Контрольная по английскому сближает./exile

Его "хочу" въедается в воздух между нами, как ожог от сигареты. Я не двигаюсь, пальцы замирают над листком, пульс отбивает чечетку в запястьях. Парта узкая — слишком узкая. Когда я протягиваю руку, чтобы взять его ручку, наши локти соприкасаются, и я чувствую жар его кожи сквозь ткань рубашки. — Тогда смотри, — мой голос звучит хрипло, почти интимно. — И не отвлекай. Я наклоняюсь к нему ближе, почти касаясь грудью стола. Запах его одеколона смешивается с запахом старой бумаги и школьного мела. Мое тело реагирует предательским теплом где-то внизу живота, когда я чувствую, как его дыхание учащается. — "The fundamental distinction between Shakespeare's tragedies and comedies lies not in their endings…" — читаю я вслух, но пальцы уже двигаются, обводя мою ладонь вокруг его, лежащей на ручке. Тонкая костяшка касается подушечек моих пальцев. Он выдыхает сквозь зубы. Свистяще. Почти по-звериному. — Продолжай, — говорит он, хотя его взгляд уже не на тексте, а на том месте, где мои пальцы накрывают его. Я вожу его рукой, выводя буквы в нужном порядке. Наши кисти работают как единый механизм — я диктую направление, он отвечает давлением. Каждое слово выводится медленно, нарочито. — "Is the manifestation of the human condition through the prism of…" Он поворачивает голову, и теперь его губы у самого виска. Я чувствую каждую букву, слетающую с них горячим шепотом. — Зачем. Ты. Делаешь. Это. Я поднимаю взгляд. Марья Ивановна смотрит в окно, погруженная в свои мысли. Класс жужжит, как встревоженный улей — каждый занят собой. Никто не видит, как правая рука отличницы обхватывает запястье хулигана, ведя его по бумаге, как по коже. — Затем, — мой шепот почти касается его губ, — что сегодня ты — моя собственность. Его зрачки расширяются до дна.Он больше не смотрит на текст. Он смотрит только на меня. Или — если быть честной — он смотрит, как я смотрю на его губы. Первая трещина в фасаде ненависти или начало игры, где никто не знает правил? Когда наша рука выводит последнее слово предложения, я замираю. Его пальцы сжались вокруг моих так, что костяшки побелели. Только тогда я понимаю: я перестала дышать. — Ксюша, — говорит он. Тихо. Липко. — Ты знаешь, что бывает, когда даешь зверю попробовать кровь? Мой язык на миг становится ватным. — В контексте Шекспира? — я нахожу силы улыбнуться. — Обычно трагедия. Он смеется — гортанно, низко, и этот звук пробирается вглубь, оставляя за собой электрический след. Парта под нами словно накаляется. Воздух сгущается. Секунда. Другая. Моя грудь вздымается часто и неровно. — Вы помните, что поступаете в один институт? — голос Марьи Ивановны врезается как лезвие. — Надеюсь, вы подготовитесь как следует. Ваша будущая совместная работа в студсовете… Мы не слышим ни слова. Его большой палец поглаживает мою ладонь там, под партой, где нас никто не видит. Вопреки всему. Несмотря ни на что.