Свет в броне

Утро началось с того, что Ника проснулась первой. Это было необычно — настолько необычно, что, открыв глаза, она несколько секунд просто лежала неподвижно, прислушиваясь. Обычно Майки или Лео вставали раньше всех, и фургон уже наполнялся звуками готовки, тренировки или тихих разговоров. Но сегодня было тихо. Подозрительно тихо. Такая глубокая, обволакивающая тишина, какая бывает только ранним утром, когда даже птицы ещё не начали свою перекличку. Даже генератор гудел как-то приглушённо, словно тоже ещё не проснулся и ворчал сквозь сон. Она села на диване, потянулась, разминая затёкшие за ночь плечи. Мышцы отозвались приятной, тянущей болью — той самой, что говорит: тело отдыхало, но готово к движению. В фургоне было прохладно; за ночь металлические стены остыли, и воздух приобрёл ту особую свежесть, какая бывает только осенью, — с лёгким привкусом сухих листьев и далёкого дыма. Она посмотрела в лобовое стекло. За окном занимался рассвет — нежно-розовый, с золотистыми прожилками, он разливался по небу, как акварель по мокрой бумаге. Тонкие перистые облака, подсвеченные снизу восходящим солнцем, казались мазками кисти какого-то небесного художника. Где-то далеко, на грани слышимости, одинокая малиновка пробовала голос — тонкая, серебристая трель повисла в воздухе и растаяла. Ника оглядела салон. Тишина. Все ещё спали. Она слышала мерное, глубокое дыхание из задней части фургона, прерываемое тихим присвистом — кажется, это Майки. Даже он, который обычно просыпался с первыми лучами солнца и немедленно начинал болтать, сегодня не подавал признаков жизни. Идеальное время. В голове созрел план — простой, но амбициозный. Она приготовит завтрак. Сама. Без помощи Майки. Без его подсказок, без его ловких трёхпалых рук, без его бесконечных комментариев. Она покажет, что не бесполезна, что тоже может что-то сделать для этой странной семьи, которая её приютила. Это будет её способ сказать спасибо. Или доказать себе, что она чего-то стоит. Или и то, и другое. Она тихо, стараясь не скрипеть половицами — а они предательски скрипели почти все, за исключением одной у окна, которую она запомнила, — пробралась на кухню. Босые ноги ступали по холодному металлическому полу, и она поёжилась, но не остановилась. — Так, — прошептала она, открывая шкафчики один за другим. — Что тут у нас? Мука — в большом пластиковом контейнере с плотной крышкой. Яйца — десяток, аккуратно уложенных в картонную коробку. Сахар — в банке с надписью «САХАР — НЕ СОЛЬ!!!» крупными буквами (почерк явно принадлежал Майки). Яблоки — немного сморщенные, с парой пятнышек, но ещё вполне съедобные, из тех, что они набрали в заброшенном саду три дня назад. Корица — целая банка, видимо, трофей из какого-то брошенного супермаркета, потому что такие запасы в обычных условиях не делают. Масло — домашнее, желтоватое, в глиняной плошке. Всё, что нужно для шарлотки. Она видела, как Майки готовил что-то похожее пару дней назад — яблочный пирог, простой и ароматный, — и решила, что сможет повторить. Теоретически. Практика оказалась сложнее. Гораздо сложнее. Первая проблема возникла с яйцами. Она взяла первое, попыталась разбить его о край миски — и ударила слишком сильно. Скорлупа хрустнула с мерзким, влажным звуком, осыпавшись в миску мелкими осколками, которые тут же утонули в белке. Пришлось вылавливать их пальцами, что заняло несколько минут и привело к тому, что руки стали липкими, а под ногти забились крошечные кусочки скорлупы. Второе яйцо она, наученная горьким опытом, разбила слишком осторожно — легонько стукнула, и оно треснуло тонкой, как волос, линией, но не раскрылось. Она надавила большими пальцами — яйцо не поддалось. Надавила сильнее — и оно лопнуло в руке, залив пальцы и столешницу липкой жижей. Третье и вовсе выскользнуло из мокрых пальцев и с громким, отвратительным «чвак» разбилось об пол. — Чёрт, — прошипела она, хватая тряпку и опускаясь на колени. Желток растёкся по полу жёлтой лужей, в которую тут же налипли пылинки и крошки. Четвёртое яйцо наконец попало в миску без приключений, но к этому моменту она уже была покрыта мукой (которая просыпалась из контейнера, когда она пыталась открыть туго сидящую крышку, и облаком осела на её волосах и плечах), сахаром (который рассыпался по столешнице, когда она задела банку локтем) и яичным белком (который каким-то загадочным образом оказался у неё на рукаве, хотя она была уверена, что не поднимала руку так высоко). Она выглядела так, будто проиграла битву с кухонным комбайном. И кухонный комбайн победил. — Да как у Майки это получается? — пробормотала она, пытаясь размешать тесто. Комки муки, серые и плотные, отказывались растворяться. Она мешала сильнее — деревянная ложка скребла по дну миски с противным звуком. Комки стали меньше, но не исчезли совсем. Она добавила ещё молока, плюхнув его от души. Тесто стало слишком жидким и теперь напоминало не тесто, а белесую болотную жижу. Она добавила ещё муки. Теперь оно стало слишком густым — ложка стояла в нём, как в цементе. — Твою ж... — Нужна помощь? Голос раздался так неожиданно, что Ника подпрыгнула и едва не выронила миску. Она резко обернулась, прижимая драгоценную (хоть и комковатую) смесь к груди, и увидела Майки, стоящего в проходе. Он был в пижамных штанах — свободных, в красно-жёлтую полоску, явно перешитых из чего-то человеческого, — и смотрел на неё заспанными, но уже весело блестящими голубыми глазами. Его оранжевая бандана, которую он, видимо, надел машинально, даже не проснувшись толком, чуть съехала набок, придавая ему слегка хулиганский вид. — Я... — она запнулась, чувствуя, как щёки заливает предательский, горячий румянец. — Я хотела приготовить завтрак. Сама. Чтобы вы... чтобы тебе не пришлось. — О-о-о, — Майки расплылся в улыбке, которая, казалось, осветила весь фургон. Его глаза превратились в щёлочки, а на щеках появились ямочки (бывают ли у черепах ямочки? у этой черепахи — были). — Ты хотела сделать нам сюрприз! Это так мило! Я сейчас расплачусь! Серьёзно, у меня слёзы! Ну, не совсем слёзы, потому что черепахи не плачут — у нас нет слёзных протоков, Донни объяснял, это связано с эволюцией и тем, что мы много времени проводили в воде, — но если бы могли — я бы плакал! Это самый трогательный момент со времён... ну, с прошлого вторника, когда Донни починил мою приставку и я смог пройти тот уровень в Зельде, на котором застрял на три года! — Но у меня не очень получается, — призналась Ника, показывая на миску с комковатым тестом. Одна из капель теста сорвалась с ложки и шлёпнулась на столешницу. — Это потому что ты слишком напряжена! — Майки подошёл ближе, осторожно, стараясь не делать резких движений, и заглянул в миску. Его нос почти коснулся края. — Готовка — это как бой. Если ты напряжена — ты проиграешь. Нужно расслабиться, почувствовать ритм, довериться интуиции. Вот, смотри. Он взял миску из её рук — их пальцы на мгновение соприкоснулись. Три толстых, зелёных пальца скользнули по её бледной коже, и Ника снова отметила про себя: это прикосновение не вызвало у неё отвращения. Просто прохладная, чуть шершавая кожа. Ничего больше. Странно. Четыре года она шарахалась от людей, а теперь позволяет черепахе-мутанту брать у себя из рук миску. — Тесто надо мешать не сильно, а плавно, — объяснял Майки, демонстрируя движение. Его запястье двигалось ритмично, ложка описывала ровные круги, и комки муки начали послушно растворяться. — Вот так, круговыми движениями. И добавлять муку понемногу, а не всю сразу. Как будто ты гладишь котёнка. Или медузу. Или облако. Что-то нежное. Это как медитация. Или как игра на гитаре. Или как боевое ката — тоже плавные, круговые движения. Ну, ты поняла. — Ты сравниваешь готовку со всем подряд, — заметила Ника. — Потому что готовка — это всё! — заявил он, поднимая ложку, с которой свисала длинная нить теста. — Это искусство, наука, спорт и магия одновременно! А теперь давай вместе. Ты будешь резать яблоки, а я займусь тестом. Разделение труда. Командная работа. Со-шефы в действии! С Майки дело пошло веселее. Он болтал без умолку, и его голос заполнял кухню, как музыка, — рассказывал о том, как однажды пытался приготовить шарлотку на костре и она подгорела, потому что Рафаэль отвлёк его спором о том, кто сильнее — Халк или Джаггернаут. — И знаешь, что самое обидное? — говорил он, ловко орудуя венчиком. — Мы так и не решили, кто сильнее! Спорили два часа, а шарлотка превратилась в уголь. Раф потом сказал, что это была моя вина. А я сказал, что это его вина. А он сказал — нет, твоя. А я сказал... ну, дальше была драка. Но потом мы помирились и съели консервированные персики. Так что всё закончилось хорошо! Ника резала яблоки, стараясь делать ломтики ровными и тонкими. Нож в её руке двигался неуверенно — она боялась порезаться, боялась испортить, — но постепенно, слушая болтовню Майки, она расслабилась. Ломтики становились всё ровнее. Рука перестала дрожать. Она поймала ритм: вдох — разрез, выдох — разрез. Через полчаса шарлотка стояла в духовке, и по фургону распространялся тёплый, сладкий запах печёных яблок и корицы. Запах дома. Запах уюта. Запах, который, казалось, проникал в каждую щель, в каждый уголок, прогоняя прохладу осеннего утра. — Идеально! — объявил Майки, заглядывая в духовку через мутноватое стекло. — Ты прирождённый пекарь! Я знал! У тебя талант! Просто он был глубоко запрятан, как... как нунчаки в панцире! А теперь он вышел наружу! Как бабочка из кокона! Как пицца из печи! Как... — Это в основном ты сделал, — честно сказала Ника. — Я помог. Но идея была твоя. И яблоки ты резала сама. И духовку включила. И муку просыпала — это тоже часть процесса! Без просыпанной муки готовка не считается. Это древняя кулинарная традиция. Ну, или просто я всегда просыпаю муку и придумал себе оправдание. В общем — ты молодец. Принимай комплимент. Это не больно. Ну, может, немного щекотно для самолюбия, но полезно. Когда шарлотка была готова — румяная, золотистая, с хрустящей сахарной корочкой и умопомрачительным ароматом, — остальные уже проснулись. Леонардо вышел из задней части, потягиваясь и разминая плечи; его синяя бандана была идеально завязана, но на лице ещё оставалась лёгкая утренняя припухлость. Донателло появился следом, уже с планшетом в руке, и его глаза, спрятанные за стёклами очков, загорелись, когда он почувствовал запах. — Это что, шарлотка? — спросил он, втягивая носом воздух. — Да! — гордо объявил Майки, выпячивая грудь так, что панцирь чуть приподнялся. — И её приготовила Ника! Ну, с моей небольшой помощью. Но она начала сама! Это был её план! Её идея! Её яблоки! Ну, не её яблоки, они из заброшенного сада, но она их почистила! И нарезала! Сама! Я только чуть-чуть помог с тестом! — Спасибо, — сказал Лео, и его голос звучал искренне. Он посмотрел на Нику с той тёплой, одобрительной улыбкой, которую она уже начинала узнавать. — Это очень мило с твоей стороны. — Очень мило, — эхом повторил Сплинтер, выходя из своего трейлера. Он опирался на трость, двигаясь медленно, но с неизменным достоинством. Подойдя к кухне, он вдохнул аромат и блаженно прикрыл глаза. — Яблоки и корица. Запах дома. Когда-то, очень давно, в Киото, моя мать пекла похожий пирог. Только она добавляла туда имбирь. Рафаэль появился последним. Он вышел из задней части, хмурясь, как обычно, и щурясь от света — видимо, ночное дежурство на крыше не способствовало хорошему настроению. Прошёл к столу, бросил короткий взгляд на шарлотку, потом на Нику, и она тут же отвела глаза, притворившись, что очень занята раскладыванием тарелок. Но краем глаза она заметила, как уголок его рта чуть дёрнулся — то ли усмешка, то ли что-то ещё. Завтрак прошёл в обсуждении планов на день. Шарлотка оказалась действительно вкусной — мягкой, сладкой, с лёгкой кислинкой от яблок и тонкой ноткой корицы. Она таяла во рту, и Ника с удивлением смотрела, как быстро исчезают куски с тарелок. Даже Рафаэль съел два куска — молча, не поднимая глаз, но тем не менее съел. И это было красноречивее любых слов. Ника уже начинала понимать, что его молчание за едой — это и есть наивысшая форма одобрения. — Нам нужно пополнить запасы, — сказал Лео, отодвигая пустую тарелку и вытирая губы салфеткой. — Консервы, крупы, медикаменты. В двух часах езды отсюда есть заброшенный город. На карте отмечен торговый центр. Если повезёт, там что-то осталось. — Если повезёт, — хмыкнул Рафаэль, и в его голосе прозвучал скептицизм, отточенный годами горького опыта. — Обычно в таких местах полно заражённых. — Поэтому мы пойдём все вместе. Быстро, тихо, без лишнего шума. Майки, Донни — вы идёте со мной. Раф — останешься с Никой и отцом. — Нет, — отрезала Ника прежде, чем успела подумать. Все повернулись к ней. Четыре пары глаз — голубые, янтарные, карие, снова карие — уставились на неё с разной степенью удивления. Даже Сплинтер оторвался от своей чашки и посмотрел на неё поверх края. — Я хочу пойти, — сказала она твёрже, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее. — Я хочу помочь. — Ты не обучена, — возразил Лео. В его голосе не было пренебрежения — только констатация факта. — Это опасно. Ты никогда не сражалась вместе с нами, ты не знаешь наших сигналов, не знаешь тактики. В бою ты можешь помешать. — Она права, — вдруг подал голос Рафаэль, и все удивлённо уставились на него. Майки даже перестал жевать. — Оставлять её здесь одну — тоже опасно. В прошлый раз, она залезла в фургон и заперла Сплинтера в туалете. — Я не запирала его, — пробормотала Ника, чувствуя, как краснеет. — И кто знает, что она сделает в этот раз. Может, разберёт двигатель. Или перепрограммирует навигатор. Или испечёт ещё одну шарлотку, — в его голосе прозвучала странная смесь сарказма и... чего-то ещё. Чего-то, похожего на уважение. Или, может быть, на признание. — Шарлотка была хорошая, — вставил Майки, поднимая палец, как школьник на уроке. — Вот именно. Так что пусть идёт с нами. Присмотрим за ней. Леонардо задумался на мгновение, потирая подбородок. Потом кивнул. — Хорошо. Ника идёт с нами. Но держись рядом и слушайся команд. И вот, — он протянул ей пистолет — тот самый, что она принесла с собой в первый день. Металл тускло блеснул в утреннем свете. — Держи. Надеюсь, не придётся использовать. Ника взяла оружие. Рукоятка легла в ладонь привычной тяжестью. Три патрона. Она проверила обойму — щелчок, тусклый блеск латуни. Привычка, выработанная годами выживания, не исчезла. — Я постараюсь, — сказала она. --- Торговый центр встретил их тишиной и запахом пыли. Запахом запустения и смерти. Когда-то это было оживлённое место — большой двухэтажный комплекс с супермаркетом, аптекой, парой кафешек и книжным магазином. Ника могла представить, как здесь было до всего этого: семьи с детьми, парочки, держащиеся за руки, старики, неспешно прогуливающиеся между витринами. Теперь здесь царило запустение. Выбитые витрины зияли тёмными провалами, и ветер, гуляющий по коридорам, завывал в них, как призрак. Потолок местами обрушился, и через дыры пробивался солнечный свет — яркие, пыльные столбы, в которых танцевали мельчайшие частицы. Ржавые тележки валялись на боку, их колёса застыли в неестественных позах. Обрывки рекламных плакатов шелестели под ногами — «Скидка 50% на всё!», «Новая коллекция!», — как послания из мёртвого мира. Где-то в глубине здания капала вода — мерный, ритмичный звук, похожий на биение сердца. — Донни, проверь аптеку, — тихо скомандовал Лео. Его голос был едва слышен, но каждое слово звучало чётко. — Майки — продуктовый. Мы с Рафом и Никой осмотрим главный зал. Держим связь по рации. Если что-то пойдёт не так — сразу отходим к выходу. Все кивнули и разошлись. Майки, перед тем как исчезнуть в темноте коридора, бросил на Нику ободряющий взгляд и показал большой палец — мол, всё будет хорошо. Ника держалась рядом с Лео и Рафаэлем, сжимая пистолет вспотевшими пальцами. Сердце колотилось где-то в горле. В торговом центре было тихо — подозрительно тихо. Только ветер гулял по пустым коридорам, шелестя обрывками плакатов и заставляя скрипеть ржавые вывески. — Пока чисто, — прошептал Лео. — Слишком чисто, — буркнул Рафаэль, и его пальцы крепче сжали саи. Ника видела, как напряглись мышцы на его предплечьях. Они прошли мимо разбитого фонтана, в котором когда-то, наверное, плескалась вода и дети бросали монетки на счастье, а теперь лежал слой пыли и дохлых мух. Мимо витрины с манекенами, которые в полумраке казались застывшими людьми — безглазые, замершие в неестественных позах, с облупившейся краской на пластиковых лицах. Мимо эскалатора, который остановился и теперь напоминал скелет какого-то доисторического чудовища. Ника начала расслабляться. Может, здесь действительно никого нет. Может, заражённые ушли отсюда давным-давно, мигрировали куда-то в поисках пищи. Может, всё пройдёт гладко. Может, они наберут припасов и спокойно вернутся в фургон. Может... Это было ошибкой. Она заглянула за угол — и замерла. Там, в тёмном проходе между стеллажами, стояли они. Десятки. А может и больше. Огромная орда заражённых, застывшая в неестественной неподвижности, словно они ждали. Ждали кого-то. Ждали её. Они стояли так плотно, что напоминали одно гигантское, колышущееся существо — существо, состоящее из гниющей плоти и лохмотьев. Один из них повернул голову. Его глазницы были пустыми — чёрные провалы, в которых копошились мелкие белые черви. Нос сгнил почти полностью, оставив только костяной провал. Губы отсутствовали, обнажая жёлтые, обломанные зубы, между которыми свисали нити вязкой, чёрной слюны. Кожа на лице пошла струпьями, как старая штукатурка, и сквозь неё проглядывали мышцы и кости. Он зарычал. Низкий, утробный звук, который, казалось, шёл не из глотки, а откуда-то из глубины грудной клетки. И орда пришла в движение. Сперва медленно, как просыпающийся вулкан, а потом всё быстрее и быстрее. — ЗАРАЖЁННЫЕ! — крикнула Ника, вскидывая пистолет. Первый выстрел ушёл в потолок. Грохот отразился от стен, посыпалась штукатурка. Второй — в стену. Третий — в плечо ближайшего заражённого, но тот даже не замедлился. Только дёрнулся, как от комариного укуса, и продолжил наступать, разевая безгубый рот в беззвучном крике. Чёрная слюна летела с его зубов. — Чёрт! — она попятилась, но заражённые были быстрее. Гораздо быстрее, чем она помнила. Или это страх замедлял время, делал его вязким, как сироп? Один из них бросился на неё — и вцепился зубами в ногу. Боль была ослепительной. Острая, жгучая, разрывающая. Ника закричала — крик вырвался из горла помимо её воли, высокий и полный ужаса, — пытаясь вырваться, но челюсти сжимались всё сильнее, и она чувствовала, как зубы вгрызаются в плоть, как вот вот порвутся мышцы, как тёплая кровь течёт по щиколотке, пропитывая носок. Заражённый дёрнул головой, собираясь оторвать кусок мяса, зажатый между зубов... И тут его голова исчезла. Просто исчезла — разлетелась чёрным крошевом, осколками кости и ошмётками мозга, и тело мешком рухнуло на пол, дёргаясь в посмертных конвульсиях. Над ним стоял Рафаэль, держа в руке окровавленный сай. Его лицо было искажено яростью — настоящей, первобытной, неконтролируемой яростью, которая превратила его черты в застывшую маску гнева. — Какого хрена ты делаешь?! — рявкнул он, протыкая второго заражённого, который подбирался сбоку. Сай вошёл в висок и вышел через челюсть, разбрызгивая чёрную кровь. — Раз не умеешь пользоваться оружием, на кой чёрт оно тебе вообще?! Лучше бы камнями кидалась — больше толку! Он говорил и одновременно двигался — быстро, смертоносно, как машина для убийства. Удар — заражённый падает с пробитым черепом. Разворот — сай входит в глазницу другого, хруст кости, брызги. Подсечка — третий рушится на пол, и Рафаэль добивает его ударом ноги в голову, сминая череп, как яичную скорлупу. Его движения были точными и безжалостными, каждая мышца работала с эффективностью отлаженного механизма. — Бесполезная! — продолжал он, и каждое слово било, как пощёчина. Ника попыталась встать. Нога отозвалась дикой болью — такой сильной, что перед глазами поплыли чёрные круги, — но она всё же поднялась, опираясь на покосившийся стеллаж. Кровь текла по щиколотке, капала на пол, оставляя тёмные пятна на пыльном мраморе, и каждый удар сердца отдавался в ране пульсирующей болью. Но она стояла. Она не собиралась быть обузой. Не сейчас. Никогда. Остальные уже подключились к бою. Леонардо двигался как вода — плавно, текуче, его катаны рассекали воздух с тихим свистом, и заражённые падали один за другим, разрубленные точными, экономными ударами. Ника видела, как он перерубил позвоночник одному — клинок вошёл точно между позвонками, — и тут же, не останавливаясь, отсёк голову другому. В его движениях не было ни капли лишнего — только холодная, просчитанная эффективность. Донателло орудовал посохом бо с удивительной для такого неуклюжего на вид парня грацией. Он бил по ногам, опрокидывая заражённых, и тут же добивал ударами в голову — быстро, методично, словно выполнял научный эксперимент. Его лицо за очками было сосредоточенным, и Ника впервые увидела в нём воина, а не просто учёного. Микеланджело был вихрем. Его нунчаки мелькали так быстро, что казались размытым пятном, оставляя в воздухе свистящий след. Он двигался с какой-то немыслимой, акробатической лёгкостью — перепрыгивал через заражённых, кувыркался, наносил удары из самых неожиданных положений. И при этом — Ника не поверила своим глазам — Рафаэль улыбался. На его лице была улыбка удовольствия. Но теперь она выглядела... пугающе. Как улыбка на лице статуи. Рафаэль был штормом. Ярость, которую он всегда сдерживал, теперь вырвалась наружу, и это было страшно. Он прорубался сквозь толпу заражённых, как нож сквозь масло. Его саи входили в плоть и выходили, оставляя за собой разрушение. Ника увидела, как он пригвоздил одного заражённого к стеллажу — проткнул плечо одним сай и прижал к металлической стойке, а вторым добил, пробив череп. Металл лязгнул, стеллаж зашатался. И на его лице — о боже, на его лице — было выражение чистого, незамутнённого удовольствия. Это испугало Нику больше, чем заражённые. Когда последний зомби упал, наступила тишина. Тяжёлое дыхание, звон в ушах, запах крови и гнили — сладковатый, тошнотворный. Черепахи повернулись к ней — и Ника отшатнулась. Их глаза были белыми. Полностью белыми, без радужки и зрачка, закрытые каким-то защитным веком, которое делало их похожими на... на монстров. На тех самых монстров, которых она видела в своих кошмарах. На тех, кого боялась всю жизнь. Даже Майки — весёлый, безобидный Майки — выглядел так, будто мог одной рукой оторвать ей голову. Его трёхпалые ладони были покрыты чёрной кровью, которая стекала по запястьям. На панцире виднелись ошмётки плоти — куски гниющей кожи, волосы, что-то ещё. А его обычная улыбка теперь казалась оскалом хищника — широкой, полной острых зубов ухмылкой. Ника попятилась, и её нога подвернулась на раненой конечности. Она упала — тихо вскрикнув от боли и страха — и прижалась спиной к холодному стеллажу. Металл впился в лопатки. — Ника? — голос Майки прозвучал обеспокоенно. Она моргнула. Когда она открыла глаза, всё вернулось на круги своя. Белая пелена исчезла, радужки и зрачки снова стали видны. На неё смотрели обычные глаза — янтарные, голубые, карие. Обеспокоенные. Живые. — Ты в порядке? — Майки присел рядом, и его лицо было полно тревоги. — Ты упала. Тебе больно? Донни, посмотри! Её укусили! Прямо за ногу! Там кровь! — Я видел, — Донателло уже опустился рядом, раскрывая походную аптечку. Его пальцы ловко выхватили бинты, антисептик, иглу. — Нужно обработать рану. И... — он запнулся, переводя взгляд с укуса на лицо Ники. — Твой иммунитет. Он точно работает? Ты уверена? — меня много раз кусали, — голос Ники прозвучал глухо. — В Лабиринте. И после. Всегда заживало. Почти без следов. Повисла тишина. Черепахи переглянулись. — Много раз? — переспросил Лео. — Да. Это было... частью экспериментов. Они проверяли, насколько мы устойчивы. Насколько быстро регенерируем. — Она смотрела в пол, не желая встречаться с ними взглядами. — Я не обращаюсь. Никогда не обращалась. — Это и хорошо, и плохо, — пробормотал Донни, и в его голосе слышалось сочувствие. — Хорошо, потому что ты не превратишься в одного из них. Плохо, потому что ПОРОК явно использовал тебя как подопытную. Но сейчас нам нужно уходить. Выстрелы привлекли внимание. Скоро здесь будут новые заражённые. — Он прав, — Лео поднялся, вытирая катаны о кусок ткани, извлечённый из кармана. — Уходим. Быстро. Ника попыталась встать сама. Получилось плохо. Нога горела огнём, и каждое движение отдавалось болью до самого бедра — острой, пульсирующей, как будто в рану загнали гвоздь. Она сделала шаг, второй — и пошатнулась, едва не упав снова. — Чёрт, — прошипела она. И тут Рафаэль, который молчал всё это время, вдруг оказался рядом. Он не сказал ни слова — просто подхватил её на руки, одну руку просунув под колени, другую — под спину. Ника инстинктивно обвила его шею руками, и на мгновение их лица оказались совсем близко. Она видела каждую чешуйку на его морде, каждую царапину, каждую каплю чёрной крови, стекавшую по виску. — Ты мешаешь, — буркнул он, не глядя на неё. — Идти медленно — значит умереть. — Ты же говорил, что я бесполезная, — прошептала она. Её голос дрожал — от боли, от страха, от обиды. — Это не значит, что ты должна умереть. Он понёс её к выходу — быстро, но осторожно, стараясь не задевать больную ногу. Его руки были твёрдыми, как камень, но держали её удивительно бережно. От него пахло кровью, потом и чем-то ещё — тем самым запахом, который она уже начинала узнавать. Запахом Рафаэля. И, несмотря на боль, страх и шок, она чувствовала себя в безопасности. Впервые за долгое время — в полной безопасности. Она закрыла глаза, прижалась щекой к прохладной поверхности его панциря и позволила себе просто дышать. --- Они вернулись в фургон. Донателло немедленно усадил Нику на диван и принялся обрабатывать рану. Его трёхпалые пальцы двигались удивительно ловко, почти элегантно, промывая укус антисептиком — жгучая боль на мгновение стала невыносимой, но Ника стиснула зубы. Он наложил швы — она даже не заметила, когда он успел достать иглу; наверное, у него был опыт полевой хирургии. Игла входила в кожу и выходила, стягивая края раны. Было больно, но Ника терпела, сжимая зубы и вцепившись пальцами в край дивана. Майки крутился вокруг, как взволнованный шмель, не в силах усидеть на месте. — Может, ей нужно что-нибудь? Воды? Обезболивающее? Компресс? У нас есть обезболивающее, Донни даст. Или чай. Чай всегда помогает. Или суп. Я могу сварить суп. Для раненых нужен суп. С курицей. Или с овощами. Или с тем, что найдём. Я найду! Я всё найду! И бинты! У нас есть ещё бинты? Может, принести ещё бинтов? Или подушку? Ей нужна подушка под ногу? Я принесу подушку! — Майки, — Лео положил руку на плечо брата, останавливая его метания. — Дай Донни закончить. — Я не мешаю! Я просто... я волнуюсь! Она же наша гостья! И она чуть не погибла! И её укусили! А если бы иммунитет не сработал? А если бы Раф не успел? А если... — Майки, — повторил Лео твёрже. — Всё, молчу. Но не молчу внутри. Внутри я очень громко переживаю. Прямо сейчас у меня внутри оркестр тревоги. Играет что-то трагическое. Симфония волнения номер пять. В тональности «а-а-а-а»! Рафаэль стоял в стороне, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Он делал вид, что ему всё равно. Но каждый раз, когда Ника шипела от боли — а Донни как раз затягивал очередной шов, — его плечи чуть вздрагивали, а пальцы сжимались в кулаки. Она заметила это. Заметила, как он стискивает челюсти, когда игла в очередной раз прокалывала её кожу. Заметила, как он отводит взгляд, когда она ловит его взгляд. Заметила, как он стоит на страже — ближе всех к двери, готовый в любой момент защитить. Его забота была спрятана глубоко, под слоями грубости и сарказма. Но она была там. И Ника начинала её видеть. Позже, когда рана была обработана и забинтована — аккуратный белый кокон вокруг голени, — а Ника полулежала на диване с поднятой ногой, Майки отправили разбирать продукты. Они притащили из торгового центра несколько ящиков — консервы, крупы, специи, даже пару банок кофе, что вызвало у Донателло почти религиозный восторг. — Кофе, — прошептал он, держа банку в руках так, будто это было сокровище. — Настоящий кофе. Не сублимированный. Бразильский. Тёмной обжарки. Вы знаете, сколько я мечтал о кофе последние три года? — Ты и без кофе нормально функционировал, — заметил Майки. — Ты не понимаешь. Кофе — это не просто напиток. Это топливо для мозга. Это смазка для нейронов. Это... — Парни, — голос Майки прозвучал озадаченно, и он прервал лекцию Донни на полуслове. — Кто взял эту хрень? Ника повернула голову. Майки стоял посреди салона и вертел в руках небольшую упаковку. Розовую. С цветочками. Сердце Ники рухнуло в пятки. — Что это вообще? — Майки поднёс упаковку к глазам, вглядываясь в надпись. Его губы беззвучно шевелились, читая по слогам. — Про... клад... ки? Про-клад-ки. Зачем это? — Майки, — начал Донателло, но тот уже открыл коробку и достал одну — маленький, мягкий прямоугольник в индивидуальной упаковке. — Это какие-то маленькие подушечки? Или салфетки? Для чего они? Они мягкие. Может, для чистки оружия? Но они слишком маленькие. И пахнут странно. Как цветы. Оружие не должно пахнуть цветами. Если только это не оружие ниндзя-флориста. Но у нас нет ниндзя-флориста. У нас вообще нет флористов. В команде не хватает флориста, надо будет обсудить это на семейном совете... Или это для макияжа? Девушки же красятся? Или это для чего-то другого? Я не понимаю. Донни, объясни! Ника попыталась подняться, забыв о раненой ноге. Нога немедленно напомнила о себе острой вспышкой боли, и она рухнула обратно на диван, едва не застонав. — Дай сюда, — она протянула руку, чувствуя, как горят щёки. — Это... это моё. Я взяла. Для себя. — Твоё? — Майки уставился на упаковку, потом на Нику, потом снова на упаковку. Его лицо медленно менялось от недоумения к пониманию, и это было похоже на восход солнца — медленный, но неизбежный. — О-о-о. Это... это такое? Для девушек? То самое? О чём я читал в интернете до апокалипсиса? Я понял! Я всё понял! Это те штуки, про которые говорилось в рекламе, где девушки катаются на велосипедах и выглядят счастливыми, а я всегда думал — при чём тут велосипеды? А теперь понял! К велосипедам они не имеют отношения! Это просто метафора свободы! — Микеланджело, — голос Донателло прозвучал строго. — Положи упаковку в ванную. Я потом тебе объясню. — Но я уже понял! Я не маленький! Мне двадцать один! Я знаю, что у людей бывают... разные штуки. Физиологические. Это нормально. Это природа. У черепах такого нет, но мы тоже часть природы. Просто другая часть. Как... как кактусы. У кактусов тоже нет, но они всё равно классные. И вы классные. Люди. С вашими штуками... — Майки, — хором произнесли Лео, Раф и Донни. Их голоса слились в один — усталый, но привычный. — Всё, всё! Кладу в ванную! И забываю! Ничего не видел! Ничего не знаю! Я — молчаливая гора! Я — тишина в океане! Я — ниндзя, растворившийся в тенях! Вы меня не видите, вы меня не слышите, я просто призрак, разносящий прокладки по ванным комнатам! — Майки! Он наконец скрылся в туалете, и Ника закрыла лицо руками. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Или хотя бы сквозь пол фургона. Умереть на месте. Исчезнуть. Раствориться в воздухе. Стать невидимкой. Чтобы никто не видел её пылающих щёк и не слышал, как колотится её сердце. — Прости, — пробормотал Донателло, не глядя на неё. Он сосредоточенно протирал очки, хотя они были идеально чистыми. В его голосе звучало искреннее сожаление. — Он не хотел тебя смутить. Просто он... Майки. Рафаэль молчал. Он стоял всё в той же позе, но теперь в его янтарных глазах читалось что-то новое. Понимание? Сочувствие? Ника не могла понять. Но он ничего не сказал — ни едкого комментария, ни саркастической шутки, — и за это она была ему благодарна больше всего. Леонардо тактично сделал вид, что рассматривает карту, хотя карта лежала перед ним вверх ногами. Сплинтер, который сидел в своём кресле и наблюдал за всей сценой, лишь едва заметно улыбнулся в усы и отпил чай. --- Вечером, когда все выходили на ужин, Ника попыталась встать. Донни сказал, что ей лучше лежать — «ране нужен покой, иначе швы могут разойтись», — но она устала лежать. Устала чувствовать себя беспомощной, устала быть обузой, устала смотреть в потолок и считать заклёпки. Она хотела быть со всеми — у костра, на воздухе, под звёздами. Она хотела чувствовать себя частью, а не обузой. Хотела доказать, что может хотя бы дойти. Она поднялась, опираясь на здоровую ногу, и сделала шаг. Потом ещё один. Каждое движение отдавалось болью — тупой, ноющей, как больной зуб, — но она стиснула зубы и продолжала. Ещё шаг. И ещё. Она ковыляла к выходу, придерживаясь за стены, оставляя на прохладном металле влажные следы от вспотевших ладоней, когда дорогу ей преградила массивная фигура в красной бандане. Рафаэль стоял в дверном проёме, заполняя его собой почти целиком. Свет заката падал на него сзади, очерчивая контуры панциря золотистым сиянием, и его лицо было в тени, но глаза — янтарные, пристальные — смотрели прямо на неё. — Нога не болит? — спросил он. Его голос звучал ровно, но в нём слышалось что-то, что Ника не могла идентифицировать. Что-то, балансирующее на грани между заботой и насмешкой. — Всё в порядке, — ответила она, стараясь говорить уверенно. — Почти не болит. Донни хорошо обработал. — Не болит, — повторил он с горькой усмешкой. — Ага, конечно. Тебя укусил заражённый. Зубами. До мяса. У тебя шесть швов на ноге. И тебе «почти не болит». — Я справлюсь. — Справишься? — его голос вдруг стал громче, резче. Он отлепился от дверного косяка и сделал шаг вперёд. — Ты справишься? Как? Как ты вообще собираешься выживать в этом мире, если даже защитить себя не можешь? Ты даже из пистолета стрелять не умеешь! Три патрона — три промаха! Это надо постараться! О чём ты думала, когда шла с нами? Что это игра? Что мы будем тебя защищать? Мы не всегда будем рядом! А ты даже заражённого от себя отогнать не способна! Каждое слово било, как хлыст. И самое ужасное — он был прав. Абсолютно, беспощадно, убийственно прав. Она была бесполезна. Она не умела сражаться, не умела стрелять, не умела ничего, кроме как бегать и прятаться. Четыре года выживания — и всё, чему она научилась, это убегать. А когда убегать было некуда — прятаться. А когда прятаться было негде — умирать. И рано или поздно это её убьёт. Или — что ещё хуже — убьёт кого-то из них. Кого-то, кто бросится её защищать и погибнет сам. На глазах выступили слёзы. Она попыталась сдержать их, заморгала часто-часто, но они всё равно покатились по щекам — горячие, злые, полные стыда и обиды. Она не хотела плакать перед ним. Не хотела показывать слабость. Но слёзы не слушались. Рафаэль замолчал. Он смотрел на неё, и что-то в его лице изменилось. Ярость ушла, сменившись чем-то другим. Чем-то, похожим на... вину? Сожаление? Растерянность? Он выглядел так, будто сказал что-то, чего не должен был говорить, — или, может быть, сказал правду, которую не должен был произносить вслух. — Я... — начал он и осёкся. Челюсти сжались. А потом резко развернулся и ушёл. Просто ушёл, оставив её одну в полумраке салона, с мокрыми щеками и горящей от боли ногой. Ника прислонилась к стене и закрыла глаза. Отлично. Просто отлично. И теперь он, наверное, её презирает. Как всегда было раньше. Она снова всё испортила. Снова оказалась обузой. Снова плакала, как ребёнок. Она уже собиралась вернуться на диван и провести остаток вечера, зализывая раны — и физические, и душевные, — когда услышала шаги. Тяжёлые, уверенные. Рафаэль вернулся. Он стоял в дверях и держал что-то в руках — сначала она не разглядела, что именно, в тусклом свете лампы. А потом он шагнул ближе, и она увидела. Костыль. Грубо сколоченный из двух кусков дерева и перекладины, с намотанной на верхнюю часть тканью для мягкости. Дерево было свежим — светлая щепа ещё не потемнела, — и на срезе виднелись следы саи: видимо, он обрубал ветки тем самым оружием, которым только что убивал заражённых. Ткань была чистой, мягкой, старательно обёрнутой вокруг перекладины и закреплённой. — Держи, — сказал он, протягивая ей костыль. Его голос звучал глухо, и он не смотрел на неё, уставившись куда-то в стену над её плечом. — Донни должен был сделать, но он занят. С приборами. И лекарствами. Я... в общем, держи. С ним легче ходить. Ника взяла костыль. Её пальцы сомкнулись на обмотанной тканью перекладине. Он был грубым, неказистым — явно сделанным наспех, за те пятнадцать минут, что Рафаэль отсутствовал. Но он был удивительно удобным. Перекладина идеально ложилась под руку, высота была подобрана точно под её рост. Ткань была мягкой — наверное, кусок старой футболки. Видно было, что тот, кто его делал, торопился, но старался. Очень старался. — Ты сделал это для меня? — тихо спросила она, всё ещё не веря. — Тут больше не для кого, — буркнул Рафаэль. — Если только Сплинтер не решит сломать ногу. Но он не решит. Он осторожный. В отличие от некоторых. — Раф... — Что? — Спасибо. Он на мгновение замер. Всего на секунду — но она видела, как дрогнули его пальцы, сжимавшие дверной косяк. Как его челюсти сжались и разжались. Как он набрал воздух, будто собираясь что-то сказать, — но не сказал. Просто кивнул — коротко, резко, почти незаметно — и вышел из фургона, не сказав больше ни слова. Ника оперлась на костыль. Стало действительно легче. Намного легче. Она смогла сделать шаг, потом ещё один — и боль уже не была такой острой. И от этого стало ещё более... странно. Он накричал на неё, сказал кучу обидных, жестоких вещей, а потом сделал для неё костыль. Сам. Своими руками. Зачем? Почему? Что им движет? Зачем ему тратить время на девчонку, которая не умеет даже стрелять? Ника не знала ответа. Но одно она знала точно: Рафаэль был не таким, каким хотел казаться. Под маской грубости и ярости скрывалось что-то совсем другое. И это открытие пугало её. Потому что чем больше она узнавала его, тем сложнее ей было думать о том, что скоро придётся уйти. Она доковыляла до выхода, опираясь на костыль, и вышла наружу. Закат уже догорал, окрашивая небо в глубокие лиловые тона. Черепахи сидели у костра — Майки что-то напевал, помешивая суп в котелке, Донни возился со своим планшетом, Лео задумчиво смотрел в огонь. Рафаэль стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и смотрел на звёзды. Он не обернулся, когда она вышла, — но она знала, что он знает, что она здесь. Она села у костра — осторожно, стараясь не потревожить больную ногу, — и приняла миску супа от Майки. Он был горячим, солёным, с кусочками курицы и овощей. Она ела и чувствовала, как тепло разливается по телу. И дело было не только в супе. Дело было в том, что она сидела здесь, с ними, и чувствовала себя не чужой. Вечер прошёл спокойно. Ника почти не чувствовала вкуса еды — она слишком устала. Боль в ноге выматывала, высасывала силы, и к тому моменту, когда фургон тронулся в путь, она уже клевала носом. Веки наливались свинцом, и она то и дело проваливалась в короткую, поверхностную дрёму. Они проехали ещё пару часов, чтобы отдалиться от торгового центра на безопасное расстояние, и остановились на ночлег на небольшой поляне у реки. Ника слышала, как шумит вода — тихий, умиротворяющий плеск, как переговариваются черепахи, устраиваясь на ночь, как Майки вполголоса напевает какую-то мелодию — что-то медленное, колыбельное. Но всё это доносилось до неё словно сквозь толстый слой ваты — приглушённо, мягко, убаюкивающе. Она легла на диван, закуталась в спальный мешок и закрыла глаза. Мысли, которые обычно мучили её перед сном, сегодня молчали. Кошмары, которые всегда поджидали её на границе сна, сегодня отступили. Она была слишком измотана — физически и эмоционально, — чтобы бояться. Слишком устала, чтобы думать о будущем. Слишком вымотана, чтобы переживать о том, что скоро придётся уйти. Последнее, что она помнила перед тем, как провалиться в темноту, — это тёплый запах дерева от костыля, который стоял рядом с диваном, прислонённый к спинке. И янтарные глаза, которые смотрели на неё из другого конца фургона — пристально, изучающе, но уже без прежней враждебности. А потом пришёл сон. Глубокий, спокойный, без сновидений. Впервые за долгое время.