не... ну... не испугалась. Она кивнула и быстро отошла обратно к своему дивану. Сердце колотилось — но не от страха. От чего-то другого. От осознания, что она только что позволила черепахе-мутанту поймать себя и не испытала ни капли отвращения. От мысли, что его прикосновение было... нормальным. Даже приятным. Весь оставшийся день Ника старалась избегать Рафаэля. Это было непросто — фургон не такой уж большой, и, казалось, сами стены сговаривались против неё, заставляя их пересекаться в узком проходе или за столом. Но она выработала тактику: всегда быть занятой. Если она помогала Майки на кухне — а он с радостью принимал её помощь, поручая то нарезать овощи, то помешивать соус, — Раф не подходил. Если она сидела с Донателло и слушала его объяснения про какой-нибудь научный прибор (она почти ничего не понимала — квантовая физика была для неё тёмным лесом, — но Донни был так увлечён, его глаза так горели за очками, а голос становился таким воодушевлённым, что это было почти мило), Раф тоже держался в стороне. Если она играла в приставку с Майки, их пальцы летали по контроллерам, а Майки комментировал каждый прыжок и каждый поворот, — Раф уходил в заднюю часть и ворчал там. Проблема была только в том, что даже когда она его не видела, она чувствовала его присутствие. Оно ощущалось кожей — как электрический заряд в воздухе перед грозой, как давление, которое меняет атмосферу вокруг. И каждый раз, когда их взгляды случайно встречались — в отражении окна, в проходе, за ужином, — она краснела и отворачивалась, а он хмурился ещё сильнее, сжимая челюсти так, что на скулах проступали бугры мышц. Она помнила. Всё помнила. И от этого было стыдно до ужаса. Когда они остановились на ночлег — на этот раз на опушке леса, окружённой высокими соснами, чьи верхушки уходили в темнеющее небо, — Ника с облегчением вышла на воздух. Морозный, пахнущий хвоей ветер ударил в лицо, и она вдохнула его полной грудью, чувствуя, как уходит напряжение последних часов. Майки немедленно заявил, что сегодня на ужин будет печёная картошка и куриные бёдрышки, и Ника вызвалась помогать. Они вдвоём возились у костра: Майки ловко заворачивал картошку в фольгу и закапывал в горячие угли, а Ника натирала куриные бёдрышки специями, которые он ей выдал — паприка, чесночный порошок, какие-то сушёные травы. Это было простое, почти медитативное занятие, и она погрузилась в него с головой, пытаясь не думать о том, что где-то рядом сидит Рафаэль и сверлит её взглядом. — Ты сегодня какая-то тихая, — заметил Майки, переворачивая картофелины длинными щипцами. — Ну, тише обычного. А ты обычно не очень разговорчивая, так что «тише обычного» — это уже почти безмолвие. Что-то случилось? — Нет, — быстро ответила она, сосредоточившись на курином бедре так, будто от правильного распределения специй зависела её жизнь. — Просто... задумалась. — О чём? О будущем? О прошлом? О том, почему пицца круглая, а коробка квадратная? Я часто об этом думаю. Это одна из великих загадок вселенной. — О разном, — уклончиво ответила она. Майки прищурился, явно собираясь расспрашивать дальше. Его глаза сузились, и на мгновение он стал похож на ниндзя, которым на самом деле и был, — проницательного, наблюдательного, способного видеть то, что другие предпочли бы скрыть. Но в этот момент Донателло позвал его помочь с каким-то прибором — «Майки, мне нужна твоя помощь с калибровкой сенсора, это на две минуты!», — и он умчался, оставив Нику наедине с куриными бёдрышками и собственными мыслями. Ужин прошёл хорошо. Картошка получилась рассыпчатой, с дымным привкусом и хрустящей кожицей, курица — сочной и ароматной, с золотистой корочкой. Все хвалили Майки, а он великодушно делился похвалой с Никой, называя её «своей лучшей ученицей и со-шефом, которая достигла просветления на пути кулинарии». Сплинтер одобрительно кивал, заедая курицу маленькими кусочками хлеба. Леонардо съел две порции и, кажется, подумывал о третьей. Донателло, как обычно, ел и одновременно читал что-то на планшете, но его улыбка говорила, что еда ему нравится. Рафаэль молча жевал и смотрел в костёр, и пламя отражалось в его янтарных глазах, делая их почти красными. Ника старалась смотреть куда угодно, только не на него — на звёзды, на сосны, на свою тарелку, на пляшущие языки пламени. После ужина, когда все уже расслабились у костра, разморённые едой и теплом, Майки вдруг вскочил с криком «Музыкальная пауза!» и умчался в фургон. Через минуту он вернулся, держа в руках... гитару. Ника удивлённо заморгала. Это была старая, потрёпанная акустическая гитара с парой глубоких царапин на корпусе и наклейкой в виде черепа на грифе — выцветшей, но всё ещё различимой. Струны были натянуты, колки блестели — за инструментом явно ухаживали. — У тебя есть гитара? — спросила она. — Ага! — Майки просиял. — Нашёл пару лет назад в брошенном музыкальном магазине. Она была вся пыльная и грустная, стояла в углу, как сирота, а я подумал — эй, я тоже пыльный и грустный, мы подружимся! И мы подружились. Я научился играть. Не супер-профессионально, но для вечеров у костра — самое то. Донни помог настроить, и теперь она звучит почти как новая. Сейчас покажу. Он уселся поудобнее, положил гитару на колено, пробежался пальцами по струнам — три пальца двигались с удивительной ловкостью, — взял несколько аккордов и заиграл. Это была энергичная, ритмичная мелодия, и Майки, широко улыбаясь, запел: — Я не могу стоять, ритм сердца говорит мне танцевать! Я не могу стоять, мне нравится танцевать! Его голос был неожиданно приятным — не профессиональным, но живым, искренним, заразительным. Он пел с таким энтузиазмом, что даже деревья, казалось, начали покачиваться в такт, а огонь костра — подпрыгивать в ритм мелодии. — «Оуа» — не спит Москва, «оуа» — и другие города! «Оуа» — не спит Москва, «оуа» — и другие города! Донателло тихо посмеивался, отложив планшет. Леонардо улыбался и кивал головой в такт, отбивая ритм пальцами по колену. Сплинтер прикрыл глаза, наслаждаясь музыкой, и его усы едва заметно подрагивали. Даже Рафаэль, казалось, немного расслабился — его плечи чуть опустились, а на морде промелькнуло что-то похожее на удовольствие. Майки продолжал, ускоряя темп: — Па-па-па-па, варап-пап, варап-пап-оуе! Па-па-па-паду-пади-паду-пай-па! Это музыка предназначена для лайфа! Па-па-па-паду-пади-паду-пай-па! Это музыка предназначена для танца! К концу песни он запыхался, его грудь тяжело вздымалась, но выглядел он абсолютно счастливым. Последний аккорд затих в ночном воздухе, и все захлопали — даже Рафаэль издал что-то похожее на одобрительное хмыканье. — Это было круто! — воскликнула Ника, и это было искренне. — Ты здорово играешь! — Спасибо! — Майки поклонился, едва не уронив гитару в костёр. — Я старался. Это мой коронный номер. Но знаете что? У нас тут есть ещё один скрытый талант! Он повернулся к Рафаэлю, и глаза его загорелись озорным огоньком. — Раф! Спой что-нибудь! — Нет, — отрезал тот, и его голос был твёрже гранита. — Ну пожалуйста! Ты отлично поёшь! У тебя такой глубокий, хрипловатый голос! Прямо как у рок-звезды! Спой ту песню, которую ты пел в прошлый раз! Про ночь и одиночество! Или про дождь! У тебя много песен про дождь, это странно, но всё равно круто! Ты у нас трагический романтик, хоть и не признаёшься! — Я сказал нет. — Раф сегодня решил играть в стесняшку! — объявил Майки, поворачиваясь к Нике. — Представляешь? Огромная черепаха-ниндзя, которая может голыми руками порвать заражённого пополам, стесняется петь перед девушкой! Это так мило, что я сейчас расплачусь! Смотри, у меня уже слеза! — он ткнул пальцем в совершенно сухой глаз. — Ты не расплачешься, потому что я тебе сейчас врежу, — прорычал Рафаэль, вставая. Майки попытался увернуться, но недостаточно быстро. Тяжёлая трёхпалая ладонь отвесила ему подзатыльник — звонкий, но явно не болезненный, привычный, — от которого он театрально рухнул на траву, раскинув руки. — Я ранен! — простонал он. — Музыкально ранен! В самое сердце! Моя карьера певца закончена! Кто теперь будет развлекать народ? Кто будет петь «Санта Лючию» с неправильными словами?! — Вставай, артист, — фыркнул Лео, протягивая ему руку. В его голосе звучала смесь усталости и любви — та особая интонация, которая бывает только у старших братьев. Ника смотрела на эту сцену и чувствовала, как внутри разливается тепло — мягкое, обволакивающее, как горячий чай. Это была семья. Настоящая, живая, со своими шутками, перепалками и дурачествами. Они подкалывали друг друга, спорили, иногда даже дрались — но за всем этим стояла такая глубокая, такая безусловная любовь, что у Ники перехватывало дыхание. И они позволили ей быть частью этого. Хотя бы на время. Хотя бы до Солт-Лейк-Сити. Вечер подходил к концу. Костёр догорал до алых углей, подёрнутых серым пеплом, звёзды высыпали на небе, как всегда яркие и бесконечно далёкие. Сплинтер первым поднялся и пожелал всем спокойной ночи, опираясь на свою трость. Черепахи снова склонились в том уважительном поклоне, и Ника, сама того не заметив, чуть наклонила голову вместе с ними. Это становилось привычкой. Постепенно все разбрелись по своим местам. Майки ушёл в фургон, напевая что-то себе под нос. Донни и Лео задержались, обсуждая завтрашний маршрут. Рафаэль молча исчез в темноте — наверное, опять дежурить. Ника устроилась на диване, закуталась в спальный мешок и уставилась в потолок. Спать не хотелось. Мысли крутились в голове, как заезженная пластинка. Она не хотела уходить. Это осознание пришло неожиданно, но было кристально ясным. Она не хотела, чтобы они довезли её до Солт-Лейк-Сити и высадили на обочине, махнув на прощание рукой. Она не хотела снова быть одна. Она не хотела просыпаться в холодном поту и знать, что рядом никого нет — только пустошь и тишина. Она хотела остаться с ними. С Майки и его дурацкими шутками, с его музыкой и его смехом. С Донни и его научными лекциями, от которых у неё начинала болеть голова, но которые были почему-то уютными. С Лео и его спокойной уверенностью, которая обещала, что всё будет хорошо. Со Сплинтером и его мудрыми глазами, которые видели её насквозь и не осуждали. И даже с Рафаэлем — ворчливым, грубым, колючим Рафаэлем, который почему-то не выходил у неё из головы. Но она не могла остаться. Она была бесполезна. Что она могла им дать? Она не умела сражаться — не так, как они. Её навыки выживания сводились к «бежать и прятаться», а в мире, где мутанты-ниндзя сражались с ордами заражённых, этого было недостаточно. Она не была гением, как Донни, не была лидером, как Лео, не была душой компании, как Майки. Она была просто... обузой. Как всегда. Как в Лабиринте. «Ты бесполезна, девчонка. Ты здесь никто». Старые голоса зазвучали в голове — голоса тех парней из Лабиринта, голоса надзирателей, голоса её собственных страхов. Ника сжала зубы и зажмурилась. Она думала, что избавилась от них. Но они возвращались. Всегда возвращались в тишине, перед сном, когда нечем было заглушить мысли. Она повернулась на бок и закрыла глаза. Завтра они продолжат путь. Послезавтра, возможно, найдут какое-нибудь поселение. И она уйдёт. Так будет правильно. Так будет лучше для всех. Она не имеет права навязываться. Она не имеет права обременять. Но сегодня — сегодня у неё ещё был этот фургон. Эта крыша над головой. Эти странные, невозможные, чудесные существа, которые спали в нескольких метрах от неё. И этого было достаточно. Почти. Она заснула, и на этот раз кошмары не пришли. Только тишина. Только тьма. И где-то на краю сознания — отголосок песни, которую пел Майки, и тёплое, странное чувство, похожее на надежду.