Свет в броне

Пробуждение было резким и неожиданным. Ника почувствовала прикосновение к плечу — холодное, твёрдое, трёхпалое — и мгновенно распахнула глаза, инстинктивно дёрнувшись в сторону и одновременно выбрасывая руку вперёд в блокирующем жесте. Рука тут же исчезла, растворилась в полумраке, но её обладатель остался стоять рядом с диваном — тёмный, массивный силуэт в предрассветной серости, застывший неподвижно, как каменное изваяние. — Поднимайся, — голос Рафаэля прозвучал тихо, но требовательно, и в этом низком, хрипловатом шёпоте не было и тени сомнения. — Идём со мной. Ника заморгала, пытаясь сфокусировать взгляд. В фургоне было темно — только слабый, разбавленный серый свет сочился сквозь лобовое стекло, рисуя на полу длинные, размытые прямоугольники. Воздух был холодным и спёртым, пахнущим металлом, старым деревом и чем-то ещё — остатками вчерашнего ужина, сушёными травами, едва уловимым запахом машинного масла. Остальные ещё спали, она слышала их мерное, глубокое дыхание из задней части — размеренное, спокойное, умиротворённое. Часы на приборной панели, тускло светящиеся зелёными цифрами в темноте, показывали начало шестого. Пять сорок семь. — Что? — прошептала она, всё ещё не понимая, сон цеплялся за её сознание липкими лапами. — Куда? Зачем? Ты вообще спишь когда-нибудь? — Увидишь, — коротко бросил Раф и, не дожидаясь ответа, направился к выходу. Его шаги были почти бесшумными — удивительная лёгкость для такой массивной фигуры. У двери он остановился и обернулся, его силуэт на мгновение застыл в проёме. — Костыль возьми. И куртку. Холодно. Она хотела возразить, спросить, что вообще происходит, потребовать объяснений, но что-то в его тоне — или в его позе, или в том, как он избегал смотреть ей прямо в глаза, уставившись куда-то в стену над её плечом, — заставило её подчиниться. Ника натянула куртку — старую, потёртую, пахнущую дымом костров и дорожной пылью, — взяла костыль, проверила, надёжно ли затянуты бинты на ноге, и, прихрамывая, последовала за ним в предрассветную мглу. На улице действительно было прохладно — гораздо прохладнее, чем она ожидала. Свежий предрассветный воздух, густой и влажный, пах сосной, влажной землёй, прелыми листьями и где-то далеко, на самой границе восприятия, — дымом чужого, давно погасшего костра. Небо на востоке только начинало светлеть — узкая полоска бледно-жёлтого, почти белого света, — но солнце ещё пряталось за горизонтом, и мир был окрашен в серо-голубые, призрачные, почти монохромные тона. Туман стелился над травой густыми, клубящимися волнами, и капли росы — миллионы крошечных, идеально круглых капель — блестели в нём, как россыпь бриллиантов, как рассыпанное кем-то ожерелье. Птицы ещё молчали — даже они не проснулись в такой ранний час, и тишина стояла такая глубокая, что Ника слышала биение собственного сердца. Она поёжилась и покрепче закуталась в куртку, поднимая воротник. Костыль проваливался в мягкую, влажную землю, оставляя глубокие круглые следы, и каждый шаг давался с трудом, требовал усилий. Рафаэль шёл впереди — быстро, уверенно, даже не оборачиваясь. Его массивный, угловатый силуэт то и дело скрывался за деревьями, растворялся в тумане, и ей приходилось ускорять шаг, чтобы не потерять его из виду, чтобы не остаться одной в этом сером, призрачном лесу. — Ты можешь идти помедленнее? — не выдержала она наконец, тяжело дыша. — У меня, вообще-то, нога раненая, и костыль — это не гоночный болид! Это скорее... инвалидная коляска, но хуже! — Ты слишком медленная, — бросил он через плечо, даже не замедлившись. Его голос прозвучал глухо, приглушённо в тумане. — Если бы за нами гнались заражённые, ты бы уже была мертва. Трижды. — Но за нами не гонятся заражённые! Мы просто идём неизвестно куда в шесть утра! По лесу! В тумане! Как в каком-то дешёвом фильме ужасов, где героиня идёт за подозрительным незнакомцем и её находят через три дня в овраге! — Значит, есть время практиковаться, — он сказал это так, будто это всё объясняло, будто это было само собой разумеющимся. — Практиковаться в чём? В ходьбе на костылях? В ориентировании на местности? В искусстве задавать вопросы и не получать на них ответы? Я и так в этом хороша! У меня докторская степень по раздражению! — В чём-то более полезном. Почти пришли. Шевелись. Она закатила глаза, но ускорилась, насколько могла. Лес становился всё гуще — высокие сосны, прямые, как мачты, сменялись дубами и берёзами, чьи голые, искривлённые ветви сплетались над головой в густой, почти непроницаемый полог. Трава здесь была выше, почти по пояс, мокрая от росы, и костыль цеплялся за неё при каждом шаге, а штаны быстро промокли до колен. Где-то вдалеке заухала сова — низкий, протяжный, вибрирующий звук, последний ночной привет перед рассветом. Наконец деревья расступились, и Ника вышла на огромную поляну. Она была идеально круглой — настолько правильной формы, что, казалось, её создали не природа, а чья-то намеренная рука. Пространство было окружено старыми, замшелыми дубами, чьи ветви — толстые, узловатые, покрытые лишайником — образовывали что-то вроде естественного амфитеатра. Трава здесь была примята, кое-где виднелись следы — видимо, Рафаэль бывал тут раньше, и не раз. У одного из деревьев, прислонённый к замшелому стволу, стоял лук — простой, деревянный, рекурсивный, без всяких современных наворотов вроде прицелов или стабилизаторов, но явно сделанный с умением и заботой. Дерево было тёмным, отполированным руками, с удобной рукоятью, обмотанной вытертой кожей. Рядом, воткнутый в землю, стоял колчан со стрелами — длинными, с серым оперением и аккуратно заточенными наконечниками. Ника остановилась, переводя дыхание. Сердце колотилось после быстрой ходьбы, а может — после чего-то ещё. Она уставилась на оружие широко раскрытыми глазами. Потом перевела взгляд на Рафаэля. Потом снова на лук. Потом снова на Рафаэля. Её лицо выражало крайнюю степень недоумения, смешанного с раздражением. -Вдавай, вперед, - он указал на лук и стрелы. — Ты... ты серьёзно? — она подняла костыль и демонстративно помахала им перед его лицом, как флагом. — Ты видишь это? Вот эту штуку? Я едва хожу! Я хромаю, как пират с деревянной ногой! Какая, к чёрту, стрельба из лука? Ты вообще в своём уме?! — Самое время учиться, — он скрестил руки на груди, и его янтарные глаза смотрели на неё без тени насмешки или сомнения. — Ты должна уметь защищать себя при любых обстоятельствах. Даже если нога не работает. Даже если руки устали. Даже если кажется, что всё бесполезно. В реальном бою никто не будет ждать, пока ты поправишься. Противнику плевать на твои травмы. Заражённому — тем более. Так что костыль — это не помеха. Это дополнительное условие. Делает тренировку эффективнее. Тренируешься в худших условиях — в реальном бою будет легче. — Делает тренировку эффективнее? — повторила она с горькой, недоверчивой усмешкой. — Ты вообще слышишь, что говоришь? Это безумие! Это... это садизм какой-то! Я думала, садист у вас Лео, а ты... ты просто псих! — Безумие — это идти в бой, не умея держать оружие, — отрезал он. — Вчера ты чуть не погибла. Из-за того, что не умеешь стрелять. Из-за того, что не можешь постоять за себя. Из-за того, что... — он осёкся, сжал челюсти с такой силой, что на скулах заиграли желваки, и резко отвернулся. Его голос стал глуше, тише. — В общем, ты будешь учиться. Сейчас. Здесь. И это не обсуждается. Ника хотела возразить. Очень хотела. У неё на языке вертелась дюжина язвительных ответов, каждый из которых она мысленно произнесла и отвергла. Но что-то в его голосе — какая-то странная, почти отчаянная настойчивость, какая-то надломленная нотка — остановило её. Он не просто давал ей урок. Он... беспокоился? О ней? Эта мысль была настолько нелепой, настолько чуждой всему, что она знала о Рафаэле, что она едва не рассмеялась. Но смех застрял в горле, когда она увидела его лицо. Напряжённое. Серьёзное. И в глазах — что-то, чего она не могла понять. Что-то тёмное, глубокое, болезненное. Что-то, что он прятал ото всех. — Ладно, — вздохнула она, сдаваясь. — Показывай. Но если я упаду и сломаю вторую ногу, ты будешь носить меня на руках до конца моей жизни. — Договорились, — сказал он так быстро и так серьёзно, что она не нашлась, что ответить. Рафаэль кивнул и взял лук. Он встал в стойку — ноги на ширине плеч, корпус чуть развёрнут, плечи расслаблены, но готовы к напряжению. Одно движение — и стрела легла на тетиву, легла идеально, как будто сама нашла своё место. Второе — и он натянул её одним плавным, текучим движением, от которого мышцы на его руках обозначились под чешуёй, заиграли буграми. Третье — и стрела сорвалась с тетивы с мелодичным звоном, пролетела через всю поляну и вонзилась точно в ствол дуба на противоположной стороне. С глухим, удовлетворяющим стуком. Перья на хвосте стрелы ещё дрожали. Ника моргнула. Она даже не заметила, как он прицелился. Не было ни секунды колебания, ни малейшего движения корпуса. Это было... красиво? Да, красиво. В его движениях не было ничего лишнего — только точность, сила и многолетняя, отточенная до автоматизма практика. Как в танце. Смертельном танце. — Вот так, — сказал он, поворачиваясь к ней и опуская лук. — Видела? — Эм... да? — неуверенно ответила она. — Теоретически. Возможно. Нет. — Тогда повторяй. Он вручил ей лук и одну стрелу, а сам отошёл на несколько шагов, скрестив руки на груди и прислонившись широким плечом к стволу ближайшего дуба. Ника вздохнула и попыталась принять стойку. Ноги на ширине плеч. Корпус развернуть. Лук поднять. Всё это звучало просто в теории — набор элементарных инструкций, — пока она не попыталась сделать это с костылём. Ей пришлось опереться на здоровую ногу, а раненую чуть согнуть, едва касаясь земли носком. Костыль стоял рядом, но она не могла на него опираться, потому что обе руки были заняты луком. Она балансировала, как канатоходец над пропастью, чувствуя, как дрожат мышцы больной ноги. Она подняла оружие, попыталась наложить стрелу на тетиву — и та тут же соскользнула, звякнув о лук. — Чёрт, — прошипела она. Вторая попытка. Стрела легла на тетиву, но когда она попыталась натянуть лук — а он оказался тугим, гораздо туже, чем она ожидала, — стрела снова соскользнула, отойдя от основания и задравшись вверх под неестественным, почти комичным углом. — Да что не так-то? — пробормотала она, пытаясь исправить положение и чувствуя, как на лбу выступает испарина. Она наклонила лук вбок — стрела съехала в другую сторону. Наклонила в другую — стрела вернулась, но теперь смотрела куда-то в небо, как миниатюрная ракета. Она нахмурилась, высунула кончик языка от усердия и попыталась одновременно удержать лук ровно, натянуть тетиву и придержать стрелу пальцем, чтобы та не соскользнула. Получалось откровенно плохо — её пальцы, непривычные к таким манипуляциям, скользили по дереву, а руки начинали дрожать от напряжения. — Ты делаешь неправильно, — раздался голос прямо у неё над ухом. Низкий, глубокий, идущий откуда-то из груди. Ника вздрогнула всем телом. Она не слышала, как он подошёл. Вообще. Ни шороха травы, ни треска веток, ни звука шагов — ничего. Просто мгновение назад он был у дерева, в нескольких метрах от неё, а теперь стоял прямо за её спиной, и его горячее дыхание — размеренное, спокойное, — касалось её шеи и уха. От него пахло виски и сигаретным дымом, и ещё чем-то — тем самым запахом, который она начинала узнавать. — Лук нужно держать ровно, — продолжил он, и его руки — большие, трёхпалые, холодные — легли поверх её рук. Не сжали, не схватили — просто легли, едва касаясь. — Вот так. Чувствуешь? Расслабь плечи. Не напрягай их. Его ладони были прохладными, чешуйчатыми, но прикосновение было удивительно осторожным, почти невесомым. Он не давил, не направлял силой — просто показывал, поправляя положение лука, чуть поворачивая его. Его грудь — точнее, пластрон, твёрдая костяная пластина — почти касался её спины. Она чувствовала исходящее от него тепло — странное, контрастирующее с холодом его рук. Чувствовала его дыхание на своей шее — размеренное, спокойное. Чувствовала, как его пальцы скользят по её запястьям, направляя, поправляя, уча. — Попробуй так, — сказал он, и его голос был низким, хрипловатым, почти шёпотом, вибрирующим у самого её уха. Ника замерла. Её сердце колотилось где-то в горле, гулко и часто. От его близости, от его дыхания, от того, как его руки держали её руки, по всему телу разливалось странное, незнакомое тепло. Оно поднималось откуда-то из живота, расползалось по груди, по плечам, по шее, приливая к щекам. Она чувствовала себя... в безопасности? Нет, не только. Что-то ещё. Что-то, чему она не могла подобрать название. Что-то, от чего кружилась голова. Она натянула тетиву — и в этот момент он чуть сместился, его подбородок едва не коснулся её плеча, и она почувствовала его дыхание прямо у своего уха. Тёплое. Ритмичное. И такое близкое, что по коже побежали мурашки. Пальцы дрогнули. Тетива сорвалась с громким, вибрирующим звоном. Стрела пролетела через поляну — длинная, серая, сверкающая наконечником, — и вонзилась в то же дерево, что и стрела Рафаэля. Чуть ниже, чуть левее, под небольшим углом, но в то же дерево! — Ты видел?! — Ника подскочила на месте, забыв о больной ноге, забыв о костыле, забыв обо всём на свете. Она обернулась к Рафаэлю, и её лицо сияло детским, незамутнённым, абсолютным восторгом. Её глаза — зелёные, огромные — горели. — Я попала! Я попала в дерево! Ты видел?! Ты это видел?! Я! Попала! В! Дерево! — Видел, — он хмыкнул, и уголок его рта дёрнулся вверх — почти улыбка. Настоящая. Не саркастическая усмешка, не кривая гримаса, а почти улыбка. — Я попала! — она не могла остановиться. Эйфория бурлила в крови, как шампанское, как наркотик, как что-то запретное и прекрасное. — Я попала! Я никогда никуда не попадала! Даже в тире не была! Даже в детстве, наверное, не была, хотя я не помню своё детство, но вряд ли я попадала! Я попала! Я... И она сделала то, что не делала никогда. То, о чём даже не думала. То, что вышло само собой — чисто на инстинктах, на эмоциях, на эйфории момента. Она обняла его. Её руки обхватили его — насколько это было возможно. Панцирь на спине не давал сомкнуть руки полностью, так что её ладони легли на края выступающей костяной брони, туда, где панцирь переходил в плечи, — на твёрдые, прохладные, гладкие пластины. А сама она прижалась щекой к его пластрону — к холодной, твёрдой костяной пластине на груди. И от избытка чувств начала раскачивать его из стороны в сторону — тяжело, неуклюже, но счастливо. — Я попала! Попала! Попала! — скандировала она, смеясь. Её смех разносился по поляне, отражался от деревьев, пугал птиц. Прошло несколько секунд — и она замерла. Осознание обрушилось внезапно, как ведро ледяной воды. Она обнимает его. Рафаэля. Черепаху-мутанта. Того самого, кто ещё вчера орал на неё за бесполезность. Того самого, чьих прикосновений она ещё недавно избегала с содроганием. Того самого, кто... Кто не обнимал её в ответ. Его руки висели по швам, неподвижные, как плети. Он стоял совершенно неподвижно, как статуя, как изваяние, и она чувствовала, как напряжены его мышцы — каждая, до единой. Как он замер, не зная, что делать. Как его дыхание стало чаще, сбилось с ритма. Ника отскочила, как ошпаренная, едва не потеряв равновесие и не упав. Её лицо залилось краской — яркой, горячей, заметной даже в предрассветных сумерках. — Прости! — выпалила она, и слова посыпались из неё, как горох. — Я не... я не хотела... я просто... я не знаю, что на меня нашло... Я не должна была... Прости... — Ничего, — перебил он. Его голос звучал ровно, но она заметила, что он избегает смотреть ей в глаза. Его взгляд был прикован к дереву на другой стороне поляны. — Один раз — это не результат. Нужно попадать стабильно. Постоянно. Четыре из пяти. Восемь из десяти. Тогда будем считать, что научилась. Он вручил ей ещё одну стрелу и отошёл обратно к дереву. Но на этот раз он не прислонился к стволу, как раньше, а встал рядом с ней — на расстоянии вытянутой руки. Ближе, чем раньше. И когда она подняла лук для следующего выстрела, он остался стоять там же — почти вплотную, так что её спина чувствовала поддержку его пластрона. Надёжную. Твёрдую. Успокаивающую. Как стена, о которую можно опереться. — Давай, — сказал он. — Попробуй ещё раз. Не думай. Просто делай. И она попробовала. Стрела ушла в молоко, затерялась где-то в кустах. — Ещё раз. Ты дёргаешь тетиву. Отпускай плавно. Промах. — Ещё. Локоть выше. Выше, я сказал. Попадание! Не в дерево, а в соседний куст, но всё равно — ближе, чем в первый раз. — Ещё. Хорошо. Почти. И снова. И снова. И снова. Она стреляла раз за разом, и Рафаэль стоял рядом — тёплый, скорее всего от неё самой, твёрдый, надёжный, — иногда поправляя её стойку, иногда молча наблюдая, иногда тихо давая указания. Он больше не приближался настолько, чтобы касаться её, но его присутствие ощущалось каждой клеточкой. Она чувствовала его взгляд — пристальный, изучающий, но уже не враждебный. Чувствовала его теплое дыхание. Чувствовала его поддержку — молчаливую, невысказанную, но оттого не менее реальную. К тому моменту, когда солнце наконец показалось из-за горизонта, заливая поляну золотистым, тёплым светом, рассеивая туман и заставляя капли росы сиять, как драгоценные камни, Ника попала в дерево ещё четыре раза. Из пятнадцати выстрелов. Не идеальный результат — чуть больше четверти, — но для первого раза более чем достойный. — Достаточно, — сказал Рафаэль, забирая у неё лук. Его пальцы на мгновение коснулись её ладони — она уже не вздрагивала. — Возвращаемся, пока остальные не проснулись. Если Майки узнает, что мы тренировались без него, он никогда не заткнётся. — Они не знают? — удивилась Ника, вытирая вспотевший лоб рукавом. — Нет. И не узнают. Это не их дело. Он сказал это так, будто это было что-то само собой разумеющееся. И Ника поняла: он не хочет, чтобы кто-то знал. Это было их дело. Их маленькая тайна. Поляна в лесу, рассвет, лук и стрелы — всё это принадлежало только им двоим. И ей почему-то не хотелось её раскрывать. Хотелось сохранить её — как драгоценность, которую прячешь в нагрудный карман и иногда достаёшь, чтобы полюбоваться. Как что-то хрупкое и ценное. Они вернулись к фургону, когда лагерь ещё спал. Ника тихо пробралась на свой диван, скинула куртку и легла, притворяясь спящей. Через десять минут завозился Майки, и в фургоне начался обычный утренний хаос. — Доброе утро, мир! Доброе утро, солнце! Доброе утро, все, кто меня слышит, и даже те, кто не слышит, потому что я всё равно скажу это громко! — провозгласил Майки, выходя на кухню и потягиваясь так, что его панцирь захрустел. — Сегодня прекрасный день! Я чувствую это! У меня нюх на прекрасные дни! Какой у нас план? Завтрак, тренировка, дорога? Или дорога, завтрак, тренировка? Или тренировка во время дороги? Хотя это опасно. Однажды Раф попытался делать ката в движущемся фургоне и упал на Донни. Это было смешно. Не для Донни, конечно, но для меня — очень смешно. Донни потом сказал, что у него сотрясение, но я думаю, он преувеличивал. Учёные любят преувеличивать. Это научный факт! — Майки, — пробормотал Лео, появляясь из задней части и протирая глаза, — ещё нет семи утра. Можно хоть немного тишины? Хоть пять минут? — Тишина — это отсутствие жизни! А жизнь — это движение и звук! Так что я издаю звуки, чтобы доказать, что я жив! Это философия! Я философ! Философ-ниндзя! Есть такая профессия? Нет? Будет! Я её придумаю! Завтракать кто будет? Ника? Ты как, с нами? — С вами, — ответила она, поднимаясь с дивана и стараясь скрыть усталость после утренней тренировки. Мышцы ныли, руки дрожали — но это была приятная, заработанная усталость. Завтрак прошёл как обычно: Майки болтал без умолку, размахивая ложкой и рассказывая какую-то невероятную историю про то, как он однажды поймал рыбу голыми руками (история обрастала новыми деталями с каждым пересказом), Донателло читал на своём потрёпанном планшете, иногда отрываясь, чтобы сделать глоток чая. Леонардо обсуждал маршрут со Сплинтером, водя пальцем по карте. Сплинтер пил чай и давал советы — короткие, точные, мудрые. Только Рафаэль был чуть более молчаливым, чем обычно — он почти ничего не сказал за всю трапезу, только ел, глядя в свою тарелку, и изредка бросал короткие взгляды в окно. Но Ника заметила, как он пару раз бросил на неё быстрый, мимолётный взгляд. Не враждебный. Не оценивающий. Просто... взгляд. Взгляд, который говорил: «я знаю, и ты знаешь, и это наше». После завтрака, когда все собрались за столом, чтобы обсудить дальнейшие планы, Леонардо вдруг обратился к Нике. Его голос стал серьёзным, а взгляд — сосредоточенным. — Мы тут подумали... тебе придётся задержаться у нас на некоторое время. Ника замерла. Рука с кружкой чая застыла на полпути ко рту. Она не ожидала такого поворота. Она ожидала, что её высадят при первой возможности — может, сегодня, может, завтра. — В каком смысле? — В прямом, — Донателло отложил планшет, снял очки и принялся их методично протирать краем банданы. — Твой укус. Сейчас он выглядит как обычная рана — швы, бинты, ничего особенного. Но любой человек, который увидит его — на блокпосте, в убежище, в поселении, где угодно, — сразу решит, что ты заражена. Укусы имеют характерный рисунок, их ни с чем не спутаешь. И первым делом попытаются убить. Без разговоров, без анализов, без выяснения обстоятельств. Это стандартный протокол выживших — стрелять на поражение при любом подозрении на заражение. — А если они не убьют сразу и узнают, что ты иммунна, — добавил Лео, и его голос стал мрачным, а глаза потемнели, — то сделают тебя расходным материалом. Будут изучать. Экспериментировать. Брать кровь, ткани, проверять реакцию на разные штаммы вируса. Как ПОРОК. Только у выживших не будет лабораторий ПОРОКа — у них будут подвалы, сараи и ржавые инструменты. Ты понимаешь, о чём я? Ника сглотнула. В горле встал комок — твёрдый, колючий. Она знала, что они правы. Абсолютно, беспощадно правы. Она была слишком ценным экземпляром, чтобы её просто так отпустили. Иммунитет к вирусу, способность регенерировать после укусов — это было то, за что любой учёный (или псевдоучёный, или просто отчаявшийся лидер выживших) продал бы душу. Если не дьяволу, то ПОРОКу. — Так что, — продолжил Лео, и его голос смягчился, — пока укус не заживёт окончательно, тебе лучше оставаться с нами. Это займёт несколько недель. Может, месяц. Мы не против. Ты не обуза, если ты об этом думаешь. Ты уже стала... частью команды. — Частью команды! — радостно подхватил Майки, хлопая в ладоши. — Как в фильмах про супергероев! У нас теперь есть человек в команде! Это же круто! Раньше у нас были только черепахи и крыса, а теперь ещё и человек! Разнообразие! Я за разнообразие! Мир станет лучше, когда все будут разными и все будут вместе! Это как в старой рекламе про радугу — помните? «Радуга вкусов»? Ну вот, а у нас радуга видов! Черепахи, крыса, человек! Может, нам ещё кого-нибудь найти? Собаку? Я всегда хотел собаку! — Я же говорил, что нужно дать ей шанс, — тихо сказал Донателло, водружая очки обратно на нос. В его голосе слышалось тихое, сдержанное удовлетворение. — Я и не спорил, — буркнул Рафаэль, но как-то без обычной враждебности. Скорее, для проформы. Чтобы сохранить образ. Чтобы никто не подумал, что он смягчился. Ника молчала. Она смотрела на них — на этих четырёх огромных зелёных черепах и их отца-крысу, которые сидели вокруг стола и смотрели на неё с теплотой, с принятием, с... семьёй? Да, пожалуй, это было похоже на семью. На ту семью, которой у неё никогда не было — или которую у неё отняли, стерев память. И она должна была остаться с ними. Не на пару дней, а на несколько недель. На целый месяц, может быть. Это не могло не радовать её. — Спасибо, — сказала она, и её голос прозвучал тише, чем она хотела. — Я... я не подведу вас. Я буду полезной. Я научусь. Я обещаю. — Ты уже полезная, — заметил Сплинтер, делая глоток чая. Его тёмные, мудрые глаза смотрели на неё с добротой. — Ты напомнила моим сыновьям, что в этом мире ещё есть те, кто нуждается в защите. И те, кто может быть другом. Это ценнее, чем любое оружие. После такого утра день покатился своим чередом. Тренировка черепах (на которую Ника в этот раз не пошла, сославшись на больную ногу, хотя на самом деле ей просто хотелось побыть одной и переварить всё, что произошло, — и отдохнуть после раннего подъёма), затем лёгкий перекус, затем — снова в путь. Фургон катился по пустынным дорогам, и за окнами проплывали заброшенные города, заросшие поля, голые леса. Ника большую часть времени спала — сказывалась усталость после ранения, тренировки и всех переживаний. Она сворачивалась калачиком на диване, укрывалась пледом и проваливалась в глубокий, спокойный сон без сновидений. Иногда она просыпалась, когда Майки начинал особенно громко болтать или когда фургон подпрыгивал на кочке, но тут же засыпала снова, проваливаясь в темноту, как в мягкую перину. К вечеру они остановились на ночлег у небольшого ручья, окружённого плакучими ивами. Их длинные, тонкие ветви свисали почти до самой воды, и в закатном свете они казались золотыми нитями. Вода в ручье была прозрачной, холодной, и по ней плыли опавшие листья — красные, жёлтые, оранжевые. Майки немедленно принялся готовить ужин — на этот раз какое-то рагу из консервированных овощей и остатков вчерашнего мяса, щедро приправленное специями. Ника помогала ему — насколько позволяла нога, — чистила овощи, помешивала в котелке, и к закату все уже сидели вокруг костра с тарелками в руках. — Музыкальная пауза! — объявил Майки, когда ужин был съеден и все расслабленно откинулись на брёвнах, глядя в огонь. Он метнулся в фургон — быстрее, чем можно было ожидать от такой массивной фигуры, — и вернулся с гитарой. — Сегодня я буду петь песню, которую написал сам! Ну, почти сам. Я взял старую мелодию и придумал новые слова. Это песня о приключениях! О дружбе! О пицце! В основном о пицце, но остальное тоже есть! Он уселся на пенёк, подстроил гитару — пробежался пальцами по струнам, подкрутил колки, — и заиграл что-то весёлое, ритмичное, заводное. Его пальцы (все три) бегали по струнам с удивительной ловкостью, и мелодия выходила простая, но запоминающаяся, от неё хотелось притоптывать ногой. Он пел о том, как четыре черепахи путешествуют по миру, спасают выживших, сражаются с заражёнными и ищут идеальный рецепт пиццы. Это было настолько в его духе — смесь героизма и гастрономии, — что Ника не могла не улыбаться. Когда он закончил, все захлопали — даже Рафаэль снизошёл до пары ленивых хлопков. — Отлично, Майки! — похвалил Лео. — Я старался! — тот поклонился, едва не уронив гитару в костёр. — Но у нас тут есть ещё один талант, который сегодня, возможно, согласится выступить! — он повернулся к Рафаэлю и состроил самую жалобную физиономию, на какую только была способна его черепашья морда. — Раф! Ну пожалуйста! Спой! Ты вчера обещал! Ну, не обещал, но я надеялся! А надежда — это важно! Без надежды мир погрузился бы во тьму! И без музыки! Ты же не хочешь, чтобы мир погрузился во тьму? — Майки... — Всего одну песню! Одну маленькую, коротенькую, крошечную песенку! Ну пожа-а-алуйста! Я буду твоим должником! Я приготовлю тебе пиццу с чем захочешь! Даже с анчоусами! А ты знаешь, как я отношусь к анчоусам! Я их ненавижу! Но ради песни я готов на всё! Рафаэль вздохнул — долгим, страдальческим вздохом, который, казалось, шёл откуда-то из глубин его панциря, из самого нутра. Потом протянул руку и взял гитару. Она выглядела игрушечной в его огромных трёхпалых руках. — Ладно. Только одну. И только чтобы ты заткнулся. — Да! — Майки подпрыгнул и хлопнул в ладоши. — Он согласился! Все слышали? Он согласился! Я победил! Моя настойчивость сработала! Я гений убеждения! Мне нужно работать в дипломатии! После апокалипсиса, когда все наладят дипломатию! Рафаэль не удостоил его ответом. Он положил гитару на колено, проверил строй, взял несколько пробных аккордов — и по поляне поплыла тихая, грустная мелодия. А потом он запел. Его голос был низким, глубоким, с лёгкой хрипотцой — как виски, выдержанный в дубовых бочках, как дым от костра, как шум дождя за окном. Он не пел громко, не старался произвести впечатление. Он просто пел, и каждое слово, каждая нота отдавались у Ники где-то глубоко внутри. -Ночью придут сновидениями вещими те, кто полюбят все твои трещины... Он пел о трещинах. О тех самых трещинах, которые были у неё — и в памяти, где зияли белые пятна; и в душе, где кровоточили старые раны; и в теле, где заживал новый укус. О том, что кто-то сможет их полюбить. Кто-то, кто увидит её настоящую и не отвернётся. Кто-то, кто не сочтёт её сломанной, бесполезной, обузой. -Могут сначала казаться зловещими те, кто полюбят все твои трещины... Она почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы — горячие, неожиданные. Не от грусти. От чего-то другого. От странного, незнакомого чувства, которое поднималось изнутри и заполняло всю её — от макушки до пяток. Надежда? Да, наверное, это была надежда. На то, что она не всегда будет одна. На то, что кто-то сможет принять её такой, какая она есть — со всеми шрамами, со всеми провалами в памяти, со всем её прошлым. На то, что она найдёт место, где сможет оставить все вещи. Где сможет остаться сама. -Сможешь однажды оставить все вещи там, где полюбят все твои трещины... И пока он пел, его глаза — янтарные, глубокие, как расплавленное золото в свете костра — то и дело останавливались на ней. На мгновение. На секунду. А потом он отводил взгляд, словно ничего не было, словно это случайность. Но она замечала. Каждый раз замечала. Последний аккорд затих, повис в воздухе и растворился в ночной тишине, слился с треском костра и шумом ручья. Никто не хлопал. Все молчали, и эта тишина была лучшей наградой — тишина, полная эмоций, полная смысла, полная чего-то невысказанного. — Это было... — начал Майки и осёкся, не находя слов. Для него это было почти подвигом — замолчать. — Красиво, — закончил за него Донателло. Его голос был тихим, почти благоговейным. — Очень красиво, Раф. Рафаэль молча пожал плечами и вернул гитару Майки. Но Ника видела, как дрогнули его пальцы. Как он бросил на неё последний, короткий взгляд — и тут же отвернулся, уставившись в костёр. Оставшийся вечер прошёл в лёгких разговорах, шутках и смехе. Майки снова взял гитару и спел что-то весёлое, чтобы разрядить обстановку. Донателло рассказал о новой теории происхождения вируса, которую он разрабатывал, и Майки немедленно перевёл её на «человеческий язык», превратив в абсурдную историю про бешеных хомяков, сбежавших из секретной лаборатории. Леонардо вспоминал старые тренировки, когда они ещё жили в канализации, и Майки добавлял комментарии про то, как Раф однажды застрял в трубе. Сплинтер делился мудрыми изречениями, которые Майки тут же пародировал, но с такой любовью, что никто не обижался. Ника смеялась вместе со всеми. Она чувствовала себя частью чего-то большего. Чего-то тёплого, настоящего, живого. И это было прекрасно. Потом, когда все разошлись по своим местам и фургон погрузился в темноту, Ника долго не могла уснуть. Она лежала и смотрела в потолок, прокручивая в голове события дня. Утренняя тренировка. Объятия — о боже, зачем она его обняла? — от которых до сих пор горели щёки. Его песня. Его взгляд, обращённый к ней — быстрый, мимолётный, но такой тёплый. Она повернулась на бок и увидела, как тёмный силуэт движется к люку на крышу. Рафаэль. Снова. Как и в прошлые ночи. Она колебалась лишь мгновение. Потом тихо встала, накинула куртку и, стараясь не шуметь, полезла следом. Крыша фургона была залита лунным светом. Звёзды рассыпались по небу, как драгоценные камни, и Млечный Путь пересекал небосвод серебристой, мерцающей рекой. Рафаэль сидел на своём обычном месте, прислонившись спиной к поручню, и курил. Кончик сигареты алел в темноте. Бутылка виски стояла рядом — уже початая. Когда Ника появилась из люка, он не выразил удивления. Даже не посмотрел на неё — только чуть подвинулся, освобождая место. Как будто ждал. Как будто знал, что она придёт. Она села рядом. Некоторое время они молчали, глядя на звёзды. Тишина была не напряжённой, а какой-то... уютной. — Не спится? — спросил он наконец, не поворачивая головы. — Не спится, — подтвердила она. Он протянул ей бутылку. Ника взяла её и сделала глоток. Виски обжёг горло привычным теплом, и она закашлялась — уже не так сильно, как в прошлый раз. — Ты так и не научилась пить, — заметил он, и в его голосе прозвучала тень усмешки. — Зато я научилась стрелять, — парировала она, возвращая бутылку. — Четыре попадания из пятнадцати — это не «научилась». Это «начала учиться». — Но ведь начала же. Он не ответил. Она сделала второй глоток — теперь виски пошло легче, и тепло разлилось по телу, расслабляя мышцы, снимая напряжение. Ника передала бутылку обратно, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Она почувствовала холод его чешуи — и, как всегда в последнее время, не испытала ни капли отвращения. Её взгляд задержался на его лице. На янтарных глазах, которые в лунном свете казались почти золотыми, с тёмными зрачками, расширенными в полумраке. На мощной шее, где под чешуёй угадывались мускулы и пульсировали венки — живые, бьющиеся в такт сердцу. На его коже, которая в лунном свете отливала глубоким, тёмно-зелёным оттенком — темнее, чем у его братьев. Как лесная тень. Как старый мох. Она поймала себя на том, что разглядывает его. Слишком долго. Слишком пристально. Снова. Как в прошлые ночи. Потом её взгляд скользнул ниже — к его губам. И это было слишком. Слишком смущающе. Слишком интимно. Она быстро опустила глаза, чувствуя, как щёки заливает краска, и её взгляд упал на его руки. Трёхпалые, с короткими толстыми пальцами, покрытые той же тёмно-зелёной чешуёй. И в этих пальцах была зажата тлеющая сигарета. Рафаэль заметил её взгляд. — Хочешь попробовать? — спросил он, протягивая сигарету. Ника замерла. Она не хотела курить. Но если бы она отказалась, ей пришлось бы объяснять, на что она на самом деле смотрела. А она не могла объяснить. Даже себе. — Давай, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Она взяла сигарету, поднесла к губам и затянулась. Дым был горьким, едким, непривычным. Он царапал горло, заполнял лёгкие чем-то горячим и терпким. Она закашлялась — сильно, до слёз, чувствуя, как горло сжимается в спазме. Рафаэль хмыкнул. Это был короткий, почти неуловимый звук, но в нём слышалось... что-то. Не насмешка. Скорее, странная нежность. — Первая затяжка всегда такая, — сказал он. — Вторая легче. Она попробовала снова. На этот раз дым показался мягче, теплее. Он заполнил лёгкие, и по телу разлилось странное, тягучее расслабление. Мышцы, о существовании которых она даже не подозревала, вдруг отпустило. Плечи опустились. Челюсти разжались. Она выдохнула дым в ночное небо — длинную, тонкую струйку, — и откинула голову назад, глядя на звёзды. — Хорошо, — прошептала она, сама не зная, что имеет в виду. Может быть, сигарету. Может быть, виски. Может быть, звёзды. Может быть, то, что он рядом. — Хорошо, — эхом повторил Рафаэль, и она почувствовала, что он смотрит на неё. Она не обернулась. Просто сидела, откинув голову к небу, чувствуя, как тёплый ночной ветер касается лица, как звёзды мерцают над головой, как его плечо почти касается её плеча. И в этот момент всё было именно так, как должно быть. Всё было на своих местах. Даже она.