Свет в броне

Пробуждение было мягким, постепенным, словно она выныривала из тёплой воды на поверхность — медленно, неохотно, оставляя позади глубины сна. Ника медленно открыла глаза и уставилась в знакомый, исчерченный тенями потолок фургона. Металлические панели чуть подрагивали в такт движению, и по ним пробегали блики утреннего солнца, пробивающегося сквозь лобовое стекло. Она была на своём диване, укрытая спальным мешком по самый подбородок, подушка удобно подложена под голову — кто-то позаботился об этом. За лобовым стеклом проплывали придорожные сосны, их тёмно-зелёные кроны покачивались от ветра, — они двигались, а значит, фургон тоже двигался. Мерный гул двигателя, ритмичный, успокаивающий, заполнял салон. Стоп. Они ехали. Когда они успели тронуться? И почему она этого не заметила? Она ведь спала как убитая — без снов, без кошмаров, без пробуждений среди ночи. Она села, пытаясь собрать разбегающиеся, словно испуганные мыши, мысли. Последнее, что она помнила, — крыша, звёзды, рассыпанные по небу, как драгоценная крошка, виски, обжигающее горло, сигарета, горький дым, и... Рафаэль. Его плечо рядом с её плечом — массивное, твёрдое, но почему-то уютное. Его дыхание в ночной тишине — размеренное, глубокое. А потом — темнота. Она, видимо, уснула прямо там, на крыше, под открытым небом, как бездомный котёнок. И он отнёс её вниз. Эта мысль ударила внезапно, как вспышка молнии, и Ника почувствовала, как щёки заливаются густым, горячим румянцем — от скул до самых ушей. Он отнёс её. На руках. Спустил через узкий люк, стараясь не задеть её голову о края. Уложил на диван — осторожно, бережно, словно она была хрупкой фарфоровой куклой. Укрыл спальным мешком, заботливо подоткнув края, чтобы не задувал сквозняк. И она даже не проснулась — настолько глубоко спала, настолько доверяла ему, что даже не почувствовала прикосновений. Или, наоборот, чувствовала их — но её подсознание, привыкшее за четыре года ожидать угрозы отовсюду, почему-то не сочло его руки угрозой. Наоборот, они были... успокаивающими? Безопасными? Родными? — О боже, — прошептала она, закрывая лицо ладонями и чувствуя, как пылают щёки. — О, просыпается! — голос Майки, как всегда жизнерадостный и звонкий, раздался откуда-то из глубины салона. — С добрым утром! Ты сегодня долго спала! Мы уже час как едем, а ты всё дрыхнешь! Я хотел тебя разбудить — у меня была отличная идея для завтрака, блинчики с черничным вареньем, там такая банка нашлась в заначке, — но Лео сказал не трогать. А Раф сказал, что если я тебя трону, он меня в узел завяжет. Представляешь? В узел! Меня! Я не знаю, завязываются ли черепахи в узел, но проверять не хочу! У меня панцирь, он не гнётся! Это был бы очень неудобный узел! С торчащим панцирем! Ника отняла руки от лица и оглядела салон, стараясь дышать ровно. Леонардо сидел за рулём, как обычно, прямой и сосредоточенный, его синяя бандана была повязана с идеальной, почти военной аккуратностью, а руки уверенно лежали на руле. Донателло расположился за своим рабочим столом и что-то паял — в воздухе витал лёгкий запах канифоли и нагретого металла, а кончик его языка был зажат между зубами от усердия. Майки сидел на полу, скрестив ноги, и читал комикс — яркий, потрёпанный, с Человеком-Пауком на обложке, — и при этом умудрялся одновременно жевать что-то, кажется, сушёное яблоко. И Рафаэль... Рафаэль сидел в своём обычном углу, в дальней части салона, точил саи — мерное «вжик-вжик» стали о камень разносилось по фургону — и демонстративно ни на кого не смотрел. Особенно на неё. Она поймала себя на том, что её взгляд задержался на нём дольше, чем следовало. На его мощных плечах, на том, как перекатываются мышцы под чешуёй при каждом движении точильного камня, на том, как солнечный луч из окна падает на его панцирь, заставляя его блестеть. Сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее — быстрее, чем нужно, быстрее, чем прилично. Она поспешно отвела глаза, чувствуя, что снова краснеет. — Доброе утро, — сказала она, поднимаясь с дивана. Костыль стоял рядом — она нащупала его рукой, привычно оперлась, морщась от знакомой, тупой боли в ноге. — А почему мы так рано выехали? Обычно вы сначала тренируетесь, а потом завтракаете, и только потом едете. — А, это всё Майки, — отозвался Лео, бросив короткий, многозначительный взгляд в зеркало заднего вида. — Он нашёл на карте какую-то гору. Очень живописную, судя по описанию в туристическом справочнике, который раскопал в библиотеке три дня назад. И упросил нас поехать туда. С утра. Без тренировки. Сказал, что тренировка на горе будет «эпичной». — Не просто гору! — возмутился Майки, отрываясь от комикса и взмахнув сушёным яблоком, как дирижёрской палочкой. — Это гора Смотровая! Там смотровая площадка! С неё открывается вид на долину, на реку, на лес — на всё! И там очень круто тренироваться! Представляешь: стоишь на вершине, ветер развевает твою бандану — фью-у-у! — солнце садится, ты делаешь ката, и это выглядит как в кино! Как в том фильме про самураев, который мы смотрели! Эпично! Я хочу эпичную тренировку! Мы заслужили эпичную тренировку! Мы уже неделю тренируемся на обычных полянах, а поляны — это скучно. Трава, кусты, иногда белка. Белки — это весело, но недостаточно эпично. А гора — это эпично! Эпичнее некуда! Пик эпичности! — Ты хочешь тренировку на горе только ради того, чтобы красиво выглядеть? — уточнил Донателло, не поднимая головы от своей работы и ловко орудуя паяльником. — Не только! Но и ради этого тоже! А что, нельзя совмещать приятное с полезным? Тренировка — это полезное. Красивый вид — это приятное. Вместе — идеальный комплект! Как пицца и сыр! Или пицца и ананасы! — Ананасы в пицце — это преступление, — пробурчал Рафаэль, не отрываясь от заточки. Его голос был низким и ворчливым, но в нём не было настоящей злости — так, привычное бурчание для поддержания репутации. — Это ты преступление! — парировал Майки. — Против вкуса! Против гастрономии! Против всего святого! Против права ананасов на самоопределение в пицце! — Я тебе сейчас покажу «святое», — Раф угрожающе приподнял сай, и сталь блеснула в солнечном луче. — Всё, молчу. Но гора всё равно будет эпичной. И ты не сможешь это отрицать. Даже ты, Раф. Даже ты. Ника улыбнулась, слушая их перепалку. Это было так привычно, так по-домашнему, что ей на мгновение показалось, будто она всегда была здесь. Будто этот фургон, эти черепахи, эти утренние споры — часть её жизни с самого начала. Будто она всегда просыпалась под ворчание Рафа и болтовню Майки. Она прошла вглубь салона, стараясь не хромать слишком заметно, хотя костыль всё равно постукивал по металлическому полу. Проходя мимо Донателло, она наклонилась, чтобы рассмотреть, что он делает. На столе перед ним лежала какая-то плата с микросхемами и проводами — целое переплетение медных жил и блестящих контактов, — а рядом стоял небольшой осциллограф, по экрану которого бежали зелёные волны. — Доброе утро, Донни, — сказала она. — Что мастеришь? Очередное устройство для спасения мира? — Доброе утро, — он поднял голову и поправил очки, которые сползли на кончик носа. — Пытаюсь собрать портативный детектор движения. На основе ультразвука. Вот этот элемент — излучатель, он посылает высокочастотные волны, которые отражаются от объектов. А этот — приёмник, он ловит отражённый сигнал. Если получится — а у меня уже есть рабочая модель, осталось только откалибровать чувствительность, — мы сможем выставлять его вокруг лагеря на ночь. Он будет сигнализировать, если что-то крупное приближается. Световой индикатор плюс звуковой сигнал. — Что-то крупное — это заражённые? — Или медведи. Медведи тоже проблема. Особенно в это время года — осенью они готовятся к спячке, ищут еду и могут быть агрессивными. Голодный медведь — это очень серьёзно. Хотя, с другой стороны, медведь — это не заражённый. От медведя можно убежать. Или притвориться мёртвым. Или залезть на дерево, хотя они тоже умеют лазить. С заражёнными эти трюки не работают — они и мёртвых едят, и на деревья лезут, и вообще... Собственно, поэтому они и называются заражёнными, а не просто агрессивными индивидуумами с некротическими тенденциями... — Донни, — перебил его Лео с лёгкой улыбкой, — ты опять читаешь лекции. — А, да, извини. — Дон смутился, поправил очки и вернулся к своей плате. — В общем, это детектор. Если хочешь, потом покажу, как он работает. Там довольно простая схема, если разобраться. — С удовольствием, — ответила Ника и пошла дальше. Она поймала взгляд Рафаэля — на долю секунды, не больше. Их глаза встретились — зелёные с янтарными, — и по спине пробежал странный электрический разряд, тёплый и колючий одновременно. Она быстро отвернулась и пробормотала: «Доброе утро», — адресованное ему, но не глядя в его сторону. Он ответил коротким кивком — она заметила это краем глаза, едва уловимое движение головы, — и снова уткнулся в свои саи. Сердце колотилось слишком быстро. Почему? Что с ней такое? Это всё вчерашняя сигарета. Или виски. Или звёзды. Или его голос, поющий о трещинах. Или то, как он сказал: «Ты должна уметь защищать себя». Или то, как он стоял за её спиной на поляне, поправляя её руки на луке, и его дыхание касалось её шеи... — Я в ванную, — бросила она и, резко развернувшись, скрылась за дверью. В ванной она включила воду и умылась холодной — ледяной, обжигающей — водой. Она плескала её в лицо снова и снова, пригоршнями, пытаясь остудить горящие щёки и привести мысли в порядок. Вода стекала по подбородку, капала на футболку, но ей было всё равно. Что с ней происходит? Почему она так реагирует на него? Ещё неделю назад она шарахалась от одного его вида, вжималась в стены, боялась встретиться с ним взглядом. А теперь... теперь она специально искала его взгляд. Ждала его. Радовалась, когда он смотрел на неё, пусть даже хмуро, пусть даже мельком. Искала поводы быть рядом. Это было глупо. Он — черепаха-мутант. Огромная, покрытая чешуёй, с панцирем и тремя пальцами. Она — человек. Обычная девушка, пусть и с иммунитетом, пусть и со стёртой памятью. Между ними не могло быть ничего, кроме... кроме того, что уже было. Дружба? Уважение? Взаимная колючесть, переросшая в странное, неопределимое притяжение? — Прекрати, — сказала она своему отражению. — Просто прекрати. Отражение смотрело на неё — раскрасневшееся, с мокрыми прядями волос, прилипшими ко лбу, с огромными зелёными глазами, в которых застыло что-то растерянное и немного испуганное. Девочка, которая не знала, что делать с собственными чувствами. Девочка, которая забыла, каково это — испытывать что-то, кроме страха. Отражение не ответило. Оно просто смотрело — и в его глазах она видела смятение. Она вытерла лицо полотенцем и вышла обратно в салон. Через час они прибыли на место. Это действительно была гора — или очень большой холм, в зависимости от того, как смотреть и кто меряет. Она возвышалась над окружающим лесом, покрытая соснами и берёзами, с каменистой вершиной, на которой кто-то (видимо, до апокалипсиса, в прошлой, забытой жизни) оборудовал смотровую площадку. Оттуда открывался вид на долину — широкую, бескрайнюю, утопающую в зелени и золоте осенних деревьев, с серебристой, сверкающей на солнце лентой реки посередине. Солнце уже поднялось над горизонтом и заливало всё вокруг золотистым, почти осязаемым светом, от которого хотелось жмуриться и улыбаться. — Вот это да, — выдохнула Ника, выбравшись из фургона и застыв на месте. — Я же говорил! — Майки выскочил следом и распростёр руки, словно пытался обнять весь мир, всю эту красоту разом. — Эпично! Я был прав! Я всегда прав! Ну, почти всегда! Кроме тех случаев, когда неправ, но их всё равно меньше! Статистически я прав в семидесяти трёх процентах случаев! Донни подсчитал! — Я не подсчитывал, — отозвался Донни. — Значит, подсчитаю! И докажу, что я прав насчёт того, что я прав! Это будет рекурсивная правота! — Ты был неправ во вторник, — заметил Донни, вылезая из фургона с планшетом в руке. — Вторник не считается! Это был плохой вторник! У всех бывают плохие вторники! Даже у тебя, Донни, хотя ты и пытаешься притворяться роботом! — Я не притворяюсь роботом. — Конечно, притворяешься! Роботы не едят пиццу. А ты ешь. Значит, ты не робот. Логика! Железная логика! Которую даже ты не можешь опровергнуть! — Это не логика, это софизм, основанный на ложной дихотомии... — Всё, парни, хватит, — Лео хлопнул в ладоши, прерывая назревающий спор. Звук получился громким, командирским. — Тренировка. Майки, ты хотел гору — ты её получил. Теперь отрабатывай. Ката, потом спарринги, потом медитация. И не ной, что ветер мешает — ниндзя должен уметь сражаться в любых условиях. Черепахи и Сплинтер направились к подножию горы, где нашлась идеально ровная площадка для тренировки — словно сама природа подготовила её для них. Ника осталась у фургона. Ей поручили готовить завтрак — и она была рада этому поручению. Во-первых, это давало ей возможность отвлечься от странных, путанных мыслей о Рафаэле. Во-вторых, она действительно хотела быть полезной. Не обузой. Не балластом. Частью команды. В этот раз всё шло гораздо легче, чем позавчера. Может быть, потому что она больше не пыталась доказать себе, что чего-то стоит. Может быть, потому что ей уже не нужно было никому ничего доказывать — они приняли её такой, какая она есть. Может быть, потому что у неё наконец появилось то, чего не было раньше, — уверенность. Пусть маленькая, пусть хрупкая, как первый лёд на луже, но она была. И она росла. Она нарезала хлеб — толстыми, щедрыми ломтями, стараясь, чтобы каждый кусок был одинаковым. Намазала каждый кусок остатками томатного соуса, который Майки готовил для пиццы, — густого, пряного, с кусочками базилика. Разложила сверху ветчину — тонкие, почти прозрачные ломтики, которые нашлись в холодильнике. Посыпала тёртым сыром — он был немного суховат, но всё ещё вкусный, и она распределила его равномерно, стараясь не пропустить ни одного уголка. А сверху, в качестве финального штриха, положила по кружочку ананаса. Аккуратно, ровно по центру. Ананасы. Те самые, из-за которых Майки и Раф вечно спорили. Она улыбнулась, представив их реакцию — Майки будет в восторге, Раф будет ворчать. Потом она поставила бутерброды в духовку и стала ждать, прислонившись к столешнице. Запах, который поплыл по фургону через несколько минут, был божественным. Расплавленный сыр, шипящий и пузырящийся, поджаренный хлеб, хрустящий по краям, пряный соус, источающий аромат базилика и чеснока — всё смешалось в единую симфонию ароматов, от которой рот наполнялся слюной. Когда черепахи вернулись с тренировки — раскрасневшиеся, вспотевшие, но довольные (Майки всё ещё твердил, что это была «самая эпичная тренировка в истории», а Раф ворчал, что «эпичнее не значит лучше» и что ветер на вершине был «не тренировочным, а издевательским»), Ника уже сервировала стол. Тарелки, приборы, кружки с чаем — всё было расставлено с той аккуратностью, которой она научилась у Майки. — Это что? — Майки замер на пороге, уставившись на тарелку с горячими бутербродами. Его глаза расширились, ноздри затрепетали, втягивая воздух. — Это... это пахнет... это выглядит... что это?! Это какое-то волшебство? Ты колдунья? Ты скрывала от нас, что ты кулинарная колдунья?! — Ленивая пицца, — гордо объявила Ника, указывая на тарелку обеими руками, словно ведущая кулинарного шоу. — Ленивая пицца, — благоговейно повторил Майки, и его голос дрогнул от эмоций. — Это... это гениально! Пицца, но ленивая! Ты взяла всё лучшее от пиццы — соус, сыр, — и сделала это проще! Без возни с тестом, без часов ожидания! Это как... как хокку! Только еда! Кулинарное хокку! Семнадцать слогов вкуса! Я в восторге! Я сейчас заплачу! — Ты ещё не попробовал, — рассмеялась Ника. — Я уже попробовал глазами! И глаза говорят, что это восхитительно! — он схватил один бутерброд и откусил. Его лицо на мгновение застыло, а потом расплылось в блаженной улыбке, растянувшейся от уха до уха. — И рот согласен с глазами! Это объедение! Ника, ты волшебница! Я знал! Я всегда знал! У тебя талант! Скрытый талант, который раскрылся благодаря мне! Ну, частично благодаря мне! Я был твоим вдохновением! — А по-моему, она просто научилась готовить, пока ты болтал без умолку, — заметил Донателло, беря свой бутерброд. — Это тоже вдохновение! Моя болтовня — это муза! Я — муза кулинарии! — Ты — муза хаоса, — фыркнул Рафаэль, но бутерброд взял. Откусил. Пожевал. И после долгой паузы выдавил: — Нормально. — НОРМАЛЬНО?! — Майки театрально схватился за сердце и пошатнулся, будто его ранили. — Ты слышала? Он сказал «нормально»! Это же высшая похвала от Рафа! Он никогда не говорит «нормально»! Он говорит «съедобно» или «я такое не ем»! А тут — «нормально»! Это как «Мишлен»! Три звезды! Нет, четыре! Я требую, чтобы ты сейчас же, немедленно, сию секунду признал, что это лучшая ленивая пицца в твоей жизни! — Отстань, — буркнул Раф, но уголок его рта дёрнулся вверх. — Нет, ты посмотри! — Майки повернулся к Нике, драматично жестикулируя надкусанным бутербродом, с которого свисала длинная нить сыра. — Он мою стряпню никогда не хвалит! Ни-ко-гда! Я ему готовлю пиццу — он говорит «съедобно». Я ему делаю оладьи — «съедобно». Я ему как-то испёк торт на день рождения — шоколадный, с кремом, три часа возился! — угадай, что он сказал? «Съедобно»! А тут — «нормально»! Ты понимаешь, что это значит? Ты его фаворитка! Я теряю позиции! Меня свергли с кулинарного трона! — Может, тебе просто стоит меньше болтать и больше готовить? — предположил Лео, пряча улыбку за кружкой чая. — Я болтаю и готовлю одновременно! Это мультизадачность! Я — мультизадачный ниндзя! Таких больше нет! — И слава богу, — проворчал Рафаэль, но без настоящей злобы. — Один Майки — это уже много. Два Майки — это конец света. Похуже зомби-апокалипсиса. — Эй! Я лучше зомби-апокалипсиса! Я весёлый! Я приношу радость! Зомби радость не приносят! Если только ты не псих, который радуется зомби. Ты не псих, Раф? — Я сейчас тебе покажу «психа», — Раф угрожающе отложил бутерброд. — Всё, всё, молчу! Ем ленивую пиццу и молчу! Но я всё ещё считаю, что ты фаворитка! — последнее было адресовано Нике. Завтрак продолжился в том же духе. Майки подкалывал Рафа, Раф огрызался, Донни иногда вставлял заумные комментарии, Лео дипломатично сглаживал углы, а Сплинтер пил чай и мудро улыбался в усы. Ника сидела среди них и чувствовала себя... счастливой? Да, наверное, это было счастье. Простое, тихое, домашнее счастье. То, о котором она даже не мечтала в Лабиринте. То, которое казалось невозможным в мире, полном заражённых. Но оно было здесь — за этим столом, с этими существами. После завтрака Майки, как обычно, уломал её играть в приставку. — Мы не играли целую вечность! — заявил он, хотя «целая вечность» составляла примерно два дня. — Я уже забыл, как выглядит контроллер! Мои пальцы атрофировались! Они забыли, как нажимать на кнопки! Мне нужна реабилитация! Игровая реабилитация! Это медицинский факт! — Нет такого медицинского факта, — отозвался Донни из своего угла. — Есть! Я его только что придумал! Теперь есть! Это как синдром запястного канала, только наоборот — синдром незапястного канала! От недостатка игр! Они играли в Mario Kart, и Ника снова выигрывала. Её персонаж — принцесса Пич в розовом платье — раз за разом пересекал финишную черту первой, а персонаж Майки — Йоши — безнадёжно отставал, путаясь в банановой кожуре и падая в пропасти. Майки то ли действительно стал играть хуже, то ли просто поддавался, но каждый её выигрыш он воспринимал как личную трагедию. — Это всё твои пальцы! — жаловался он, всплеснув руками. — Пять пальцев! Целых пять! Это нечестно! У меня всего три! Я инвалид по меркам видеоигр! Мне нужна фора! Хотя бы два пальца форы! Или специальный контроллер для трёхпалых! Донни, сделай мне специальный контроллер! — У тебя отличная скорость реакции, — утешала его Ника. — Ты просто слишком отвлекаешься. — На что?! На что я отвлекаюсь?! — На разговоры. — Но разговоры — это самое интересное! Игры — это просто игры, а разговоры — это жизнь! Вот, например, хочешь историю про то, как Донни однажды пытался починить тостер и устроил короткое замыкание? Искры летели до потолка! Мы думали, фургон взорвётся! Донни потом сказал, что это был «контролируемый эксперимент», но пахло палёной проводкой и паникой! — Майки, — предупреждающе произнёс Донни, поднимая голову от платы. — А однажды Лео пытался медитировать на дереве и уснул! Прямо на ветке! И упал! Прямо в крапиву! Он потом чесался три дня и говорил, что это «испытание духа». Ага, испытание. Крапивой. Очень духовная крапива! — Майки... — А однажды Раф... — Майки осёкся, заметив движение за спиной. Но было поздно. Тяжёлая трёхпалая ладонь опустилась на его макушку с глухим стуком, от которого Майки клюнул носом. — Ай! Это был не подзатыльник, это было покушение! Покушение на мой интеллект! Вернее, на мою голову! Которая содержит интеллект! И кучу отличных историй! — Там нечего покушаться, — буркнул Раф, возвращаясь на место. Ника рассмеялась. Ей было легко. С ними — легко. Даже когда они спорили, даже когда ворчали, даже когда давали друг другу подзатыльники. Это была семья. И она была её частью. Хотя бы на время. — Ладно, — сказала она, откладывая контроллер. — Давай ещё одну игру. Но на этот раз — честно. Без историй. — Я всегда честно! — возмутился Майки. — Почти всегда. Ну, иногда. Ладно, редко. Но сейчас — честно! Обещаю! Клянусь своей банданой! Банданой ниндзя! Это священная клятва! Они начали новую гонку, и Майки почти сразу же начал жульничать — толкать её персонажа и скидывать банановую кожуру прямо под колёса. — Ты же клялся банданой! — воскликнула Ника. — Я клялся своей банданой, что буду играть честно! Но у меня нет банданы! То есть, она есть, но это не та бандана! Та была старая, я её выбросил! А эта новая! Она не считается! Технически я не нарушил клятву! — Это самая абсурдная логика, которую я когда-либо слышала. — Спасибо! Я старался! Они всё ещё играли, когда Майки вдруг воскликнул: — Кстати! Я тут вспомнил смешную историю про Рафа! Это было давно, ещё до апокалипсиса. Мы тогда тренировались в канализации, и Раф решил, что он самый крутой и может пройти по трубе над говном... — Майки, — рыкнул Раф. — ...и он пошёл, и поскользнулся, и упал прямо в... Договорить он не успел. Рафаэль оказался рядом в мгновение ока — Ника даже не заметила, как он встал, — и отвесил Майки такой подзатыльник, что тот свалился с дивана. — Я жив! — донёсся его голос с пола. — Но моя гордость ранена! Смертельно ранена! Мне нужна медицинская помощь! Или хотя бы ещё один кусок ленивой пиццы! — Обойдёшься, — отрезал Раф, но Ника заметила, что он с трудом сдерживает улыбку. — Раф, — вдруг сказала она, повинуясь внезапному порыву, — может, поиграешь с нами? Втроём веселее. Майки высунулся из-за дивана и уставился на неё с таким выражением, будто она только что предложила приручить дракона. — Ты... ты серьёзно? — прошептал он. — Ты хочешь, чтобы Раф играл с нами? В видеоигры? Добровольно? Ты понимаешь, что это невозможно? Это как уговорить камень танцевать! Как заставить рыбу летать! Как... — Нет, — отрезал Рафаэль. — Вот видишь? Я же говорил! Камень! Рыба! Невозможно! — Ну пожалуйста, — сказала Ника, глядя на него. Просто глядя. Без давления, без ожиданий — просто с лёгкой, открытой улыбкой. — Ради меня. Повисла пауза. Майки замер с открытым ртом. Донателло перестал паять и поднял голову. Даже Лео обернулся от руля, чтобы посмотреть, что будет дальше. В фургоне стало так тихо, что слышно было, как гудит двигатель и как где-то далеко кричит птица. Рафаэль смотрел на неё. Долго. Сложно. Его янтарные глаза сузились, челюсти сжались. А потом он выдохнул — долгим, страдальческим выдохом, — взял третий контроллер и сел на диван. — Ладно, — буркнул он. — Только одну. И только чтобы вы отстали. — ЧУДО! — заорал Майки, вскакивая с пола. — Свершилось чудо! Раф играет в видеоигры! Я должен это записать! Донни, где твой диктофон?! Это исторический момент! Нет, это величайший момент в истории! Человечество пало, зомби захватили мир, но Раф играет в Mario Kart! Жизнь продолжается! Цивилизация возрождается! — Заткнись и играй, — прорычал Раф, но его щёки... Ника могла поклясться, что кожа на его щеках стала на оттенок темнее. Черепахи не краснеют? Нет, она уже видела это раньше. Они краснеют — просто иначе. Их кожа темнеет, как будто наливается тенью. Они играли. Майки, как обычно, жульничал, и Рафаэль за это отвешивал ему подзатыльники — не сильные, но звонкие. Ника смеялась. Всё было именно так, как должно быть. Вечером, когда солнце начало клониться к закату и небо окрасилось в розово-оранжевые тона, Рафаэль снова подошёл к ней. Она сидела на складном стуле у фургона, читая старый журнал, который нашёл Донни, и наслаждалась последними тёплыми лучами. — Идём, — коротко сказал он. — Куда? — спросила Ника, хотя уже знала ответ. — Тренировка. На гору. — На гору?! — она вскинула брови, глядя на него с сомнением. — Ты в курсе, что у меня костыль? И что я едва хожу по ровной земле? А ты предлагаешь мне лезть в гору? Это не тренировка, это акт садизма! — Ты должна уметь передвигаться в любой местности, — он скрестил руки на груди, и его лицо было непроницаемым, как каменная стена. — Даже в горах. Даже с раненой ногой. Даже с костылём. — Это садизм, — заявила она. — Это тренировка. Пошли. И ей снова пришлось подчиниться. Она не знала, почему она это делает. Почему идёт за ним, куда бы он ни позвал. Почему доверяет ему настолько, что позволяет вести себя в гору на закате, не спрашивая объяснений. Но она шла. Подъём был трудным. Костыль проваливался в мягкую землю, скользил по камням, цеплялся за корни деревьев. Ника пыхтела, как паровоз, и поминутно останавливалась перевести дух. Рафаэль шёл впереди — молчаливый, собранный, — и ждал её каждый раз, когда она отставала. Ни слова поддержки. Ни предложения помощи. Только терпеливое ожидание. — Ты мог бы хотя бы сказать что-нибудь ободряющее, — проворчала она, одолевая очередной подъём. — Ты справляешься, — бросил он через плечо. — Это не ободряющее! Это констатация факта! — Значит, у тебя хорошо получается. Раз я могу констатировать. Она закатила глаза, но на душе стало теплее. Это был его способ подбадривать. Через колкость, через сарказм, через каменное лицо. Но она уже научилась читать его. На вершине было прохладно. Ветер гулял по каменистой площадке, трепал траву и волосы Ники. Солнце висело низко над горизонтом, и всё вокруг было залито золотистым, почти волшебным светом. Вид отсюда открывался на десятки километров — леса, поля, извилистая река вдалеке. Мир казался мирным. Почти таким, каким был до всего. — Красиво, — выдохнула Ника, забыв на мгновение об усталости. — Да, — согласился Рафаэль. А потом, без перехода: — Держи. Он бросил ей что-то. Она поймала — это был нож. Небольшой, с удобной рукоятью, хорошо сбалансированный. — Что это? — Твой новый урок. Сегодня ты будешь учиться защищаться в ближнем бою. — В ближнем?! — она уставилась на нож, потом на него, потом снова на нож. — Ты хочешь, чтобы я дралась с тобой? На ножах? Я же говорила — я не умею! — Научишься. Он встал в стойку, держа один сай в руке — второй остался висеть на поясе, как молчаливое предупреждение. И прежде чем Ника успела что-то возразить, он двинулся. Это было стремительно. Неуловимо. Одно мгновение он стоял в нескольких метрах от неё — а в следующее уже оказался рядом, приставив холодное лезвие сая к её виску. Она даже не заметила, как он преодолел расстояние. Просто раз — и всё. — Ты мертва, — сказал он. Его голос был низким, серьёзным, без тени насмешки. — Сосредоточься. Ты должна быть готова в любой момент. Враг не будет ждать, пока ты примешь стойку. Враг нападёт сразу. Внезапно. Как я. Ника сглотнула. Сердце колотилось где-то в горле. Но она сжала нож крепче и попыталась принять что-то похожее на боевую стойку — как она это себе представляла. — Давай, — сказала она. Он отступил на шаг и начал кружить вокруг неё — медленно, плавно, как хищник. Его янтарные глаза следили за каждым её движением, каждым колебанием, каждой ошибкой. — Ты ранена, — говорил он, и его голос звучал размеренно, почти гипнотически. — Нога не работает. Ты не можешь убежать. Ты не можешь быстро маневрировать. Силы неравные. Противник больше. Сильнее. Быстрее. Он давит на тебя. Он знает, что ты слабее, и пользуется этим. Он нападает, когда ты не готова. Он сделал выпад — она едва успела отшатнуться. Сай просвистел в сантиметре от её плеча. — Защищайся! — рявкнул он. Она попыталась ударить его ножом — неуклюже, размашисто. Он легко уклонился, перехватил её руку и повалил на землю. Спина ударилась о траву, и на мгновение дыхание перехватило. — Слишком медленно, — констатировал он, нависая над ней. — Слишком очевидно. Ты показываешь, куда будешь бить. Не показывай. Обманывай. Вставай. Она встала. Он снова начал кружить. — На тебя нападают, — продолжал он. — Нет времени думать. Только инстинкты. Только реакция. Ты должна чувствовать противника. Предугадывать его движения. Использовать его силу против него самого. Он снова приготовился к броску. Его мышцы напряглись, сай блеснул в закатном свете. И в этот момент Ника сделала то, чего он не ожидал. Вместо того чтобы отступать или защищаться, она рванулась вперёд. Низко, почти стелясь над землёй, перенося вес на здоровую ногу. Она врезалась в его ноги плечом — и он, потеряв равновесие, рухнул на спину. Она тут же оказалась сверху, оседлав его, и приставила нож к горлу. Туда, где под чешуёй билась жизнь — венки пульсировали в такт сердцу. Она чувствовала это биение через лезвие. — На этот раз мёртв ты, — сказала она, и её губы растянулись в победной улыбке. Он замер. Его глаза — широко раскрытые, янтарные, с расширенными зрачками — смотрели на неё снизу вверх. И она увидела, как кожа на его щеках темнеет. Темнеет заметно, явно, неоспоримо. Черепаший румянец. — Да... да, молодец, — его голос прозвучал как-то потерянно, почти сбивчиво. Он отвёл взгляд. — А теперь слезь с меня. Она не успела отреагировать, как он буквально сбросил её с себя — аккуратно, но решительно, — и она приземлилась на траву рядом с ним. — Эй! — возмутилась она. — Это нечестно! Я победила! — Ты победила один раз. Это не значит, что ты выиграла бой, — он поднялся и протянул ей руку. — Вставай. Продолжим. Она приняла его помощь без колебаний. Его рука была холодной, чешуйчатой, но знакомой. Привычной. Она больше не вызывала отвращения. Она вызывала... доверие? Да, пожалуй, это было доверие. — Теперь я покажу тебе захваты, — сказал он, когда она поднялась. — Если противник больше и сильнее, ты должна уметь использовать его вес против него. Вот, смотри... И он начал учить её. Они стояли на вершине горы, залитые закатным солнцем, и он показывал ей основы ниндзюцу. Как захватить запястье и вывернуть его так, чтобы противник потерял равновесие. Как провести бросок через бедро, используя инерцию врага. Как сделать удушающий захват, который лишает сознания, но не убивает. — Ты не всегда будешь хотеть убить, — объяснял он. — Иногда нужно просто вырубить. Чтобы допросить. Или чтобы уйти. Она старалась повторять каждое движение. Получалось не всегда. Её тело было не таким гибким, не таким тренированным. Нога болела всё сильнее — к концу тренировки она уже горела огнём, и каждое движение отдавалось пульсирующей болью до самого бедра. Но она терпела. Стиснув зубы, смаргивая слёзы, она продолжала. Потому что он верил в неё. Потому что он тратил на неё своё время. Потому что она не могла его подвести. Наконец, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, он остановился. — Достаточно, — сказал он. — Ты устала. — Я в порядке, — попыталась возразить она, но голос предательски дрогнул. — Ты едва стоишь. Я вижу, как ты переносишь вес. Твоя нога болит. Не спорь. Она не стала спорить. Он был прав — она действительно едва стояла. Нога горела так, будто в неё вонзили раскалённый прут. И когда они начали спускаться вниз, каждый шаг был пыткой. — Хочешь, понесу, — сказал Рафаэль. Это был не вопрос. Скорее, утверждение. — Я сама, — упрямо ответила она. Он не настаивал. Просто шёл рядом — и ждал, когда она упадёт. И она упала. Костыль зацепился за корень, торчащий из земли, и она рухнула вперёд, едва успев выставить руки. Колени ударились о камни. Ладони ободрались в кровь. Она зашипела от боли, но не закричала. Рафаэль ничего не сказал. Он просто наклонился, подхватил её на руки — и понёс вниз. Так же, как вчера ночью с крыши. Так же, как тогда, в торговом центре. — Я могла бы сама, — пробормотала она, но её голос звучал неубедительно даже для неё самой. — Конечно, могла бы, — ответил он. — Уже показала как можешь, - намёк был на её руки и падение И она сдалась. Прижалась щекой к его пластрону, обвила руками его шею и закрыла глаза. От него пахло металлом, потом, хвоей и сигаретами. И это было самое безопасное место в мире. Когда они вернулись в фургон, Донателло устроил им обоим выволочку. — Ты что, с ума сошла?! — он набросился на Нику, едва увидел её окровавленные ладони и распухшую, посиневшую ногу. — Я же сказал — покой! Минимум движений! А ты где лазила?! По горе?! С костылём?! Ты хочешь остаться хромой на всю жизнь?! Потому что это лучший способ! — Я просто... — начала Ника, но Донни не слушал. — Садись! Сейчас же! Я буду перевязывать! И на этот раз ты не встанешь с дивана минимум сутки! Я лично прослежу! Лео поддержит меня! Правда, Лео? — Правда, — отозвался Лео, и его голос не оставлял пространства для манёвра. — Я тоже прослежу! — влез Майки. — Я могу быть очень строгим! Хочешь, я покажу своё строгое лицо? Вот, смотри! — он состроил гримасу, которая должна была изображать суровость, но на деле выглядела так, будто он съел лимон. — Видишь? Строго! Очень строго! Трепещи! Ника невольно улыбнулась, но тут же зашипела, когда Донни начал обрабатывать её ладони антисептиком. Он бинтовал её руки, менял повязку на ноге, и всё это время ворчал, как старый дед. Но его ворчание было... заботливым. Он беспокоился о ней. По-настоящему. — Где ты вообще была? — спросил он, затягивая бинт. — Ты ушла с Рафом, и вы пропали на два часа. Что вы делали? Ника бросила короткий взгляд на Рафаэля. Он стоял в своём углу, демонстративно точил саи и делал вид, что не слушает. Но она заметила, как напряглись его плечи. — Гуляли, — коротко ответила она. — Гуляли? По горе? С твоей ногой? В закат? — Донни прищурился. — Вы очень странно гуляете. — Мы очень странные люди, — сказала Ника. — То есть, я человек. А он... ну, ты понял. Донни хмыкнул, но больше ничего не сказал. Только бросил долгий, изучающий взгляд на Рафаэля, потом на неё, и вернулся к бинтам. Когда процедуры были закончены и все начали расходиться по своим местам, Ника добралась до дивана. Она была вымотана до предела. Мышцы ныли, голова кружилась, веки наливались свинцом. Она легла, даже не раздеваясь, только скинула куртку и стянула обувь. Подушка показалась ей самым мягким, самым уютным, самым прекрасным предметом во вселенной. Она закрыла глаза. И прежде чем темнота сна накрыла её, она успела подумать: как странно. Ещё неделю назад она была одна. Ещё неделю назад она не знала этих существ. Ещё неделю назад она думала, что никогда больше не почувствует себя в безопасности. А теперь... Теперь она была здесь. С ними. С ним. И это было самое лучшее, что случалось с ней за последние четыре года.