Свет в броне

Утро началось не с болтовни Майки. Это было первое, что заметила Ника, когда открыла глаза, — и это было настолько необычно, настолько неправильно, что она сразу поняла: что-то случилось. В фургоне стояла непривычная, почти звенящая тишина — такая глубокая, что слышно было, как тикают часы на приборной панели и как ветер шуршит песком по крыше. Только мерный гул двигателя, низкий и успокаивающий, да редкие, короткие реплики Лео, который, судя по голосу, доносившемуся из кабины, снова сидел за рулём. Ника потянулась на своём диване, чувствуя, как хрустят позвонки после долгой ночи в одной позе, и поморщилась — нога всё ещё болела, хотя уже значительно меньше, чем в первые дни. Рана затягивалась, швы Донни делали своё дело, и она уже могла ходить без костыля по ровной поверхности, хотя всё ещё прихрамывала. Она села, опираясь на подушку, и оглядела салон. Майки сидел в углу с комиксом в руках — тем самым, с Человеком-Пауком на обложке, — но не читал его. Он просто держал его, уставившись в одну точку на стене, и его обычно подвижное лицо было застывшим, как маска. Донателло работал за своим столом, но без обычного энтузиазма — он просто перебирал какие-то детали, брал их в руки, вертел, откладывал обратно, и его движения были медленными, почти механическими, словно он делал это на автомате. Сплинтер медитировал в своём кресле, но его усы подрагивали — едва заметно, с частотой примерно раз в три секунды, — выдавая внутреннее беспокойство. И Рафаэль... Рафаэль стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на проплывающий мимо пейзаж — серое небо, голые деревья, заброшенные поля. Он стоял совершенно неподвижно, как статуя, и даже не обернулся, когда она проснулась. Тишина была не просто тишиной. Она была густой, вязкой, наполненной невысказанными словами и спрятанными эмоциями. Как воздух перед грозой — тяжёлый, давящий на плечи, насыщенный электричеством. Ника чувствовала это напряжение кожей, каждой клеточкой тела. Все молчали. Все были погружены в свои мысли. И это молчание было хуже любого крика. Она вздохнула и откинулась на подушку, прикрыв глаза. Мысли — тяжёлые, назойливые, как мухи в жаркий день — снова закружились в голове, затягивая её в водоворот тревоги. Она думала о вчерашнем. О том, что сказал Донателло. Он говорил об этом поздно вечером, когда обрабатывал её рану — менял повязку, проверял швы, наносил какую-то мазь собственного изготовления, которая пахла травами и ускоряла заживление. Сначала он просто работал молча, сосредоточенно хмурясь, а потом заговорил — тихо, осторожно, словно ступая по тонкому льду. О том, что её кровь — ключ. Что антитела, которые выработал её организм, уникальны. Что он никогда не видел ничего подобного — лейкоциты, которые атакуют вирус с такой скоростью и агрессивностью, что инфекция просто не успевает распространиться. Что если передать образцы учёным — настоящим учёным, не из ПОРОКа, — они, возможно, смогут создать вакцину. Что это может изменить мир. «Ты можешь спасти миллионы, Ника. Ты понимаешь это? Миллионы жизней. Возможно, это положит конец апокалипсису. Возможно, через десять лет дети будут рождаться в мире, где нет заражённых. И всё это благодаря тебе». Она понимала. Слишком хорошо понимала. Но вместе с этим пониманием приходило и другое, тёмное, липкое чувство — страх, смешанный с виной. Если её кровь — ключ к спасению человечества, то её будут искать. Рано или поздно. ПОРОК или кто-то ещё — они будут охотиться за ней, как за лабораторной крысой. И тогда черепахи окажутся под ударом. Те, кто стал для неё семьёй. Те, кто защищал её, кормил её, учил её стрелять из лука. Те, ради кого она... ради кого она была готова на всё. А если она откажется? Если спрячет свой секрет, останется с ними, продолжит путешествовать в этом фургоне до конца своих дней? Тогда мир никогда не узнает о лекарстве. Люди будут продолжать умирать. Заражённые будут продолжать множиться. И однажды не останется никого — только они, черепахи и она, последние выжившие на мёртвой планете. И вина за это ляжет на неё. Но был и третий путь. Тот, о котором она боялась даже думать. Если лекарство создадут, если вирус отступит, если человечество начнёт восстанавливаться — что тогда станет с черепахами? Сейчас они были свободны. Они путешествовали, где хотели, делали что хотели, жили по своим правилам. Но если мир вернётся к норме, они снова станут изгоями. Монстрами. Те, кого нужно прятать в канализации, потому что люди не готовы их принять. Она спасёт мир — и отнимет у них свободу. Она отнимет у Рафаэля небо над головой и загонит его обратно под землю. Эта мысль разрывала её изнутри — медленно, мучительно, как тупая пила. — Доброе утро, — пробормотала она наконец, понимая, что притворяться спящей дальше бессмысленно. — Доброе, — отозвался Лео, бросив на неё короткий взгляд в зеркало заднего вида. — Как нога? — Лучше. Почти не болит. Швы уже не тянут. — Это хорошо, — он кивнул и снова уставился на дорогу. И всё. Никто больше ничего не сказал. Даже Майки, который обычно заполнял любую паузу потоком сознания, сегодня просто перелистнул страницу комикса (не глядя на неё) и продолжил молчать. Это было настолько не похоже на него, что Ника ощутила острый укол тревоги. Она перевела взгляд на Рафаэля. Он стоял всё в той же позе — напряжённый, как натянутая тетива. Она не видела его лица, но видела, как сжаты его плечи, как неестественно прямо он держит спину, как его пальцы впиваются в предплечья скрещённых рук. Он чувствовал её взгляд — она знала это, она научилась читать его даже со спины, — но не оборачивался. А она вспомнила. Вспомнила, как засыпала вчера, прижавшись к его боку. Вспомнила холод его пластрона под щекой — твёрдого, гладкого, но почему-то уютного. Вспомнила, как его рука лежала на её затылке — тяжёлая, трёхпалая, но удивительно нежная, поглаживающая её волосы. Вспомнила его дыхание — ровное, глубокое, успокаивающее, как шум океана. Она проспала так до самого утра. От этого воспоминания по груди разлилось странное, тёплое чувство — сладкое и пугающее одновременно. И вместе с ним пришёл стыд. Жгучий, необъяснимый стыд, от которого хотелось спрятаться под одеялом и никогда не вылезать. Что она делала? Что она чувствовала? Она не должна была чувствовать этого. Не к нему. Не к черепахе. Это было... неправильно? Или нет? Она уже не знала. В её голове всё смешалось — страх, благодарность, нежность, влечение, стыд, надежда. И все эти чувства были направлены на него. На Рафаэля. На того, кто был самым грубым, самым ворчливым, самым колючим из всех. И самым... надёжным. Самым честным. Самым... её. Она тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Ей нужно было отвлечься. Срочно. — Лео, — сказала она, поднимаясь с дивана, — можно я сяду на пассажирское? Там вид лучше. Надоело смотреть на стены. — Конечно, — он кивнул, и она пересела вперёд, стараясь не смотреть в сторону Рафаэля. Фургон катился по пустынному шоссе. За окнами проплывали леса, поля, иногда — заброшенные дома с пустыми глазницами окон, с провалившимися крышами, с заборами, увитыми мёртвым плющом. Ника смотрела на дорогу и думала. Думала о том, что сказал Донателло. Думала о том, что будет, если она согласится стать донором. Думала о том, что будет, если откажется. — Раф сказал, ты хочешь остаться, — голос Лео прозвучал неожиданно, прервав её размышления. Она вздрогнула и повернулась к нему. Он смотрел на дорогу — прямая спина, руки на руле, — но на его лице играла лёгкая, почти незаметная улыбка, та самая, которая появлялась у него крайне редко. — Да, — тихо ответила она, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Я хочу остаться. — Он был очень убедителен, — Лео хмыкнул. — Честно говоря, я никогда не видел его таким. Таким... настойчивым. В хорошем смысле. Он вошёл вчера вечером, после твоего разговора с Донни, и сказал: «Она остаётся. Это не обсуждается». Я попытался возразить, сказать, что нам нужно обсудить это всей командой, а он... — Лео покачал головой. — Он просто посмотрел на меня, и я понял, что спорить бесполезно. Это был не тот Раф, который просто упрямится. Это был Раф, который... защищает. — Он был настойчивым? — Ника почувствовала, как щёки заливает румянец. — В смысле, он говорил обо мне? — Скорее, рычал, — Лео улыбнулся шире. — Сказал, что если мы попытаемся тебя высадить, он лично проследит, чтобы мы пожалели об этом. Сказал, что ты часть команды. Что ты доказала это — в торговом центре, на тренировках. Что ты рисковала жизнью, чтобы защитить его. И что он не позволит нам выкинуть тебя, как ненужный хлам. — Лео помолчал. — Я никогда не слышал, чтобы он так говорил о ком-то. Даже о нас. — О, — только и смогла выдавить она. — Я всё ещё считаю, что тебе было бы лучше среди людей, — продолжил Лео, и его голос стал серьёзнее. — Ты человек. Ты заслуживаешь жить среди себе подобных, а не прятаться в фургоне с четырьмя мутантами. Ты заслуживаешь нормальной жизни — с домом, с работой, с семьёй. Но я также понимаю, что ты пережила. И что люди не всегда были добры к тебе. Поэтому... — он на мгновение замолчал, подбирая слова. — Ты можешь оставаться, пока хочешь. Пока это то, чего ты хочешь. Мы не выгоним тебя. Это я тебе обещаю. — Спасибо, — прошептала она, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Не благодари. Просто будь частью команды. Это всё, о чём мы просим. Он снова замолчал, и Ника отвернулась к окну, чтобы скрыть навернувшиеся слёзы. Часть команды. Она была частью команды. Эти слова значили для неё больше, чем она могла выразить. Больше, чем «я люблю тебя». Больше, чем «ты в безопасности». Потому что «часть команды» означало, что она нужна. Что она важна. Что она не одна. Через пару часов они сделали остановку. Донни хотел проверить двигатель — что-то там гудело не так, как обычно, какой-то посторонний звук, который он уловил своим тонким слухом, — а остальные разминали ноги после долгой дороги. Ника вышла из фургона, опираясь на костыль (она всё ещё использовала его для долгих прогулок, хотя дома уже могла ходить без него), и вдохнула свежий, прохладный воздух, пахнущий сосной и влажной землёй. — Прогуляемся? — голос Рафаэля раздался прямо за спиной, и она вздрогнула. — Я... — она обернулась и встретилась с ним взглядом. Его янтарные глаза смотрели на неё — выжидающе, напряжённо, с какой-то непривычной осторожностью. Он стоял в нескольких шагах, не приближаясь, словно боялся спугнуть. — Я не могу. Нога ещё болит. Может, в другой раз. Это была ложь. Нога почти не болела. Но она не могла пойти с ним. Не сейчас. Ей нужно было разобраться в себе, в своих чувствах, в этом проклятом тепле, которое разливалось в груди каждый раз, когда он был рядом. Ей нужно было пространство. Дистанция. Иначе... иначе она не знала, что может случиться. Иначе она могла сорваться и сказать что-то, о чём потом пожалеет. Или сделать что-то, что разрушит всё. — Ну и ладно, — бросил он, но его голос прозвучал глухо, разочарованно. Она видела, как его челюсти сжались, как плечи напряглись ещё сильнее. Он резко развернулся и ушёл в лес — один, без неё, его массивная фигура быстро растворилась среди деревьев. И Ника смотрела ему вслед, чувствуя, как сердце сжимается от тоски — острой, почти физической. Весь оставшийся день Рафаэль был сам не свой. Он срывался на всех по малейшему поводу. Когда Майки случайно уронил кастрюлю (просто задел её локтем, потянувшись за солью) и та с грохотом покатилась по полу, Раф наорал на него так, будто тот устроил диверсию: «Ты можешь хоть раз в жизни думать, прежде чем что-то делать?! Ты чуть не разбил кастрюлю! У нас их всего две!» Когда Донателло попросил его подвинуться, чтобы достать инструмент из шкафчика, Раф прорычал: «Ты вечно всё раскладываешь где попало, а я должен подвинуться?!», и демонстративно ушёл в другую часть фургона. Даже Лео, который обычно умел сглаживать углы, получил свою порцию язвительных комментариев, когда спросил, не хочет ли Раф обсудить маршрут: «Тебе лишь бы командовать. Обсуждай со своим отражением». Ника старалась держаться от него подальше. Она провела день с Майки — слушала его истории, смеялась над его шутками (которые сегодня были не такими искромётными, как обычно, но всё ещё смешными), играла с ним в приставку. Майки рассказывал о Нью-Йорке — о том, как они жили в канализации, как сражались с бандой Пурпурных Драконов, как встретили Эйприл и Кейси. Он рассказывал об этом с теплотой и грустью одновременно, и Ника видела, как сильно он скучает по тем временам. — Эйприл была классная, — говорил Майки, размахивая контроллером. — Она не боялась нас. Ну, сначала боялась, но потом привыкла. Она говорила, что мы — самое лучшее, что случилось в её жизни. А Кейси... Кейси был псих. Настоящий псих. Он любил бить вещи. Особенно вещи, принадлежащие плохим парням. Мы с ним часто тусили, он учил меня играть в бейсбол. Правда, я всё время ломал биты — слишком сильный замах. А однажды я запустил мячом в Рафа, и он гонялся за мной по всей канализации. Это было эпично! Я убегал и орал: «Я не хотел! Это был несчастный случай!» А он орал: «Я тебе покажу несчастный случай!» И мы бегали, наверное, час. Потом нас поймал отец и заставил медитировать. Медитировать! Меня! Это было ужасно. Я не умею медитировать, у меня мысли всё время скачут... — Майки, — перебил его Донателло, не отрываясь от работы. — Что? Я просто делюсь мыслями! Мысли — это важно! Если не делиться мыслями, они накапливаются и потом голова взрывается. Это научный факт. Ну, почти. Я не проверял, но звучит правдоподобно. Ника улыбалась, слушая его. Майки был как лекарство — его болтовня заживляла душевные раны лучше любого антисептика. Но даже он сегодня был приглушённым. Иногда он замолкал на полуслове, бросал быстрый взгляд на Рафаэля и вздыхал. — Они помирятся, — тихо сказала Ника, сама не зная зачем. — Он просто... переживает. — Я знаю, — Майки кивнул. — Раф всегда такой, когда переживает. Он орёт, психует, ломает вещи. Это его способ говорить: «Мне не всё равно». Только он не умеет говорить это словами. Он умеет только кулаками. — Это заметно, — хмыкнула Ника. — Но он хороший, — добавил Майки серьёзно. — Правда. Он самый хороший из всех нас. Просто он этого не показывает. Он как... как луковица. Много слоёв. И когда чистишь — плачешь. Но внутри он мягкий. Очень мягкий. Только никому не говори, что я это сказал, а то он меня убьёт. Вечером они остановились у небольшого озера, окружённого камышами и старыми ивами. Солнце садилось за горизонт, окрашивая воду в розовые и золотые тона, и отражение деревьев дрожало на поверхности, разбиваемое лёгким ветром. Майки развёл костёр, Донателло накрывал на стол, Лео разбирал карту. Рафаэль сидел в стороне, на поваленном бревне, и молча точил свои саи — уже в пятый раз за день, и звук стали о камень был резким, раздражающим. — Раф, — позвал Майки, настраивая гитару. — Может, споёшь сегодня? Как в прошлый раз? Мне понравилось. Всем понравилось. Даже Донни плакал. — Я не плакал, — возразил Донни. — Ну, почти плакал. У тебя было такое лицо, как будто ты сейчас заплачешь. Это считается! — Не считается. — Считается! В суде считается! Если бы у нас был суд. Но у нас нет суда, так что я буду судьёй. И я постановляю: счита... — Заткнись! — рявкнул Рафаэль, вскакивая с бревна. — Просто заткнись, Майки! Сколько можно?! Твоя болтовня, твои шутки, твои дурацкие песни — это никому не нужно! Никто не хочет слушать твоё пение! Никто не хочет слушать тебя! Просто ЗАТКНИСЬ! Повисла мёртвая тишина. Майки замер с гитарой в руках, его лицо побледнело, а глаза стали огромными и влажными. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог — только издал какой-то сдавленный звук. — Раф, — голос Лео прозвучал ледяным. — Это было лишнее. — Я... — Рафаэль осёкся, оглядел лица братьев — обиженное Майки, разочарованное Донни, холодное Лео, потрясённое Ники. — Да пошли вы все! Он швырнул сай на землю и ушёл в темноту — прочь от костра, прочь от фургона, прочь от всех. Майки молча отложил гитару, встал и пошёл в фургон. Его плечи были опущены, и Ника видела, как он смаргивает слёзы. Донателло вздохнул, покачал головой и вернулся к своему оборудованию. Лео смотрел в темноту, куда ушёл брат, и его лицо было непроницаемым. Ника сидела и не знала, что делать. Её сердце разрывалось. Она хотела пойти за Рафаэлем — найти его, поговорить с ним, понять, что с ним происходит. Но она боялась. Боялась того, что может случиться. Боялась, что её чувства вырвутся наружу и она не сможет их контролировать. Боялась, что он оттолкнёт её — как отталкивал всех сегодня. Вечер закончился в тяжёлом молчании. Никто не пел, никто не шутил, никто не смеялся. Все просто разошлись по своим местам, словно старались скорее забыть этот день. Позже, когда стемнело и все готовились ко сну, Ника вышла на улицу убрать со стола. Ей нужно было чем-то занять руки — чем-то простым, механическим, что не требовало бы мыслей. Она собирала тарелки, складывала остатки еды в контейнер, протирала столешницу. Ночь была тихой и звёздной, и воздух пах хвоей и озером. Где-то вдалеке ухала сова. Она занесла посуду в фургон, где Майки уже стоял у раковины и мыл тарелки. Его движения были медленными, почти автоматическими. Донателло сидел за столом и изучал карту — завтрашний маршрут. Сплинтер уже удалился в свой трейлер. Рафаэль где-то бродил — она видела его тень в лесу. — Вы поссорились? — голос Лео раздался неожиданно близко. Ника вздрогнула и обернулась. Леонардо стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с тем самым выражением — спокойным, изучающим, мудрым. — О чём ты? — спросила она, хотя прекрасно понимала, о чём он. — Вы с Рафом. Вы поссорились? Он сегодня весь день как на иголках, а ты избегаешь его. — С чего ты это взял? — она попыталась говорить ровно, но голос предательски дрогнул. — Мы не ссорились. Просто... — Просто что? — он не давил, но его тон был таким, что хотелось ответить честно. — Просто это неправильно, — выдохнула она, опуская глаза. — То, что я... то, что мы... это неправильно. Лео помолчал. Потом взял стул, сел напротив неё и указал на бревно рядом с костром. — Посиди со мной, — сказал он. — Я хочу тебе кое-что рассказать. Ника неохотно села. Огонь в костре уже догорал, но угли всё ещё тлели, отбрасывая тёплые отблески на их лица. — Это было давно, — начал Лео, глядя в огонь. — Ещё до апокалипсиса. Её звали Карай. Она была дочерью Шреддера — нашего заклятого врага. Мы были по разные стороны баррикад. Она пыталась убить меня, я пытался остановить её. Но несмотря на всё это, между нами что-то возникло. Что-то, чего я не мог объяснить. Он замолчал, и Ника видела, как его лицо смягчилось при этих воспоминаниях. — Я любил её, — продолжил он. — И она любила меня. Мы встречались тайно, под покровом ночи. Это было самое счастливое и самое мучительное время в моей жизни. Я знал, что это неправильно. Она была врагом. Её отец хотел уничтожить нас. Наши семьи ненавидели друг друга. Но когда я был с ней, всё это не имело значения. Имела значение только она. — А потом? — тихо спросила Ника. — А потом начался вирус, — Лео тяжело вздохнул. — Мы потеряли связь. Я не знаю, что с ней случилось. Может быть, она выжила. Может быть, погибла. Может быть, стала заражённой. Я не знаю. Но я знаю одно: я никогда не жалел о том, что было между нами. Даже несмотря на боль, несмотря на потерю. Это того стоило. Он повернулся к ней, и его глаза — голубые, спокойные, мудрые — встретились с её глазами. — Не теряйте времени зря, — сказал он. — То, что между вами — это не неправильно. Это жизнь. А жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на сомнения. — Почему ты так уверен? — прошептала Ника. — Что между нами что-то есть? — Потому что я вижу, как он смотрит на тебя, — просто ответил Лео. — Он никогда ни на кого так не смотрел. И потому что я вижу, как ты смотришь на него. Вам нужно поговорить. Он похлопал её по плечу — легко, ободряюще — и скрылся в фургоне, оставив её одну под звёздным небом. Ника сидела и смотрела на угли. Слова Лео звучали в её голове снова и снова. «Не теряйте времени зря». «То, что между вами — это не неправильно». «Это жизнь». Она думала о Рафаэле — о том, как он защищал её, как учил стрелять, как обнимал её вчера. Она думала о том, как её сердце замирает каждый раз, когда он смотрит на неё. И она понимала: Лео прав. Она не могла больше притворяться, что ничего не чувствует. Не могла больше убегать от самой себя. Она закончила убирать посуду, занесла последние тарелки в фургон и легла на свой диван. Но сон не шёл. Она лежала и смотрела в потолок, прислушиваясь к звукам фургона. Все уже спали — мерное дыхание доносилось из задней части. Но Рафаэля не было. Он всё ещё не вернулся. Она смотрела в окно. Звёзды мерцали над лесом, луна висела низко над горизонтом. И вот — она увидела тень. Высокую, массивную, движущуюся к фургону. Сердце подпрыгнуло в груди. Она вскочила, стараясь не шуметь, и тихо выскользнула наружу — в одной футболке, свободных шортах до колена и каких-то растоптанных тапках. Нога почти не болела, она могла идти без костыля, если не спешить. Она обогнула фургон и замерла. Рафаэль стоял у края леса, и лунный свет падал на него, освещая каждую деталь. Он был весь в крови. Его лицо, его руки, его панцирь — всё было покрыто тёмными, влажными пятнами, которые блестели в лунном свете. В одной руке он держал сай, с которого капало что-то чёрное. Он тяжело дышал, и его плечи вздымались. — Раф! — она бросилась к нему, забыв о страхе, забыв о сомнениях, забыв обо всём. — Что случилось?! Ты ранен?! Ты... — Всё в порядке, — оборвал он её. Его голос был холодным, как лёд. — Это не моя кровь. — Но... — она оглядела его, ища раны, ища повреждения, — что произошло? Где ты был? — Не твоё дело, — он отвернулся и пошёл к фургону. — Раф, подожди! — она схватила его за руку, и он замер. — Пожалуйста, поговори со мной. Что случилось? Ты весь день сам не свой. Ты накричал на Майки. Ты срываешься на всех. Я... я волнуюсь за тебя. — Волнуешься? — он резко обернулся, и в его глазах горел янтарный огонь. — За меня? За огромного монстра? Не стоит. Огромный монстр не нуждается в заботе пугливой девчонки. Эти слова ударили, как хлыст. Ника отшатнулась, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Ты не монстр, — прошептала она. — Да ну? — он горько усмехнулся. — А кто я тогда? Ты видела меня вчера. Ты видела, что я сделал с тем ублюдком. И ты отшатнулась от меня. Ты смотрела на меня с ужасом. С отвращением. Как и все. Как всегда. — Я смотрела на тебя с ужасом не потому, что ты монстр! — её голос дрожал, но она заставила себя говорить. — Я смотрела с ужасом, потому что ты мог пострадать! Тот парень целился в тебя, Раф! Он мог тебя убить! И я испугалась — не тебя, а за тебя! За твою жизнь! Он замер. Его глаза расширились, и что-то в них изменилось. Ярость ушла, сменившись растерянностью. Недоверием. — За меня? — повторил он. — Ты испугалась за меня? — Да, — она кивнула, чувствуя, как слёзы катятся по щекам. — Я боялась, что ты умрёшь. Что ты пострадаешь. Что я тебя потеряю. И я не могла... я не могла этого вынести. — Но сегодня, — он нахмурился, — ты отказалась идти на тренировку. Ты избегала меня весь день. — Потому что... — она замялась. Как объяснить ему, что она избегала его не из страха, а из-за того, что её чувства стали слишком сильными? Что она боялась не его, а того, что может случиться, если они останутся наедине? — Мне нужно было время. После вчерашнего. После того, что случилось в торговом центре. Я просто... мне нужно было прийти в себя. Он долго смотрел на неё. Его лицо было непроницаемым, но в глазах шла какая-то внутренняя борьба. Наконец он выдохнул — долгим, тяжёлым выдохом — и его плечи опустились. — Тебе нужно спать, — сказал он. — Уже поздно. — А ты? — Я ещё посижу. Мне нужно... подумать. — Ты не монстр, — повторила она тихо. — Ты слышишь меня? Ты не монстр. Ты самый лучший... самый надёжный... самый... Она не закончила. Слова застряли в горле, потому что она боялась сказать слишком много. — Иди спать, Ника, — сказал он, и в его голосе впервые за весь день прозвучало что-то мягкое. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Раф, — прошептала она. И ушла в фургон, чувствуя, как сердце разрывается от тоски. Она легла на диван, укрылась спальным мешком и закрыла глаза. Но сон не шёл. Она думала о нём — о том, как он стоял в лунном свете, весь в крови, и говорил, что он монстр. И о том, как сильно она хотела доказать ему, что он ошибается.