Призрак моей души

                  Воронеж, 2007       Антон Шастун нервно курил на заднем дворе школы, ожидая одного человека. Он то и дело поглядывал на часы CASIO — старые, с пластиковым ремешком, которые давно уже пора было выкинуть, но жалко. Как и многое другое. Он должен был передать её сегодня. Ту самую вещь, которую никогда не дарил никому. Ту, которую хранил под матрасом, перерисовывал в тетрадях, прокручивал в голове сотни раз, но только сейчас решился отдать. Юноша вздрогнул от неожиданности, когда сзади кто-то подлетел к нему и с разгона сжал в крепких объятиях. Антон даже выдохнуть не успел — просто замер, чувствуя знакомый запах дешёвого табака и старой кожи. Эдуард. Он всегда появлялся внезапно, будто из ниоткуда. — Антохааа! Приветствую! — голос его был громким, чуть хриплым от вечного бега и вечной спешки. Антон отстранился и оглядел его. Те же взъерошенные волосы, вечно лезущие в глаза. Старая косуха с потёртыми локтями, порванные джинсы. И это прерывистое дыхание, как будто он только что сбежал откуда-то, где его хотели поймать. Или от самого себя. — Эд, я чуть не сдох от волнения, пока тебя ждал, — сказал Шастун, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он поправил лямку рюкзака. — Не хочу, чтобы Оксана Бегемотиха опять спалила меня с сигаретой. Она уже несколько раз обещала вызвать мою мать. — Ай, да брось, — Эдуард усмехнулся, хлопнув его по плечу. — Она только языком трепать умеет. Я её уже достал, она мне даже замечания не делает — привыкла. Он щёлкнул зажигалкой, прикурил свою сигарету и глубоко затянулся. Антон смотрел на него и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Сейчас. Вот сейчас он скажет. Сейчас достанет тот самый конверт, который уже неделю лежит в рюкзаке, завёрнутый в тетрадный лист, чтобы не помялся. В конверте — рисунок. Эдуарда. Антон рисовал его ночью, при свете настольной лампы, когда никто не видел, закрывшись в комнате. — Слушай, Эд, — начал он, сглотнув ком в горле. — Я тут... хотел тебе кое-что отдать. — О, серьёзно? — Эдуард повернулся к нему, и его глаза блеснули в свете заходившего за горизонт солнца. — Что, опять нашёл какую-то запрещённую кассету «Queen»? — Нет. Другое. Он уже почти вытащил конверт, когда дверь школы распахнулась и в проёме показалась голова завуча. Та самая Бегемотиха — полная женщина с вечно недовольным лицом. — Шастун! Выграновский! Опять я вижу дым! Быстро ко мне, иначе позвоню родителям! Эдуард выругался сквозь зубы и схватил Антона за рукав, потащил в сторону. — Бежим! — прошипел он. — За мной! Антон судорожно запихнул конверт обратно. Сердце колотилось где-то в горле, а внутри всё сжималось от страха, что он так и не решился. Что этот конверт так и останется лежать на дне рюкзака. Что он снова упустил момент.       Они остановились только за углом, у старого гаража, где никто не ходил, вроде бы. Эдуард тяжело дышал, согнувшись и упёршись руками в колени. — Вух, успели, — проговорил он смеясь. — А ты хотел что-то показать? Что там было? Антон посмотрел на него. На его взъерошенные волосы. На его улыбку. На то, как он смотрел на него — просто, легко, без лишнего недопонимания. И не смог. — Да так, — сказал он, отводя глаза. — Ерунда. Потом как-нибудь. Эдуард вдруг замолчал. Посмотрел на него внимательно, прищурившись, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Антон раньше не замечал. — Слушай, — сказал Эдуард тише обычного. — Ты чего такой сегодня? Весь вечер на меня смотришь, а сказать ничего не можешь. Давай уже, выкладывай. Антон открыл рот, чтобы снова соврать, но Эдуард вдруг шагнул к нему ближе. Так близко, что стало слышно его прерывистое дыхание. Антон замер, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Эд, я… — Мне кажется, что не на… — не успел договорить Эдуард, в его голосе не было грубости, ведь он понял всё по зелёным глазам.       И Шастун поцеловал его. Резко, будто сам испугался собственного решения, но отступать не стал. Его губы были тёплыми, пахли табаком, и этот поцелуй длился не больше мгновения, но Антон запомнил каждую секунду. Он почувствовал, как рука Эдуарда сжала его плечо, и не нашёл в себе сил оттолкнуться. Эдуард отстранился первым. Смотрел на него широко открытыми глазами, будто только что понял, что наделал. — Я, наверное, ёбнулся, — выдохнул Эдуард и провёл рукой по своим вечно взъерошенным волосам. — Не стоило делать этого, Шаст. Антон стоял, не в силах вымолвить ни слова. Он хотел сказать что-то, но голос куда-то пропал. Вместо этого он просто кивнул, чувствуя, как внутри разливается странное тепло, смешанное с паникой. И в этот момент раздался свист. Антон обернулся. Из прохода между гаражами на них смотрели трое. Витька с лысой головой и ухмылкой, которую Шастун ненавидел больше всего на свете. Рядом с ним двое его прихвостней уже скалились, предвкушая веселье. — О-па, — протянул Витёк. — И давно вы это, ну это самое, пидоры? Эдуард мгновенно напрягся, шагнув вперёд, заслоняя Антона собой. — Слышь, проходи мимо, — сказал он ровно. — Не твоё дело. — Как это не моё? — Витёк сплюнул под ноги. — Мой район, мои правила. А вы тут целуетесь, как петухи. Я так не играю, пацаны. Он кивнул, и один из прихвостней двинулся вперёд, прижав Антона к гаражу. Шастун не успел даже вдохнуть, первый удар пришёлся в живот, и он согнулся, выронив рюкзак. Второй — по лицу, от которого в глазах потемнело. Кто-то схватил его за волосы и дёрнул вверх, заставляя стоять на коленях. — Витя, прекращай! — крикнул Эдуард, но его тут же перехватил другой. Он рванулся, пытаясь вырваться, но его ударили ногой в бок, и он упал рядом с Антоном. — Ебальник прикрой, — бросил Витёк, не оборачиваясь. — Ты тоже в этом участвовал, если чё. И ты, и твой дружок-пидор. Он наклонился к Антону, схватил его за подбородок, сжимая пальцами так, что кости захрустели. Витёк улыбнулся своими кривыми зубами: — Ты понял, Шастун? Ты понял, что ты никто? Что ты грязный и ничтожный, и никогда не будешь нормальным? Антон молчал. Из разбитой губы текла кровь, глаза начинали намокать. Он смотрел на Витька и чувствовал, как внутри рушится что-то последнее. — Вы оба никто, — продолжал Витёк, сплёвывая рядом с его лицом. — Ты думаешь, что ты кому-то нужен? — Он кивнул на Эдуарда, который лежал в стороне, пытаясь подняться. — Такие, как вы, — он почти выплюнул это слово, — никому не нужны. Ты понял? Эдуард наконец поднялся на четвереньки, сплюнул кровь и посмотрел на Антона. В его глазах было что-то — боль, злость, но не на Витька. На него. На Шастуна. Как будто он был виноват в том, что их застали. Как будто сам поцелуй был ошибкой. — Эд, — прошептал Антон, протягивая руку, но тот отшатнулся, будто от огня. — Я же тебя предупреждал, — сказал Эдуард, и голос его был глухим, почти равнодушным. — Не надо было. Я же говорил тебе… не лезь. Антон застыл. Внутри что-то оборвалось. Слова гопника были грубыми, жестокими, но он ждал их. А от Эда он не ждал. И теперь свет тух, оставляя только ледяную пустоту. Витёк наклонился к ним обоим, глядя по очереди — то на Антона, то на Эдуарда. Его голос стал тише, но от этого только страшнее. — Слушайте сюда, пидоры. Я вам сейчас скажу раз и навсегда. Вы тут, в моём районе, на моей земле — никто. И я не потерплю, чтобы вы тут свои нежности разводили. Если я ещё раз увижу вас вдвоём, если кто-то мне скажет, что вы опять лижите друг другу яйца, я не просто вас побью. А об вашем альянсе узнают все жители Воронежа. — Он усмехнулся, глядя на побледневшее лицо Эдуарда. — Ты, Эдик, думаешь, твой отец обрадуется, когда узнает, что его сын — педик? Он же тебя ещё недавно обещал в армию отправить, чтобы «мужиком стал». А тут такое… Эдуард побледнел. Он смотрел на Витька и не мог вымолвить ни слова. Потому что это было правдой. Его отец был жестоким, консервативным, и он уже не раз грозился «выбить дурь» из сына. Если Витёк расскажет — будет конец. Не просто избиение. Ад дома, который не закончится никогда. Витёк перевёл взгляд на Антона. — А ты, Шастун, — он почти ласково улыбнулся, но в глазах была сталь. — Думаешь, на такую шпалу не будут тыкать пальцем и на каждом углу орать, что ты анусы облизываешь? Ещё как. Я не позволю таким, как вы, размножать такие идеи и нормализовать это дерьмо. Ублюдки. Антон сжался, чувствуя, как внутри всё переворачивается, его сейчас стошнит. — Я понял, — тихо сказал он, глядя в снег. — Я больше никогда… не буду. — Вот и хорошо, — Витёк выпрямился и смахнул листик с плеча. — А теперь идите отсюда. И запомните: если я увижу вас вместе — я сдержу слово. Вы оба знаете, что я не умею шутить. Он развернулся и пошёл прочь, уводя за собой своих парней. Эдуард поднялся на ноги, отряхнулся, но не посмотрел на Антона. Он стоял спиной, тяжело дыша, и молчал. А потом, не оборачиваясь, сказал: — Я больше не хочу тебя видеть. Никогда. Ты понял? Антон онемел. Эти слова резанули по сердцу. Только, сука, не это… — Эд, — прошептал он. — Ты же не серьёзно… — Серьёзно. — Эдуард резко обернулся, и в его глазах была злость и испуг. Антон не увидел в них и доли прежнего тепла. — Ты вообще понимаешь, что ты наделал? Я теперь не смогу выйти на улицу, не оглядываясь. Мой отец убьёт меня, если узнает. А ты… ты просто не подумал. Ты вообще не думал? Нахера ты решил, что можешь себе позволить такие действия в мою сторону? Он шагнул ближе и почти выплюнул в лицо Антона: — Мне не нужны эти проблемы. И ты мне не нужен. Уходи и больше не подходи ко мне. Всё, это был не он. Эда как будто поменяли за считанные секунды. Эдуард развернулся и пошёл прочь, не оборачиваясь. Быстро, почти бегом, будто спешил сбежать от этого места, от этого вечера, от Антона.       Шастун стоял в пустом дворе, чувствуя, как тишина давит на уши. Холодный ветер набирал обороты, шум деревьев становился громче, руша спокойствие природы. Он смотрел на удаляющуюся фигуру и не верил. Он слышал его слова, но не мог поверить. А потом он поднял с земли конверт, посмотрел на рисунок, в который вкладывал всю душу, и разорвал. — Никогда, — сказал он в пустоту голосом, в котором не осталось ни надежды, ни боли, ни даже жизни. — Я больше никогда не позволю себе любить того, кого не стоит. Никогда. У Антона не нашлось сил стоять, просто упал на колени. Голова резко полетела на рюкзак, лежащий на земле мокрый и грязный, и тихо заплакал. Это как будто не было реальностью. Это всё произошло не с ним. Нет, нет, нет… Блять.