Свет в броне

Утро началось как обычно — с болтовни Майки и аромата свежезаваренного чая, который Сплинтер заваривал каждое утро с неизменной церемонной тщательностью: сначала прогреть заварочный чайник кипятком, потом насыпать ровно две щепотки зелёного чая с жасмином, залить водой, нагретой до восьмидесяти градусов (не больше, не меньше — Донателло когда-то сделал ему термометр специально для этого), и ждать ровно три минуты. Ника проснулась от того, что солнечный луч пробрался сквозь лобовое стекло и упрямо светил прямо в глаза, пробиваясь даже сквозь закрытые веки. Она потянулась, чувствуя, как ноют мышцы после вчерашней тренировки на горе — болело всё: плечи, спина, бёдра, даже пальцы рук, которыми она сжимала рукоять ножа, — и села, опираясь на костыль, который заботливо стоял рядом с диваном. — О, с добрым утром! — Майки, как всегда, появился словно из ниоткуда. Сегодня он был в особенно ярком настроении — его оранжевая бандана была повязана каким-то новым, замысловатым узлом, а в руках он держал сразу две тарелки с чем-то, что пахло оладьями. — Ты сегодня рано! Я думал, после вчерашнего ты будешь спать до обеда. Ты вообще как? Живая? Донни вчера был в ярости. Ну, в ярости по версии Донни — это когда он не молчит, а говорит «я разочарован». Это страшнее, чем когда Раф орёт. Когда Раф орёт, это просто шум. А когда Донни говорит «я разочарован», хочется провалиться сквозь землю. Ты кстати не хочешь провалиться сквозь землю? — Доброе утро, Майки, — Ника улыбнулась, протирая глаза и поправляя спутанные волосы. — Я в порядке. Почти. — «Почти» — это нормально! «Почти» — это наш девиз! Мы все тут «почти» в порядке. Кроме Рафа, он «почти» в бешенстве, но это его обычное состояние. Это как погода — в Нью-Йорке всегда дождь, а у нас всегда Раф в бешенстве. Стабильность! — Я слышу, — донёсся рык из задней части фургона. — Я знаю, что ты слышишь! — радостно отозвался Майки. — Я для этого и говорил! Это была публичная трансляция! Тренировка прошла как обычно — черепахи ушли на поляну, Сплинтер сидел на своём коврике с неизменной чашкой чая, а Ника осталась в фургоне. Она смотрела на них в окно, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и видела, как Рафаэль двигается с той же смертоносной грацией, что и всегда. Его саи мелькали в утреннем свете, мышцы перекатывались под чешуёй, и от его движений захватывало дух. Леонардо был точен, как часовой механизм, Донателло — расчётлив и методичен, Микеланджело — быстр и непредсказуем. Но Рафаэль... Рафаэль был штормом, который она не могла перестать наблюдать. Она поймала себя на том, что опять засмотрелась на него. Опять. Это становилось привычкой. Вредной привычкой, от которой она не хотела избавляться. Завтрак был лёгким — остатки вчерашних бутербродов с ветчиной и ананасами, яблоки из запасов (чуть сморщенные, но всё ещё сладкие) и чай. А потом они тронулись в путь. Дорога петляла между холмами, огибала заброшенные фермы с провалившимися крышами, ныряла в лес и снова выходила на открытые пространства. Ника сидела у окна и смотрела, как мир проплывает мимо — такой спокойный, такой тихий, почти мирный. Если бы не знать, что за этим спокойствием прячутся орды заражённых, можно было бы подумать, что ничего не случилось. Что мир всё ещё цел. — Так, — голос Донателло прервал её размышления. Он отложил свой планшет и поправил очки. — У нас заканчиваются бинты. И антисептик. И ещё кое-какие мелочи для аптечки — пластыри, марля, обезболивающее. Если верить карте, впереди должен быть небольшой городок. Там наверняка есть аптека или торговый центр. — Заброшенный город? — уточнил Лео, не оборачиваясь от руля. — Судя по спутниковым снимкам — да. Небольшой. Одноэтажная застройка, пара супермаркетов. Шансы наткнуться на крупную орду минимальны. — Или максимальны, — буркнул Рафаэль. — Мы не знаем, что там сейчас. Снимки устарели. Заражённые мигрируют. — Поэтому мы будем осторожны, — Лео бросил взгляд в зеркало заднего вида. — Заходим быстро, берём что нужно и уходим. Ника останется в фургоне. — Нет, — голос Рафаэля прозвучал твёрдо, как удар металла о металл. — Она идёт с нами. — Что?! — Майки аж подпрыгнул на месте. — Ты с ума сошёл? У неё нога ранена! Она едва ходит! Ты хочешь, чтобы она ковыляла по заброшенному торговому центру, где в любой момент могут появиться заражённые? Это жестоко, Раф! Даже для тебя! Это новый уровень жестокости! Ты побил свой собственный рекорд! — Майки прав, — поддержал Лео, разворачиваясь к брату. — Ника слишком слаба сейчас. Ей лучше остаться в фургоне. Это безопаснее. — Она не слабая, — отрезал Рафаэль, и в его голосе прозвучало что-то, от чего у Ники по спине пробежали мурашки. — Она сильнее, чем вы думаете. И она должна быть с нами. В прошлый раз, когда мы оставили её одну, она залезла в фургон и чуть не угробила Сплинтера. В этот раз она пойдёт с нами. Я присмотрю за ней. — Ты? — Майки уставился на него с таким изумлением, будто Раф только что признался в любви к балету. — Ты хочешь присмотреть за ней? Ты, который ещё неделю назад хотел выкинуть её на обочину? — Я не хотел выкидывать её на обочину, — буркнул Раф. — Хотел! Ты сам говорил! «Давайте высадим её, она опасна, она воровка!» Я всё помню! У меня отличная память на такие вещи! Я могу процитировать дословно! — Майки... — предупреждающе начал Лео. — Я пойду, — перебила их Ника. Все замолчали и повернулись к ней. Она сидела на диване, обхватив костыль руками, и смотрела на них с решимостью, которую не ожидала от себя сама. Её зелёные глаза смотрели твёрдо и прямо. — Я пойду с вами, — повторила она. — Я справлюсь. Я должна... я должна научиться. Я не могу вечно прятаться в фургоне, как... — Как трус? — подсказал Майки. — Ты не трус! Ты просто осторожная. Осторожность — это не трусость, это мудрость. Так папа говорит. — Как обуза, — закончила она. — Я не хочу быть обузой. — Вот видите? — Рафаэль скрестил руки на груди, и в его голосе прозвучало что-то похожее на гордость. — Она сама хочет. — Это всё равно опасно, — покачал головой Лео. — Жить вообще опасно, — парировал Раф. — Особенно сейчас. Она должна быть готова. И единственный способ быть готовой — это практиковаться. В реальных условиях, а не в фургоне. Леонардо вздохнул. Он перевёл взгляд на Нику — долгий, изучающий, тот самый взгляд, которым он, казалось, видел человека насквозь, — и наконец кивнул. — Хорошо. Но держись рядом с нами. Если что-то пойдёт не так — сразу назад, в фургон. Без геройства. — Договорились, — сказала она. Внутри у неё всё сжималось от страха. Она помнила прошлый торговый центр. Помнила пустые глазницы заражённых. Помнила, как зубы вонзились в её ногу — острая, разрывающая боль. Помнила кровь на полу. Но она помнила и другое: как Рафаэль подхватил её на руки. Как сказал, что не даст ей умереть. Как стоял за её спиной, поправляя её руки на луке. И это воспоминание перевешивало страх. Они въехали в городок около полудня. Это было тихое, провинциальное место, словно сошедшее с открытки — маленькие домики с белыми заборчиками (теперь покосившимися и серыми от непогоды), аккуратные газоны (теперь заросшие сорняками по пояс), церковь с облупившимся шпилем, на котором чудом ещё держался покосившийся крест. Торговый центр стоял на центральной улице — одноэтажное здание из стекла и бетона, с выбитыми кое-где витринами, но в целом сохранившееся лучше многих. Над главным входом ещё висела вывеска «SUPERMART», хотя буква «S» болталась на одном креплении и скрипела на ветру. — Выглядит неплохо, — заметил Донни, разглядывая фасад и делая какие-то пометки на планшете. — Может, повезёт найти всё, что нужно. Аптека должна быть в левом крыле, судя по планировке. — Или не повезёт, — буркнул Рафаэль, сжимая саи. — Расслабляться нельзя. Они вошли через главный вход — осторожно, держа оружие наготове. Внутри было темно, и пахло пылью, плесенью и чем-то сладковатым, что Ника предпочла бы не идентифицировать. Свет пробивался сквозь грязные окна под потолком, создавая причудливую игру теней — длинных, изломанных, похожих на щупальца. Пустые прилавки, перевёрнутые манекены в истлевших одеждах, ржавые тележки, брошенные посреди прохода, — всё выглядело как декорация к фильму ужасов. — Аптека в левом крыле, — тихо сказал Лео. — Донни, Майки — берёте аптеку. Мы с Рафом и Никой — продуктовый. Держим связь. Они разделились. Ника держалась как можно ближе к Рафаэлю — так близко, что иногда задевала его плечом. Он не возражал. Он вообще ничего не говорил, только иногда бросал на неё короткие взгляды, проверяя, в порядке ли она. И каждый раз, когда их глаза встречались, она чувствовала, как сердце пропускает удар. Продуктовый отдел оказался на удивление хорошо сохранившимся. Кое-где на полках ещё стояли банки с консервами, пакеты с крупами, бутылки с водой. Лео складывал добычу в рюкзак, двигаясь бесшумно, как тень. — Тут на удивление тихо, — заметил он, оглядывая ряды полок. — Слишком тихо. — Не каркай, — буркнул Раф. — Я не каркаю, я констатирую... Он не закончил. Где-то в глубине здания раздались шаги. Много шагов. Тяжёлых, размеренных, человеческих. Черепахи мгновенно заняли оборонительные позиции. Ника замерла, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Но шаги приближались, и вместе с ними — голоса. Обычные, человеческие голоса. Не рычание заражённых. — ...говорил тебе, надо было идти через чёрный ход... — ...да заткнись ты, тут всё равно никого нет... — ...а я говорю, тут кто-то был, я слышал шаги... Из-за поворота вышли люди. Живые, не заражённые. Семеро парней в потрёпанной одежде, с оружием в руках и рюкзаками за плечами. Выжившие. Обычные выжившие, каких много бродило по этим землям. Леонардо выдохнул и опустил катаны. — Это шанс, — тихо сказал он, поворачиваясь к Нике. — Ты можешь присоединиться к ним. Они выглядят нормально. Не ПОРОК. Просто выжившие. С ними ты будешь в безопасности. Сможешь найти убежище, добраться до ближайшего поселения. У Ники внутри всё оборвалось. Вот он. Момент, которого она боялась. Момент, когда её попросят уйти. Она знала, что это должно случиться — рано или поздно. Она не могла вечно путешествовать с ними. Но она не думала, что это случится так скоро. Так внезапно. Так... неожиданно. Она посмотрела на Майки. Тот выглядел растерянным и расстроенным — его обычная улыбка погасла, и он нервно теребил край своей банданы, накручивая его на палец. Ей захотелось обнять его. Сказать, что она будет скучать по его дурацким шуткам, по его смеху, по его бесконечной болтовне. Но слова застряли в горле. Она перевела взгляд на Рафаэля. Он стоял неподвижно, как статуя, и смотрел на неё. Его янтарные глаза были напряжёнными, почти больными. И в них читалось что-то, что она не могла понять. Что-то тёмное, глубокое, почти отчаянное. Она хотела остаться. Как же сильно она хотела остаться! Но она не могла сказать это вслух. Не могла признаться, что эти странные, невозможные существа стали для неё семьёй. Не могла сказать, что каждую ночь ждёт момента, когда можно будет подняться на крышу и сидеть рядом с Рафаэлем, слушая его дыхание и глядя на звёзды. Не могла признаться, что её сердце замирает каждый раз, когда он смотрит на неё. Потому что это было глупо. Потому что она была человеком, а он — черепахой. Потому что между ними не могло быть ничего, кроме того, что уже было. Потому что она боялась — до дрожи, до тошноты, — что он не хочет, чтобы она осталась. Что он скажет: «Наконец-то мы от неё избавимся». Что все её чувства — односторонние, глупые, детские. Она разочарованно посмотрела на Майки, и он ответил ей таким же разочарованным взглядом. А потом она повернулась к Рафаэлю. Её рука дёрнулась — сама, без приказа мозга. Она хотела коснуться его. Хотела обнять. Хотела прижаться к его пластрону и сказать: «Я не хочу уходить». Но страх — старый, знакомый, липкий страх — схватил её за горло и сжал. Что, если он оттолкнёт? Что, если он не хочет её прикосновений? Что, если её объятия для него — просто глупая человеческая привычка, которую он терпит, но которую не разделяет? Она остановила руку на полпути и опустила. Отвернулась. И пошла вперёд — к выходу, к кассам, туда, где должны были появиться выжившие. Рафаэль смотрел ей вслед. Его челюсти были сжаты так сильно, что желваки ходили под чешуёй. Каждая мышца в его теле кричала: «Останови её. Не дай ей уйти. Скажи что-нибудь. Сделай что-нибудь. Она не должна уходить. Не сейчас. Не к ним. Не к людям, которые не знают её, которые не понимают, которые будут смотреть на неё и видеть просто ещё одну выжившую, а не...» Он осёкся в собственных мыслях. А не что? Не ту, которая смотрит на него и не видит монстра? Не ту, которая обняла его на поляне после первого удачного выстрела? Не ту, которая пьёт его виски на крыше и говорит, что у него красивые глаза? Не ту, которая нужна ему? Нужна. Ему. Эта мысль ударила, как молния. Она была нужна ему. Не просто как попутчик. Не просто как гостья. Она нужна ему здесь, рядом, каждую минуту. Её присутствие делало его... спокойнее? Нет. Счастливее? Тоже нет, он не был счастлив — он вообще не знал, что это такое. Но когда она была рядом, мир переставал быть просто полем боя. Он становился чем-то большим. Чем-то, ради чего стоило сражаться. — Раф, — тихо сказал Лео. — Нам пора уходить в тень. Мы не должны пугать их своим видом. Пусть сначала увидят её. Убедятся, что она нормальная. А потом мы тихо уйдем. Рафаэль не ответил. Он просто смотрел, как Ника уходит к кассам. Её фигура — маленькая, хрупкая, с этим дурацким костылём — казалась такой беззащитной. Такой уязвимой. И ему хотелось быть рядом. Защищать её. Прикрывать собой от всего мира. Но он заставил себя отступить в тень. Потому что так было правильно. Потому что она заслуживала шанса вернуться к людям. Даже если это разрывало его на части. Ника стояла у касс — одна, в пустом вестибюле, — и смотрела, как из-за поворота выходят выжившие. Семеро парней. Молодые, примерно её возраста или чуть старше. Грязные, но не заражённые. Живые. Она смотрела на них — и чувствовала, как кровь стынет в жилах. Она знала их. Она знала каждое лицо, каждую ухмылку, каждую родинку, каждый шрам. Это были они. Те самые. Из Лабиринта. Парни, которые каждую ночь приходили к ней. Которые смеялись над ней, унижали её, насиловали её — по очереди, иногда по двое, иногда все вместе. Которые говорили, что она бесполезна, что она обуза, что её единственное предназначение — служить им. Она думала, что они мертвы. Она думала, что они не выбрались. Она молилась, чтобы они не выбрались. И вот они здесь — живые, здоровые, смотрят на неё с теми же похотливыми, жестокими ухмылками, которые снились ей в кошмарах. — О, смотрите, парни, — крикнул один из них — Зак, его звали Зак, она помнила это имя, потому что он был самым жестоким, самым изобретательным в своих издевательствах. — Это же наша сладкая Доминика! — А ты не хотел заходить сюда, — отозвался другой, тот, что стоял справа. Кайл. Он тоже был там. Тоже приходил. — Смотри, какой подарок судьба подготовила. — Сколько лет, сколько зим, — протянул Зак, приближаясь. — А ты похорошела. Немного поправилась, но это ничего. Мы тебя посадим на диету. Будет как раньше. — И часто ты тут? — спросил третий. — Одна? Или с кем-то? — Я не одна, — ответила Ника. Её голос дрожал, но она заставила себя говорить ровно. — Я с друзьями. — С друзьями? — Зак обвёл взглядом пустой вестибюль. — Что-то я не вижу тут друзей. Может, ты нам врёшь, а, сладкая? Она не ответила. Её сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь торговый центр. Она хотела убежать. Хотела спрятаться. Хотела, чтобы Рафаэль оказался рядом. Она хотела к Рафу. Впервые она признала это себе настолько чётко, настолько ясно, настолько отчаянно. Она хотела к нему — в его объятия, под его защиту, к его холодной чешуйчатой коже, которая стала для неё самой желанной вещью в мире. Она смотрела в темноту, где скрылись черепахи. Смотрела и мысленно умоляла: «Вернитесь. Пожалуйста. Вернитесь». — Ну что, сладкая, — голос Зака раздался прямо над ухом, и она вздрогнула. Он подошёл слишком близко — она не заметила, отвлёкшись на темноту. — Может, развлечёмся? Прямо здесь? Как в старые добрые времена. Его рука схватила её за предплечье. Пальцы были грязными, ногти обломанными. Прикосновение было омерзительным — не как прикосновения Рафаэля, холодные и твёрдые, но почему-то тёплые в своей надёжности. Нет, это было грязное, липкое, отвратительное прикосновение, от которого хотелось содрать с себя кожу. — Ну ты и потолстела, — продолжал Зак, окидывая её презрительным взглядом. — Ничего, не поешь месяц — и станешь ещё сексуальнее. Мы тебя приведём в форму. Будет как раньше. Даже лучше. Он толкнул её. Она упала на пол — жёстко, больно, прикусив губу. Костыль отлетел в сторону. На мгновение в глазах потемнело. А потом она услышала рёв. Это был не человеческий звук. Это был звук чистой, незамутнённой ярости — низкий, вибрирующий, полный такой ненависти, что кровь стыла в жилах. И прежде чем она поняла, что происходит, огромная зелёная фигура пронеслась мимо неё и врезалась в Зака с такой силой, что тот отлетел на несколько метров. Рафаэль. Он был страшен. Его глаза горели янтарным огнём, челюсти были оскалены, а сай, зажатый в трёхпалой руке, был нацелен прямо в горло обидчика. Ника видела это лицо — лицо, искажённое яростью, лицо, которое не знало пощады. Но она видела и другое. Она видела, как один из парней, стоявших в основной массе, поднимает пистолет. Целится. В Рафаэля. В того, кто бросился защищать её, не думая о себе. В того, кто стал для неё самым важным существом в этом проклятом мире. Рафаэль не видел пистолета. Его глаза застилала ярость. Он видел только Зака — человека, который посмел тронуть Нику. И он собирался убить его. Медленно. Болезненно. Так, как тот заслуживал. — Раф! — закричала она, но он не слышал. У неё было мгновение. Одно короткое, стремительное мгновение. И она действовала — так, как он её учил. Без раздумий. На инстинктах. Зак уже поднимался на ноги, оглушённый ударом. У него на поясе была кобура. С пистолетом. Ника не думала. Она пнула его — точно в пах, как учил Раф, — и когда он взвыл и согнулся пополам, ударила ногой в колено. Он упал на колени. Она выхватила пистолет из кобуры, взвела курок и приставила ствол к его виску. — Бросай оружие! — крикнула она тому, кто целился в Рафа. — Иначе я вышибу ему мозги и не поморщусь! Её голос дрожал, но звучал твёрдо. Она не была уверена, что действительно сможет выстрелить. Но она должна была сыграть эту роль. Должна была защитить его — так же, как он защищал её. Рафаэль замер. Он обернулся и увидел ствол, направленный на него. Увидел пистолет в руках человека за спиной Ники. На мгновение в его глазах промелькнуло что-то — не страх за себя. Страх за неё. — Ты теперь с этим монстром трахаешься? — прохрипел Зак, смеясь сквозь боль. — Вот это падение. От нас — к черепахе. Ты всегда была шлюхой, но теперь ты шлюха для животного! Ника почувствовала, как Рафаэль напрягся. Он двинулся вперёд — и она знала, что он сейчас сделает. Он убьёт Зака. Голыми руками. Разорвёт на части. И тот парень с пистолетом выстрелит — и убьёт Рафа. — Раф, — она подняла руку, пытаясь остановить его. — Всё в порядке. Я в порядке. Не надо. Но было поздно. Зак ударил её локтем в бок — резко, сильно, под рёбра. Боль взорвалась в теле, и она выронила пистолет. И в тот же миг из-за угла вылетел Майки. Его нунчаки свистнули в воздухе, обвились вокруг ствола пистолета — и вырвали его из рук стрелка. Остальные братья вышли из тени. — Теперь ты мой, — прорычал Рафаэль. И бросился на Зака. То, что последовало за этим, было не боем. Это была расправа. Рафаэль бил — кулаками, локтями, коленями. Он не использовал саи. Он хотел чувствовать, как кости ломаются под его ударами. Хотел слышать, как хрустит плоть. Хотел видеть, как лицо этого урода превращается в кровавое месиво. — Ты! — удар. — Трогал! — удар. — Её! — удар. — СВОИМИ! — удар. — ГРЯЗНЫМИ! — удар. — РУКАМИ! Остальные парни пытались вмешаться, но Лео, Донни и Майки быстро их нейтрализовали — оглушили, обезоружили, уложили на пол. А Рафаэль всё бил и бил, выкрикивая оскорбления — такие, о которых Ника даже не подозревала, что они существуют. — Ты мразь! Ты ничтожество! Ты кусок грязи, который посмел тронуть её! — Раф! — Лео попытался оттащить брата. — Достаточно! Он уже не встанет! — Я убью его! Я убью его! Я ВСЕХ ИХ УБЬЮ! — Раф, хватит! — Донни схватил его за плечо. — Он уже мёртв! Посмотри на него! Рафаэль замер. Его кулак, занесённый для очередного удара, дрожал в воздухе. Он посмотрел на Зака — точнее, на то, что от него осталось. Лицо превратилось в кровавую кашу. Кости торчали наружу. Один глаз вытек. Из разбитого рта выливалась чёрная кровь. Он был мёртв. Давно мёртв. Может быть, с третьего удара. Рафаэль тяжело дышал. Его плечи вздымались. Кровь — чужая кровь — покрывала его лицо, его руки, его панцирь. Куски кожи, осколки костей, что-то серое, похожее на мозг — всё это было на нём. Он повернулся к Нике и сделал шаг. Она отшатнулась. Это вышло непроизвольно. Инстинктивно. Она смотрела на него — на его лицо, покрытое кровью и ошмётками, — и видела не того Рафаэля, которого знала. Не того, кто стоял за её спиной, поправляя её руки на луке. Не того, кто пел песню о трещинах. Не того, кто дарил ей костыль. Она видела монстра. Машину для убийства. Существо, которое только что голыми руками забило человека до смерти. И она испугалась. Животным, первобытным страхом, который шёл откуда-то из глубин подсознания. Страхом, который говорил: «Он опасен. Он может убить. Он может убить тебя». Рафаэль замер. Его глаза — те самые янтарные глаза, которые она только вчера разглядывала в лунном свете, — потухли. Что-то в них сломалось. Что-то погасло. Он увидел её страх. Увидел, как она отшатнулась. И это ранило его сильнее, чем любой удар. — Уходим, — скомандовал Лео. — Быстро. В фургон. Они шли молча. Никто не говорил ни слова — даже Майки, что само по себе было зловещим знаком. Он аккуратно поддерживал Нику за руку, помогая ей идти, и его обычно весёлое лицо было бледным и напряжённым. Когда они вернулись в фургон, Сплинтер, сидевший в своём кресле с чашкой чая, бросил на них один взгляд — и тут же вскочил. — Что случилось?! — его голос был полон тревоги. — Вы ранены? Кто-то пострадал? — Мы в порядке, отец, — ответил Лео, но его голос звучал устало. — Просто... кое-что произошло. Ника не стала слушать объяснений. Она бросилась в ванную и заперла дверь. В ванной она включила воду и подняла глаза к зеркалу. То, что она там увидела, заставило её замереть от ужаса. Её лицо было забрызгано кровью. Чужой кровью. Кровью Зака. И ошмётки — маленькие кусочки кожи, что-то белое, похожее на костную крошку, — всё это было на её щеках, на лбу, на волосах. Она выглядела как персонаж фильма ужасов. Как монстр. Она судорожно включила воду и начала мыть лицо. Тёрла его снова и снова, пока кожа не покраснела, пока вода не стала прозрачной. Но ощущение грязи не уходило. Оно было внутри — глубже, чем можно было смыть водой. Она боялась. Боялась того, что увидела. Боялась того, кем Рафаэль мог быть. Боялась того, что теперь всё изменится. Что она больше не сможет смотреть на него без этого липкого, холодного страха. Что он больше не будет для неё тем человеком — нет, черепахой, — которому она доверяла больше всех в мире. Но больше всего она боялась другого. Она боялась, что он видел, как она отшатнулась. Что он понял, что она испугалась его. Что теперь он будет думать, что она такая же, как все — что она видит в нём монстра. А она не видела. Нет. Даже сейчас. Даже после всего, что случилось. Она не видела в нём монстра. Она видела того, кто защищал её — пусть даже слишком жестоко, пусть даже переступив черту. Он сделал это ради неё. Из-за неё. Чтобы наказать тех, кто причинял ей боль. И от этого было ещё страшнее. Потому что она начинала понимать: её чувства к нему — это не просто благодарность. Не просто дружба. Это что-то глубже. Что-то, чему она боялась дать имя. Она долго стояла, опираясь на раковину, и смотрела на воду, стекающую в слив. Потом вытерла лицо полотенцем, глубоко вздохнула и вышла. Все собрались в салоне. Атмосфера была тяжёлой. Майки сидел на полу, обхватив колени руками, и молчал — что было на него совсем не похоже. Донни обрабатывал раны Лео — несколько порезов, ничего серьёзного. Сплинтер сидел в своём кресле и смотрел на вошедшую Нику с сочувствием и тревогой. А Рафаэль стоял в углу — всё ещё покрытый кровью, с опущенными плечами и потухшим взглядом. Он не пытался отмыться. Он просто стоял и ждал. Ждал её. Ника обвела всех взглядом и заговорила: — Я... я хочу поблагодарить вас. За то, что вы сделали. За то, что защитили меня. Я знаю, что это было... — она запнулась, подбирая слова. — Я знаю, что это было непросто. — Непросто? — горько усмехнулся Лео. — Это было ужасно. То, что сделал Раф... — он осёкся, взглянув на брата. — Раф сделал то, что должен был, — неожиданно твёрдо сказала Ника, глядя в пол. — Эти люди... они не были невинными выжившими. Они были... — она замолчала, не в силах продолжать. — Мы знаем, — мягко сказал Донни. — Мы всё поняли. По тому, как они с тобой говорили. По тому, что они делали. Тебе не нужно объяснять. — Я хочу спросить... — Ника сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Могу ли я остаться с вами? Ещё на какое-то время? Если я не мешаю. Если я не обуза. Я постараюсь быть полезной. Я... Она не закончила. Она хотела сказать «я хочу остаться навсегда», но слова застряли в горле. Потому что это было слишком. Слишком много для неё. Слишком много для них. — Конечно, дитя, — голос Сплинтера прозвучал мягко и обволакивающе. — Ты не обуза. Ты стала частью нашей семьи. Ты можешь оставаться столько, сколько захочешь. Ника кивнула, не поднимая глаз. Она чувствовала на себе взгляд Рафаэля — тяжёлый, пристальный, полный чего-то невысказанного. Но она не могла заставить себя посмотреть на него. Пока не могла. *** — Я... я поем внутри, — пробормотала она, беря свою порцию ужина — остатки консервированного супа и хлеб. — Извините. Мне нужно побыть одной. И она ушла вглубь салона, на свой диван, где было темно и тихо. Села, поставила тарелку на колени и заплакала. Слёзы текли беззвучно. Они катились по щекам, капали на тарелку, на спальный мешок, на руки. Она плакала о себе — о той девочке, которая пережила ад и думала, что он закончился, а он вернулся. О тех годах, когда каждую ночь она ждала, что кто-то придёт и сделает ей больно. О том, что даже сейчас, спустя столько времени, она всё ещё боялась. Боялась быть вещью. Боялась быть бесполезной. Боялась, что её снова будут использовать. Она услышала шаги. Тяжёлые, уверенные. Она знала, кто это, ещё до того, как он заговорил. — Нам надо поговорить. Голос Рафаэля прозвучал глухо. Он стоял в нескольких шагах от дивана и смотрел на неё. Его лицо всё ещё было в крови — он так и не умылся. Ника кивнула, не оборачиваясь. Она держала дистанцию — физическую и эмоциональную. Она не знала, готова ли она к этому разговору. — Я задам всего один вопрос, — сказал он. — А потом, если захочешь, уйду. Ты можешь не отвечать, если не хочешь. Но я должен спросить. Она снова кивнула, прикусывая губу и давясь слезами. — Лабиринт, — произнёс он, и это слово упало, как камень в воду. — Что они с тобой делали? И она сломалась. — Я была одна, — прошептала она, и голос её был тихим, как шелест листьев. — Одна среди пятидесяти двух парней. Некоторые не обращали на меня внимания. Некоторые считали обузой и вечно унижали. Кричали, что я бесполезна, что я только мешаю, что из-за меня они не могут выбраться. А остальные... — её голос задрожал. — Остальные считали, что если я бесполезна в строительстве, в добыче ресурсов, в защите, в беге по Лабиринту... то они могут использовать меня по прямому назначению. Каждую ночь. Иногда по несколько раз. По очереди. Кто-то просто вымещал злость. Кто-то получал удовольствие. А я не могла ничего сделать. Я была слишком слабой. Слишком маленькой. Слишком... Она закрыла лицо руками и разрыдалась. — Только трое были по-настоящему добры ко мне, — продолжала она сквозь слёзы. — Трое из пятидесяти двух. Они пытались защищать меня, но их было слишком мало. Остальные... остальные делали со мной всё, что хотели. А когда мы выбрались, эти трое погибли. Их съели заражённые. А я выжила. Я всегда выживаю. И я не знаю, почему. Почему я, а не они? Она подняла глаза и увидела его лицо. Рафаэль стоял неподвижно. Его челюсти были сжаты так сильно, что скрипели зубы. Кулаки сжимались и разжимались — он явно боролся с желанием ударить что-нибудь. Или кого-нибудь. Его дыхание было шумным, тяжёлым, как у загнанного зверя. А потом он сделал то, чего она меньше всего ожидала. Он сократил дистанцию. Подошёл близко — так близко, что она могла чувствовать запах металла и пороха, исходящий от него. И прежде чем она успела отшатнуться или запротестовать, он обнял её. Крепко. Надёжно. Его руки обхватили её, прижимая к холодному пластрону. Одна ладонь легла на спину, вторая — на затылок, и он начал гладить её по голове. Нежно. Успокаивающе. Так, как она даже не мечтала. Ника замерла на мгновение. А потом расслабилась. Она вцепилась в него, как в спасательную шлюпку, и дала волю слезам. Она плакала долго — горько, навзрыд, выплёскивая всё, что копилось годами. А он стоял и держал её, не двигаясь, не отпуская, не говоря ни слова. Только гладил по голове — размеренно, ритмично, успокаивающе. — Я хочу остаться с вами насовсем, — прошептала она, уткнувшись лицом в его пластрон. Рафаэль замер. Его рука застыла на её затылке. На мгновение он перестал дышать. — Ты... что? — его голос прозвучал хрипло, почти недоверчиво. — Я хочу остаться с вами, — повторила она. — Не на пару недель. Не до следующего города. Я хочу остаться. С вами. Навсегда. Он молчал. Она чувствовала, как сильно бьётся его сердце — прямо под её щекой, там, за холодной костяной пластиной пластрона. Она не видела его лица, но могла представить, что на нём написано. Шок. Неверие. А может быть, что-то ещё. — Я поговорю с остальными, — сказал он наконец. Его голос звучал глухо, но в нём слышалась решимость. — Я убежу их. Ты останешься. Если ты этого хочешь — ты останешься. — Правда? — она подняла заплаканные глаза. — Правда. Он сказал это просто. Без лишних слов. Без обещаний. Но Ника знала: если Рафаэль что-то решил, он сделает это. Чего бы это ни стоило. — Но это завтра, — добавил он, и его голос вдруг стал мягче. — А сейчас тебе нужно отдохнуть. Ты вымотана. Я принесу тебе ещё одеяло. — Не уходи, — прошептала она, сама не ожидая от себя таких слов. — Побудь со мной. Пожалуйста. Хотя бы немного. Он замер. Потом медленно, осторожно сел на край дивана. Она прижалась к нему — боком, плечом, — и закрыла глаза. Его присутствие успокаивало. Его запах был знакомым и родным. Его дыхание было ровным и размеренным. И впервые за долгое время она чувствовала себя не просто в безопасности. Она чувствовала себя нужной. Она заснула, прижавшись к его плечу. --- Сплинтер проснулся, как всегда, рано. Его внутренние часы, отточенные десятилетиями практики, разбудили его ровно в пять утра. Он поднялся, опираясь на трость, накинул халат и вышел из своего трейлера, чтобы заварить утренний чай. В салоне было тихо и темно. Он прошёл к кухне, стараясь не шуметь, и вдруг замер. На диване, предназначенном для Ники, спали двое. Девушка лежала, свернувшись калачиком под спальным мешком, её голова покоилась на плече Рафаэля. А Рафаэль сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и спал. Его голова была запрокинута, одна рука лежала на плече Ники. Они дышали в унисон — размеренно, спокойно, умиротворённо. Сплинтер замер на мгновение, потом его усы дрогнули в лёгкой, тёплой улыбке. Он бесшумно развернулся и ушёл обратно в трейлер, решив, что чай может подождать. Через час проснулся Майки. Он вылез из задней части, потягиваясь и зевая, и направился на кухню — по традиции, готовить завтрак. Проходя мимо дивана, он замер как вкопанный. Его глаза расширились до размеров блюдец. — Вы... вы что, вместе спали?! — его вопль разнёсся по всему фургону. Ника подскочила на диване, едва не ударившись головой о подлокотник. Рафаэль резко выпрямился, его рука инстинктивно дёрнулась к саям, которых, конечно же, не было на поясе. Он огляделся диким взглядом, пытаясь понять, где находится и что происходит. — Майки! — рявкнул он, когда сообразил, что тревога ложная. — Что?! — Майки ничуть не смутился. — Я просто спросил! Вы спали! Вместе! На одном диване! Точнее, она на диване, ты на полу, но всё равно! Это считается! Это было совместное спаньё! Co-sleeping! Это важный этап! Из задней части показались Лео и Донни — встревоженные, с оружием в руках. — Что случилось? — Лео оглядел салон, ожидая увидеть врагов. — Ничего не случилось! — радостно сообщил Майки. — Просто Раф и Ника спали вместе! — Мы не спали вместе! — рявкнул Рафаэль, поднимаясь с пола. — Я просто... она попросила не уходить, и я... я просто сидел рядом! И заснул! Это случайно! — Ага, случайно, — Майки состроил хитрую физиономию. — Случайно сидел рядом и случайно заснул. Случайно держал её за плечо. Очень случайно. — Я тебе сейчас... — Дети, — раздался спокойный голос Сплинтера, который снова вышел из трейлера, на этот раз с чашкой чая в лапе. — Давайте выпьем чаю и поговорим. За чаем собрались все. Ника сидела на диване, краснея до корней волос и стараясь не смотреть ни на кого. Рафаэль сидел в своём углу, скрестив руки на груди, и сверлил взглядом Майки, который продолжал ехидно улыбаться. — Я не хотела создавать проблемы, — тихо сказала Ника. — Просто... вчера был трудный день. И Раф помог мне. И я попросила его не уходить. Это всё. — И правильно сделала! — заявил Майки. — Я всегда говорил, что вы отличная пара! Ну, не говорил, но думал! С прошлого вторника! Или среды. Я записываю свои мысли, чтобы не забыть, так что могу проверить! — Майки, — предупреждающе произнёс Лео. — Всё, молчу! Но я рад! Очень рад! Просто хочу, чтобы это было официально зафиксировано! — Ничего не было, — буркнул Рафаэль. — Мы просто разговаривали. — Ну да, ну да, — Майки покивал с таким видом, будто знал гораздо больше, чем говорил. — Просто разговаривали. А потом просто заснули. В обнимку. Случайно. Бывает. — Я сейчас запущу в тебя чайником, — рыкнул Раф. — Не надо чайником! Чайник ни в чём не виноват! Лучше запусти в меня оладьей! Я поймаю её ртом! Это будет весело! Атмосфера постепенно разрядилась. Лео заговорил о планах на день, Донни что-то записывал в планшет, Сплинтер пил чай и мудро улыбался. Всё возвращалось на круги своя. После чая, когда напряжение окончательно спало, Донателло подошёл к Нике. — Слушай, — начал он, поправляя очки, — я давно хотел тебе кое-что показать. У меня в лаборатории. Если ты не против, конечно. Это касается твоей крови. Твоего иммунитета. Ника удивлённо подняла брови. — Ты изучал мою кровь? — Да, — признался он, слегка смутившись. — Это стандартная процедура. Я всегда беру образцы для анализа — на случай отравления, инфекции и так далее. Я не спрашивал разрешения, извини. Но результаты... они поразительные. — Поразительные в хорошем смысле или в плохом? — В научном, — он улыбнулся. — Пойдём, сама увидишь. Лаборатория Донателло располагалась в задней части фургона — крошечное пространство, заставленное приборами, микроскопами, колбами и батареями. Здесь пахло спиртом, химикатами и чем-то ещё — тем самым запахом науки, как называл его Майки. Ника осторожно прошла внутрь, стараясь ничего не задеть костылём, и села на предложенный стул. Донателло включил микроскоп — старый, но явно модифицированный, с кучей дополнительных линз и примочек, — и вывел изображение на экран ноутбука. На экране появились клетки — красные, круглые, и белые, какие-то особенно активные, с длинными ложноножками. — Вот это — твоя кровь, — сказал он, указывая на экран. — Вот эритроциты, обычные красные кровяные клетки. А вот это — лейкоциты, белые клетки. Посмотри на них. Ника пригляделась. Белые клетки на экране двигались. Они были больше обычных, и у них было множество ядер — штук шесть или семь в каждой клетке, вместо обычных одного-двух. — Они агрессивные, — продолжил Донателло. — Очень агрессивные. Когда я ввёл в образец ослабленный штамм вируса, твои лейкоциты буквально разорвали его на части за несколько секунд. Они распознают вирус мгновенно и атакуют его с такой скоростью, что инфекция просто не успевает распространиться. Это не просто иммунитет. Это... супер-иммунитет. — Откуда он у меня? — тихо спросила Ника. — Это ПОРОК? Они сделали это со мной? — Скорее всего, — кивнул Донни. — Они явно проводили генетические модификации. Возможно, вводили тебе какой-то мутаген или сыворотку. Или ты была такой с рождения, и поэтому они тебя выбрали. Но факт остаётся фактом: твоя кровь уникальна. Она может стать ключом к созданию вакцины. Или лекарства. Ника задумалась. Вакцина. Лекарство. Возможность спасти других. Мысль была одновременно пугающей и вдохновляющей. — И ты можешь сделать вакцину? — спросила она. — Пока нет, — покачал головой Донни. — У меня нет нужного оборудования. Но я могу продолжать исследования. И если мы когда-нибудь найдём нормальную лабораторию, шансы будут высоки. — А можно посмотреть на кого-нибудь ещё? — спросила она вдруг. — Например, на кровь Рафаэля? Донателло на мгновение замешкался, потом кивнул. — У меня есть образцы всех братьев. Я изучаю наши мутации — это помогает понять, как работает мутаген и какие изменения он вызывает. Вот, смотри. Он переключил изображение, и на экране появились другие клетки. Они были странными — не совсем человеческими, но и не животными. Какие-то гибридные, с элементами человеческой ДНК, переплетённой с черепашьей. Ядра были крупнее, чем у человеческих клеток, а цитоплазма имела зеленоватый оттенок. — Это клетки Рафа, — пояснил Донни. — Видишь, они отличаются от твоих. Это результат мутации, вызванной мутагеном, с которым мы столкнулись много лет назад. Ника смотрела на экран, чувствуя странное тепло в груди. Она смотрела на частицу его. На то, из чего он состоял. И это казалось ей самым естественным в мире. — Но я никогда не буду ставить эксперименты на ком-то из вас без согласия, — добавил Донателло, серьёзно глядя на неё поверх очков. — Ни на тебе, ни на братьях. Это я обещаю. — Я знаю, — ответила она. — Я доверяю тебе, Донни.