Там, где зацветает вереск.

Глава 3. Сладость красной мякоти Утро пришло в деревню по-особенному: свежее, умытое вчерашним дождём, с ярким, будто начищенным до блеска, солнцем и гомоном птиц, которые, казалось, пытались перекричать друг друга. Лучи пробивались сквозь ветхие занавески, рисуя на полу золотые квадраты, и в них медленно кружились пылинки — крошечные, невесомые, словно частицы волшебства. Феликс проснулся первым. Это случилось мгновенно — одно короткое мгновение между сном и явью, никакого перехода, никакой дрёмы. Старая привычка. На войне нельзя просыпаться медленно; там каждое пробуждение может оказаться последним, если не успеть среагировать вовремя. Его глаза распахнулись, и в них на долю секунды мелькнул страх — чистый, животный, который он тут же подавил усилием воли. Но пугаться было нечего. Он лежал в тёплой постели, под старым, но чистым одеялом, прижавшись щекой к плечу Минхо. Старший брат спал, тихо посапывая, и во сне его лицо, такое суровое и острое днём, становилось почти мальчишеским, беззащитным. Одна его рука лежала на плече Феликса — видимо, так и не убрал за ночь. Феликс замер, боясь пошевелиться и нарушить этот момент. Он лежал и смотрел на Минхо, на то, как подрагивают его ресницы, как медленно вздымается и опускается грудь. В животе у него вдруг потеплело — странное, почти забытое чувство. Кажется, это называется «спокойствие». Или «безопасность». Он не был уверен: слова для таких вещей стёрлись из памяти за долгие месяцы страха. — Ты пялишься на меня, — вдруг произнёс Минхо, не открывая глаз. Его голос был хриплым со сна. — Это жутко. Феликс вздрогнул от неожиданности, но тут же расслабился. — Я не пялюсь. Я... изучаю обстановку. — Ага, — Минхо приоткрыл один глаз. — И как обстановка? — Сносная, — уголки губ Феликса дёрнулись в подобии улыбки. — «Сносная», — передразнил Минхо и вдруг легонько щёлкнул его по носу. — Я тебе покажу «сносную». Вставай. Сегодня базарный день. Надо успеть к открытию, пока всё самое хорошее не разобрали. — Базарный день? — Феликс приподнялся на локте. Его длинные волосы спутались за ночь и теперь торчали в разные стороны, делая его похожим на взъерошенного одуванчика. — Ага. По четвергам у нас базар на площади. Не такой, как в больших городах, конечно, но кое-что найти можно. Если повезёт. — А что мы ищем? Минхо сел, потягиваясь, так что хрустнули позвонки. — Да всего понемногу. Картошки бы ещё, пока своя не поспела. Соли. Может, масла немного. Йеджи просила нитки для шитья поискать. А там видно будет. Феликс кивнул и тоже начал выбираться из-под одеяла. Его движения были медленными, осторожными — он всё ещё берёг силы, хотя за вчерашний вечер их словно прибавилось. Может, дело было в молоке. А может — в чём-то другом. На площади уже кипела жизнь. Базар в их деревне был небольшим — рядов десять, не больше, — но в базарный день здесь собирались не только местные, но и жители окрестных хуторов. Телеги, гружённые мешками и корзинами, стояли вперемешку с пешими торговцами, которые раскладывали свой товар прямо на траве, на расстеленных ряднинах. Крики зазывал, гомон толпы, блеяние коз, скрип тележных колёс — всё смешивалось в один огромный, живой, пульсирующий шум. — Держись рядом, — сказал Минхо, беря Феликса за руку. — Тут легко потеряться. — Я не ребёнок, — слабо возразил Феликс, но руку не отдёрнул. — Ты мелкий, значит — ребёнок. Не спорь со старшими. Вся компания была в сборе. Хёнджин пришёл с матерью — та сразу отправилась к рядам с тканями, оставив сына с друзьями. Чан привёл Чонина, который тут же начал канючить сладостей. Джисон, как всегда, носился между рядами, успевая всё потрогать, понюхать и прокомментировать. Сынмин плёлся позади с видом мученика, но его глаза цепко выхватывали всё интересное. Чан Бин, разумеется, держал курс на продуктовые ряды, и его физиономия выражала такое предвкушение, словно он собирался не купить картошку, а как минимум найти клад. — О, смотрите! — вдруг закричал Джисон, тыча пальцем куда-то в конец площади. — Там арбузами торгуют! — Арбузами? — Чан Бин резко развернулся, чуть не сбив с ног Сынмина. — Где?! — Да вон, у старика с телегой! — Не может быть, — пробормотал Чан, щурясь. — В это время года? Это ж редкость. — Может, с юга привезли? — предположил Хёнджин. — Пошли посмотрим! И они пошли — вернее, почти побежали, ведомые гастрономическим энтузиазмом Чан Бина. В конце площади, чуть в стороне от основных рядов, стояла старая, скрипучая телега, гружённая полосатыми зелёными шарами. Арбузы. Настоящие, огромные, тёмно-зелёные с бледными полосками. Их было штук пять, и вокруг уже собралась небольшая толпа — такие диковинки здесь бывали нечасто. Продавец, сухонький дед с длинной седой бородой и хитрым прищуром, сидел на облучке и смотрел на покупателей с видом человека, который знает цену своему товару. — Откуда арбузы, отец? — спросил какой-то мужчина из толпы. — Из-под Астрахани, сынок, — ответил дед, поглаживая бороду. — Племянник привёз. Сладкие, как мёд. Спелые. Отборные. — Почем? Дед назвал цену, и толпа слегка поредела — дороговато. Но друзья не уходили. Они стояли, прилипнув взглядами к полосатым бокам, и в их глазах читалась почти детская мечта. — Скинемся? — шёпотом предложил Хёнджин. — Если все сдадут понемногу, может, хватит. — У меня есть немного, — сказал Чан, похлопывая по карману. — У меня тоже, — кивнул Сынмин, к всеобщему удивлению. — Только не говорите, что это на меня не похоже. — У меня есть три монеты! — выпалил Чонин, доставая из кармана завёрнутые в платок медяки. — А у меня... — Чан Бин начал рыться в карманах, но Минхо остановил его. — Погодите скидываться, — сказал он. — Сначала надо выбрать. А то купим неспелый — и все деньги насмарку. Кто-нибудь знает, как выбирать арбузы? Повисла пауза. Джисон поднял руку. — Я знаю! Надо постучать! Если звук звонкий — значит, спелый. — А если глухой? — спросил Сынмин. — Тогда неспелый. Или переспелый. Я не помню. — Гениально, — фыркнул Сынмин. — То есть мы будем тыкать пальцем в небо, только по арбузу? — А ты знаешь, как надо? — Откуда? Я арбузы в последний раз видел два года назад. — Ну вот и не умничай тогда. — Я могу попробовать, — вдруг раздался тихий голос. Все обернулись. Феликс, который до этого стоял в стороне, прижимаясь плечом к Минхо, сделал маленький шаг вперёд. Он выглядел неуверенно, словно не был до конца уверен, имеет ли право вмешиваться в общее дело. — Ты? — удивлённо переспросил Джисон. — Ты умеешь выбирать арбузы? — Меня научили, — просто сказал Феликс. — Давно. Можно мне? Друзья переглянулись. Минхо ободряюще кивнул. — Давай, Ликс. Покажи класс. Феликс подошёл к телеге. Толпа, заинтригованная тем, что к арбузам направляется какой-то худенький мальчик с длинными светлыми волосами, слегка расступилась. Дед-продавец посмотрел на него с любопытством, но ничего не сказал. Феликс не стал стучать. Он наклонился над арбузами и начал внимательно их разглядывать. Сначала он изучил хвостики — у одного арбуза хвостик был сухим, у другого — зелёным. Потом он провёл ладонью по полосатым бокам, проверяя корку. Затем приподнял один арбуз — самый большой — и взвесил его в руках. — Тяжёлый? — спросил Чан Бин. — Хороший арбуз должен быть тяжёлым, — ответил Феликс, не отрывая взгляда от своего занятия. — Значит, в нём много воды. И много сладости. Он поставил первый арбуз на место и взял второй — чуть поменьше, но с более тёмными полосами. Осмотрел его со всех сторон. Потом вдруг сделал странную вещь: прижал арбуз к уху и закрыл глаза. — Что он делает? — шёпотом спросил Чонин. — Тсс, — шикнул на него Хёнджин. Несколько секунд Феликс стоял неподвижно, прижимая арбуз к уху, словно слушая музыку, которую никто другой не слышал. Потом его губы тронула лёгкая улыбка. — Вот этот, — сказал он, протягивая арбуз Минхо. — Он поёт. — Поёт? — переспросил Джисон, округлив глаза. — Арбузы не поют, Ликс. — Поют, — ответил Феликс, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что Джисон тут же заткнулся. — Если прислушаться, внутри спелого арбуза что-то потрескивает. Как будто он тихонько звенит. Это сок движется по волокнам. Если арбуз молчит — он либо неспелый, либо уже испортился. Дед-продавец, внимательно наблюдавший за этой сценой, вдруг хлопнул себя по колену и расхохотался. — А малец-то дело говорит! — воскликнул он. — Ей-богу, дело! Я уж думал, никто нынче не помнит старый способ. Кто тебя научил, парень? Феликс на мгновение замер. Его глаза потемнели, словно какая-то тень пробежала по лицу. Но он быстро справился с собой. — Один человек, — сказал он тихо. — Очень хороший человек. Его больше нет. Дед понимающе кивнул и, кажется, хотел ещё что-то спросить, но передумал. Вместо этого он вдруг протянул Феликсу небольшой кусок от другого, уже разрезанного арбуза, который лежал у него на телеге как образец. — На, попробуй. За мастерство. Феликс принял угощение, слегка поклонившись. Арбуз был ярко-красным, сахарным, с тёмными косточками. Он откусил кусочек, и сок тут же потёк по его подбородку. — Сладкий, — сказал он, улыбаясь. — Очень сладкий. — Берите своего «певца», — махнул рукой дед. — И передайте тому, кто вас учил, что он был хорошим учителем. Минхо быстро отсчитал деньги — друзья всё-таки скинулись, хотя дед и сделал им скидку «за представление». Арбуз оказался увесистым, и нести его поручили Чан Бину и Бан Чану — как самым сильным. Остаток базарного дня прошёл весело и суматошно. Они купили что нужно — картошки, соли, ниток для Йеджи, — а потом долго бродили между рядами, глазея на диковинки. Джисон пытался сторговать у одного торговца красивую ленту для волос, но получил подзатыльник от Сынмина и был утащен подальше от соблазна. Чонин нашёл воз с леденцами и теперь шёл, сосредоточенно облизывая петушка на палочке. Хёнджин купил на последние монетки маленький букетик полевых цветов для матери. Феликс шёл рядом с Минхо и смотрел на всё это с тихим изумлением. В его глазах — огромных, янтарных — отражалось солнце, и впервые за долгое время они казались не испуганными, а просто живыми. Минхо заметил это и ничего не сказал. Он только чуть крепче сжал ладонь брата в своей руке. — Ну что, домой? — спросил Чан, когда они, нагруженные покупками, выбрались с площади. — Домой! — хором отозвались все. — Ко мне домой, — уточнил Чан Бин, перехватывая арбуз поудобнее. — Йеджи обещала помочь разрезать. И вообще, кто понесёт арбуз, тот и выбирает место дегустации. — Это правило ты только что придумал? — подозрительно спросил Сынмин. — Да. И оно мне нравится. В доме у Чан Бина их уже ждали. Йеджи, услышав топот ног в сенях, вышла навстречу, вытирая руки о передник. — Ну что, добытчики, показывайте улов. — Смотри, нуна! — Чан Бин с гордостью водрузил арбуз на стол, да так, что тот гулко бухнул. — Арбуз! — Вижу, что арбуз, — Йеджи подошла ближе, разглядывая полосатый бок. — Откуда такое чудо? — Феликс выбрал, — сказал Джисон, и в его голосе прозвучала гордость, словно он самолично вырастил и арбуз, и Феликса. — Он умеет слушать, как арбузы поют! — Слушать... арбузы? — Йеджи удивлённо подняла брови и перевела взгляд на Феликса. Тот стоял чуть в стороне и снова выглядел смущённым. — Это старая хитрость, — тихо объяснил он. — Ничего особенного. — Ничего особенного? — переспросил Хёнджин, подходя и кладя руку Феликсу на плечо. — Да ты нас всех спас от покупки неспелого арбуза. Это героический поступок. — Героический арбузный поступок, — подтвердил Джисон. — Ему памятник надо поставить. Арбузный. — Идиот, — привычно прокомментировал Сынмин, но на этот раз в его голосе не было ни капли яда. Йеджи принесла самый большой и острый нож — тот, которым обычно резали хлеб. Все затаили дыхание. Даже Джисон перестал болтать. Лезвие с хрустом вошло в полосатую корку, и по кухне разнёсся свежий, сладкий аромат, от которого у всех моментально потекли слюнки. Арбуз разломился на две половины с сочным, влажным треском. И оказался... красным. Ярко-красным, сахарным, с тёмными, блестящими косточками, которые так и просились, чтобы их выковыривали пальцами. Сок тут же начал скапливаться в середине, образуя маленькое озерцо. — Спелый, — выдохнул Чан Бин с таким благоговением, словно стал свидетелем чуда. — Спелый! — радостно завопил Джисон. — Феликс, ты гений! — Я же говорил, — улыбнулся Феликс. — Он пел. Дальше всё происходило очень быстро и очень весело. Йеджи резала арбуз большими ломтями, и каждый тут же хватал свой кусок, вгрызаясь в алую мякоть так, что сок тёк по подбородкам, по рукам, капал на стол. Чонин измазался с ног до головы и теперь был похож на маленького, очень довольного поросёнка. Джисон устроил соревнование с Сынмином — кто дальше плюнет косточку — и проигрывал с разгромным счётом. Чан Бин просто ел, закрыв глаза от наслаждения, и молчал, что для него было высшей формой комплимента. Хёнджин отрезал самые красивые куски и раздавал их остальным, следя, чтобы никому не досталось меньше. А Феликс сидел на лавке, в окружении всего этого шума и гама, и ел свой ломоть арбуза. Медленно, аккуратно, словно боялся, что такое удовольствие не может длиться долго. Но оно длилось. Солнце светило в окна. Йеджи, улыбаясь, подливала молоко в кружки. Минхо сидел рядом, чуть касаясь плечом его плеча — молчаливый, надёжный, как скала. — Вкусно? — спросил он, наклоняясь к уху Феликса. — Очень, — ответил тот. — Очень вкусно. Я... я и забыл, что еда может быть такой. — Какой? — Радостной, — сказал Феликс и облизал липкие от сока пальцы. — Просто радостной. После арбузного пиршества нужно было как-то оправдать потраченные калории. По крайней мере, так сказал Чан, когда объявил, что после обеда все идут работать на грядки. Возражения не принимались — у каждой семьи был свой огород, и прополка в августе была делом святым. Но работать поодиночке было скучно, поэтому они часто собирались у кого-нибудь одного и помогали вместе, превращая рутину в подобие соревнования. Сегодня очередь выпала помогать Хёнджину. Его мать разбила огород на заднем дворе — аккуратные грядки с морковью, свёклой, капустой и картофелем. Часть овощей уже поспела, часть ещё только набирала силу. Работа была простая: прополоть сорняки, окучить картошку, полить грядки водой из колодца. Но в исполнении этой компании любое простое дело превращалось в цирк. — Я сорняковый бог! — провозгласил Джисон, взмахнув тяпкой. — Смотрите, как я их! И он принялся крушить сорняки с таким энтузиазмом, что вместе с сорняками вырвал и пару кустиков моркови. Хёнджин, увидев это, застонал. — Джисон! Это была моя лучшая морковь! — Ой... — Джисон виновато замер с пучком ботвы в руке. — Прости, Джинни. Я увлёкся. — «Увлёкся» он... — проворчал Сынмин, который пропалывал соседнюю грядку с точностью хирурга. — Ты так увлечёшься, что мы без урожая на зиму останемся. — Зато весело, — подал голос Чан Бин, который таскал воду из колодца и уже трижды облился сам, но грядки пока были сухими. — Весело нам будет зимой без капусты, — парировал Сынмин. — Щи будем варить из воспоминаний о капусте. — Вкусные воспоминания, — философски заметил Чан Бин и потащил очередное ведро. Феликс работал молча, но удивительно умело. Это заметил Бан Чан, который трудился рядом с ним. — У тебя ловко получается, — сказал он. — Ты раньше занимался огородом? Феликс на мгновение замер, потом кивнул. — У нас был сад. Там, в Австралии. Небольшой. Но я помогал... Он не договорил, но Чан не стал настаивать. Он уже начал понимать: у Феликса есть темы, на которые он не говорит. И это нормально. У каждого есть право на молчание. — А можно вопрос? — вдруг раздался голос Чонина. Он стоял с лейкой, которая была почти в два раза больше его самого, и смотрел на Феликса с любопытством. — Почему у тебя такие длинные волосы? Мальчики обычно стригутся. Повисла пауза. Джисон перестал крушить сорняки. Сынмин поднял голову. Даже Минхо, который окучивал картошку на дальнем конце огорода, остановился. — Чонин! — шикнул Чан. — Это невежливо. — Ничего, — Феликс выпрямился и откинул упавшую на лицо прядь. — Это можно спрашивать. Я не обижаюсь. Он помолчал, глядя куда-то вдаль, на облака, медленно плывущие над лесом. — Это память, — сказал он наконец. — Моя мама всегда говорила, что мои волосы — это солнечный свет, который можно потрогать руками. Она заплетала их каждое утро. И когда... когда её не стало, я решил, что не буду их стричь. Как будто пока они длинные, она всё ещё со мной. Где-то рядом. В огороде стало очень тихо. Даже птицы, казалось, замолкли. Чонин стоял, прижимая к себе лейку, и его глаза наполнились слезами. — Это очень красиво, — тихо сказал он. — И очень правильно. — Спасибо, — Феликс улыбнулся ему — мягко, благодарно. — Ладно, — вдруг громко сказал Джисон, и его голос прозвучал чуть более хрипло, чем обычно. — Хватит грустить. А то у меня от грусти прополка не идёт. Давайте лучше песню споём! Джинни, запевай! И Хёнджин запел. Сначала тихо, потом громче, и вскоре весь огород гудел от разноголосого хора. Песня была простая, народная — про то, как молодец коня поил, про любовь и разлуку. Джисон фальшивил, Чан Бин гудел басом, Чонин подпевал звонким дискантом, а Сынмин молчал, но тяпкой отбивал ритм. И Феликс, стоя на коленях у грядки с морковью, вдруг начал подпевать. Тихо, неуверенно, а потом всё смелее. Его голос вплетался в общий хор, как тонкая серебряная нить. Минхо, глядя на это, впервые за долгое время почувствовал, как отпускает где-то в груди тот тугой узел тревоги, который он носил с собой с тех пор, как получил известие о приезде Феликса. Вечерело. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Они закончили работу — грядки были прополоты, политы и даже, кажется, немного расширены (Джисон в порыве энтузиазма вскопал кусок целины, за что получил отдельную благодарность от мамы Хёнджина). Все устали, но это была хорошая усталость — та, после которой приятно ныли мышцы и хотелось просто сидеть и смотреть на закат. — Приходите завтра? — спросил Хёнджин, провожая друзей до калитки. — Мама обещала испечь пирог. — С чем? — тут же оживился Чан Бин. — С капустой. Или с яйцом и луком, если куры снесутся. — Придём, — кивнул Чан. — Обязательно. Минхо и Феликс шли домой медленно, не торопясь. Вечер был тёплым, летний воздух пах травой, рекой и чем-то сладким — может, цветущим клевером, а может, мёдом с соседней пасеки. Где-то вдалеке мычала корова, и этот звук, низкий и протяжный, казался частью самой природы, а не нарушением тишины. — Ты сегодня много пел, — сказал Минхо, когда они подходили к дому. — И смеялся. — Да, — согласился Феликс. — Странно. Я думал, что разучился. — А я и не знал, что ты умеешь. Пел когда-нибудь? — Давно. В детстве. Я пел в церковном хоре, — Феликс чуть улыбнулся, вспоминая. — Меня хвалили. Говорили, у меня хороший слух. Но потом... — его лицо омрачилось. — Потом стало не до песен. — А теперь? — А теперь... — Феликс на мгновение задумался. — Теперь, кажется, снова есть до песен. По крайней мере, до плохих песен про лягушку, которая мечтала летать. Минхо фыркнул. — Джисон — это отдельный вид искусства. — Он смешной, — сказал Феликс. — И добрый. И Чонин добрый. И Чан Бин. И Хёнджин, и Чан, и даже Сынмин, хоть он и ворчит. Вы все... очень добрые. — Ты тоже, — Минхо остановился у дверей дома и посмотрел на Феликса. В сумерках его лицо казалось вырезанным из мрамора, но глаза были тёплыми. — Ты тоже добрый, Ликс. И я очень рад, что ты здесь. Феликс ничего не ответил. Он просто шагнул вперёд и обнял Минхо — крепко, отчаянно, уткнувшись лицом в его плечо. Минхо на мгновение замер, а потом обнял его в ответ, прижимая к себе. — Ты мой брат, — прошептал Феликс. — У меня больше никого нет. Только ты. — Не только я, — ответил Минхо, гладя его по голове. — У тебя теперь есть ещё шестеро идиотов, которые будут за тебя глотку рвать. Ты ещё не понял? Феликс всхлипнул. То ли смеялся, то ли плакал — не разберёшь. Но, наверное, и то, и другое. Ночью они снова легли вместе. Минхо не спрашивал, хочет ли Феликс спать один; да и сам не хотел его отпускать. Они лежали на узкой кровати, и Феликс, свернувшись клубочком, засыпал, прижавшись к плечу старшего брата. В доме было тихо. Бабушка давно спала. За окном стрекотали сверчки, и луна, круглая и жёлтая, как спелый арбуз, висела над лесом, заливая всё вокруг серебряным светом. Феликс спал и улыбался во сне. Может быть, ему снилась Австралия. Может быть, кенгуру. А может быть, арбуз, который поёт. Где-то далеко-далеко, на западе, глухо рокотало. Но здесь, в этой маленькой деревушке, пока было тихо. Пока.