Там, где зацветает вереск.

Глава 4. Вой колоколов и пепел Ночь пришла в деревню тихая и душная, как перед грозой. Воздух, нагретый за день, не желал остывать, и даже сверчки, казалось, стрекотали ленивее обычного. Луна, ещё накануне яркая и полная, сегодня пряталась за тяжёлыми, низкими облаками, которые наползали с запада, затягивая небо серой, непроницаемой пеленой. В такую погоду хорошо спалось — глубоко, без снов, укутавшись в одеяло и забыв обо всём на свете. Феликс проснулся мгновенно. Он не понял, что именно его разбудило — в доме было тихо, даже слишком тихо. Но что-то было не так. Какое-то шестое чувство, выработанное за долгие месяцы, проведённые в постоянном страхе, кричало внутри него, впиваясь в сознание ледяными когтями: «Опасность! Вставай! Беги!» Он сел на кровати, часто дыша и вслушиваясь в тишину. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его можно было услышать в соседней комнате. Минхо спал рядом, тихо посапывая, и его лицо было безмятежным, детским — таким Феликс видел его только во сне. А потом тишину разорвал звук. Далеко. На самом краю слышимости. Но Феликс узнал его мгновенно, потому что этот звук невозможно забыть, как невозможно забыть голос человека, которого любил. Сухой, отрывистый треск. Выстрелы. Много выстрелов. И крики. Едва различимые, размазанные расстоянием, но всё равно крики — те самые, от которых кровь стынет в жилах. — Минхо! — его голос сорвался на хрип. Он вцепился в плечо брата и затряс его с силой, о существовании которой в своём худеньком теле даже не подозревал. — Минхо, вставай! Сейчас же! Проснись! Минхо дёрнулся, распахивая глаза. В первое мгновение он не понимал, что происходит, и смотрел на Феликса с мутным, сонным недоумением. — Что? Что такое, Ликс? Тебе опять приснилось?.. — Нет! — Феликс почти кричал, и его акцент вдруг стал сильнее, как всегда в моменты сильного волнения. — Не сон! Слушай! Ты слышишь?! Минхо замер. На его лице отразилась смена эмоций: недоумение, тревога, страх. Теперь и он слышал — далёкий, но неумолимо приближающийся шум. Выстрелы уже не одиночные, а частые, сливающиеся в один сплошной грохот. И крики. И лай собак. И низкий, утробный гул моторов. — Боже мой, — прошептал Минхо. — Налёт... Они вскочили с кровати одновременно. Никакой паники — только быстрые, отточенные движения. Минхо натягивал штаны и рубашку, а Феликс уже метнулся к двери. — Бабушка! — выкрикнул Минхо, бросаясь следом. Дверь в комнату бабушки была приоткрыта. Внутри горела лампада — крошечный огонёк теплился перед старой, потемневшей иконой. Бабушка лежала в кровати, укрытая одеялом до подбородка, и её лицо, освещённое мягким светом, казалось спокойным и умиротворённым. Слишком спокойным. Слишком умиротворённым. — Бабушка! — Минхо бросился к кровати, схватил её за руку. Рука была холодной. — Бабушка, проснись! Бабушка! Но она не просыпалась. Её грудь не вздымалась. Губы были чуть приоткрыты, словно она хотела что-то сказать, но не успела. Феликс стоял в дверях, вцепившись побелевшими пальцами в косяк. Он смотрел на эту сцену — на Минхо, трясущего безжизненное тело, на безмятежное лицо старухи, на трепещущий огонёк лампады — и чувствовал, как внутри него разверзается огромная, чёрная, ледяная пустота. Он знал эту пустоту. Он встречал её раньше. Много раз. — Минхо, — его голос прозвучал глухо, словно издалека. — Минхо, она не проснётся. — Нет! Нет, она просто спит! Она не могла!.. — Минхо! — Феликс в два шага пересёк комнату и схватил брата за плечи, разворачивая к себе. Его глаза, огромные и тёмные в полумраке, смотрели с такой болью и такой решимостью, что Минхо замер. — Посмотри на меня. Посмотри на меня! Её больше нет. Её сердце остановилось. Может быть, от страха. Может быть, просто от старости. Но сейчас у нас нет времени. Стреляют уже в деревне. Слышишь? Уже в деревне! Если мы не уйдём сейчас, мы умрём тоже. Ты понял меня? Мы умрём! Минхо смотрел на него, и его губы дрожали. По щекам текли слёзы — он не замечал их. Он перевёл взгляд на бабушку, на её спокойное, доброе лицо, и что-то в его груди сломалось с глухим, почти физически ощутимым треском. — Я не могу её оставить, — прошептал он. — Я не могу... — Ты должен, — голос Феликса стал жёстким, почти жестоким. — Ты нужен мне. Ты нужен мне живым. Бабушка уже ушла. А мы — ещё нет. Феликс отпустил его плечи и повернулся к кровати. Он медленно, очень осторожно наклонился и провёл ладонью по лицу старухи — по морщинистому лбу, по векам. Закрыл ей глаза. Поцеловал в лоб — сухой, почти невесомый поцелуй. — Простите, — прошептал он, и Минхо не понял, к кому он обращается: к бабушке, к нему, или к кому-то ещё, кого уже нет. А потом Феликс резко выпрямился, и на его лице появилось выражение, которого Минхо никогда раньше не видел. Холодное, сосредоточенное, почти бесстрастное. Лицо человека, который был на войне. — Бежим. Сейчас. Одевайся теплее. Бери только то, что можно унести в руках. Всё остальное оставь. Времени нет. Минхо хотел возразить, хотел сказать, что не может, что нужно похоронить бабушку, что нельзя вот так просто уйти. Но выстрелы звучали уже совсем близко — где-то на соседней улице. И крики. И чужая, гортанная речь. Он ничего не сказал. Просто отвернулся от кровати, от бабушки, от всей своей прошлой жизни, и начал одеваться. Они выскочили из дома в ночь. Деревня горела. Это было похоже на картину из преисподней: чёрное небо, подсвеченное багровыми отсветами, языки пламени, вздымающиеся над крышами, мечущиеся в панике тени, крики, плач, рёв скотины. Где-то звенели разбитые стёкла. Где-то утробно ухали взрывы — видимо, бросали гранаты в погреба, где прятались люди. Воздух пах гарью, порохом и чем-то сладковато-тошнотворным, что Феликс предпочёл не опознавать. — Нужно будить остальных! — прокричал Феликс, перекрывая шум. — Соседей! Друзей! Всех! Они бросились по улице, колотя в двери, окна, ворота. Из домов выскакивали перепуганные, полусонные люди — кто в чём был, с детьми на руках, с узлами, которые хватали в последний момент. Кто-то плакал. Кто-то молился. Кто-то просто стоял, парализованный ужасом, и его приходилось толкать, тащить за собой. — В лес! — кричал Минхо, и его голос уже срывался. — Уходите в лес! К старой мельнице! Там можно спрятаться! Они добежали до дома Хёнджина. Дверь была распахнута, внутри горел свет. Мать Хёнджина стояла на пороге, прижимая к груди узел с вещами, и её лицо было белым, как полотно. — Мальчики! Где Хёнджин?! — Я здесь, мама! — Хёнджин выбежал из дома, на ходу натягивая куртку. Его волосы были всклокочены, глаза — огромные, испуганные, но в них уже загоралась та самая решимость, которая появлялась у него в самые страшные моменты. — Я здесь. Бежим. Дальше — дом Банов. Бан Чан уже стоял во дворе, держа на руках перепуганного Чонина. Младший плакал, уткнувшись лицом в плечо брата, и его худенькие плечи тряслись от рыданий. — Мы здесь, — коротко сказал Чан. — Мы готовы. Что делать? — К мельнице, — ответил Минхо. — Всех, кого можем — к мельнице. Там лес рядом. Там можно укрыться. Дом Чан Бина. Йеджи встретила их на пороге с ружьём в руках — старым, охотничьим, которое осталось от отца. Её лицо было суровым, но когда она увидела друзей, в глазах мелькнуло облегчение. — Слава богу. Я уж думала, придётся отбиваться одной. — Нуна, не надо отбиваться, — торопливо сказал Чан Бин, появляясь из-за её спины с рюкзаком. — Нам надо уходить. Их слишком много. — Я знаю. Я просто... — она замолчала и сжала ружьё крепче. — Просто на всякий случай. Дом Джисона. Там было тихо — слишком тихо. Дверь болталась на одной петле, внутри темнота. У Минхо упало сердце, но тут из темноты выскочил запыхавшийся Джисон, таща за руку своего деда — седого, сгорбленного старика, который едва поспевал за ним. — Мы здесь! Мы здесь! — закричал Джисон, и в его голосе слышались слёзы. — Мама уже убежала с соседями, а дедушка не мог идти быстро, мы задержались... — Ничего, — сказал Чан, подхватывая старика под руку. — Теперь вместе. Держитесь все вместе. Дом Сынмина. Сынмин стоял у калитки и ждал. Его лицо было бледным, но спокойным — только желваки ходили на скулах. Рядом стоял его дед, опираясь на палку. — Долго вы, — сказал Сынмин, и в его голосе не было ни капли обычного сарказма. Только усталость. Только боль. Они бежали через деревню — толпа обезумевших от страха людей, старики, женщины, дети. Кто-то нёс на руках младенцев. Кто-то тащил узлы, которые потом бросал, потому что не хватало сил. Собаки выли и лаяли, но их никто не слушал. И вдруг — крик. Детский, пронзительный, полный ужаса. Он раздавался откуда-то сбоку, из-за горящего сарая. — Там ребёнок! — закричал Хёнджин. — Я слышу! — отозвался Чан, оглядываясь. Но быстрее всех оказался Феликс. Он вырвался из толпы и метнулся в темноту, к сараю. Минхо закричал ему вслед что-то, но он не слышал. Или не хотел слышать. За сараем, в грязи, сидела женщина. Вернее, то, что от неё осталось. А рядом стояла девочка лет пяти, с растрёпанными косичками и лицом, перепачканным сажей и слезами, и кричала, кричала, кричала, глядя на тело матери. Феликс на мгновение замер. Перед его глазами пронеслось что-то — какая-то картинка из прошлого, которую он давно похоронил. Но он отбросил её усилием воли и бросился к девочке. — Тише, тише, — он схватил её на руки, прижимая к себе. — Не смотри. Не смотри туда. Мы уходим. Мы уходим отсюда. Девочка вцепилась в него мёртвой хваткой, уткнулась лицом в плечо и затихла, только всхлипывала. — Феликс! — Минхо уже бежал к нему. — Ты с ума сошёл?! Там немцы! Уже на соседней улице! — Я не мог её оставить, — ответил Феликс, и его голос дрожал. — Не мог. — Дай сюда, — вдруг сказала Йеджи, появляясь рядом. Она была бледна, но её руки не дрожали. — Дай ребёнка мне. У тебя самого сил едва хватает. Иди. Я понесу. Феликс хотел возразить, но Йеджи уже взяла девочку из его рук — бережно, но уверенно. — Ты спас её, — сказала она. — Теперь дай мне помочь. Бежим. И они побежали — в лес, к мельнице, к единственному возможному спасению. Лес встретил их темнотой и относительной тишиной. Здесь не было огня и криков — только далёкое эхо выстрелов, доносящееся из деревни, и шум ветра в кронах сосен. Беженцы рассредоточились по лесу — кто-то прятался в оврагах, кто-то забирался на деревья, кто-то просто бежал, не разбирая дороги, подальше от ужаса. Восемь друзей держались вместе. Они нашли глубокую канаву — старый, заросший травой окоп, оставшийся, возможно, ещё с прошлой войны, а может, вырытый кем-то совсем недавно. Он был неглубоким, но достаточно широким, чтобы укрыть их всех. Они скатились в него один за другим, тяжело дыша, прижимаясь к холодной земле. — Всем тихо, — прошептал Чан. — Ни звука. Чонин, слышишь? Ни звука. Чонин, который всё ещё всхлипывал, зажал себе рот обеими руками. Его глаза были полны ужаса, но он кивнул. Хёнджин обнял его и прижал к себе, укачивая, как маленького. А потом он повернулся к Феликсу. Тот сидел, вжавшись спиной в земляную стену, и его лицо в неверном лунном свете казалось высеченным из камня. Хёнджин протянул руку и притянул его к себе. Феликс не сопротивлялся — он прижался к Хёнджину, и тот почувствовал, как его бьёт крупная дрожь, как колотится его сердце, как он сжимает зубы, чтобы не закричать. — Тише, — прошептал Хёнджин, гладя его по голове, по длинным светлым волосам. — Тише, Ликс. Я здесь. Мы все здесь. Я закрою тебе глаза. Не смотри. Просто не смотри. И он накрыл глаза Феликса ладонью — мягко, но плотно, отгораживая его от мира, от огня, от смерти. Минхо сидел рядом, прижимая к себе Джисона и Сынмина. Чан обнимал Чонина и Чан Бина. Йеджи держала на руках спасённую девочку, которая уже не плакала, а только тихо, прерывисто дышала, прижавшись к её груди. Они все сбились в один тесный, дрожащий комок — восемь друзей, одна сестра, один чужой ребёнок. А в деревне всё ещё стреляли. И кричали. И горели дома. — Они нас найдут, — прошептал Сынмин. — Здесь неглубоко. Если пройдут близко — увидят. — Не увидят, — ответил Чан. — Трава высокая. И темно. — А если... — Тихо. И все замолчали. Только ветер шумел в ветвях, да сердца колотились так громко, что, казалось, их можно было услышать за версту. Внезапно — шум. Шаги. Совсем близко. Хруст веток под чьими-то сапогами. И детский плач. — Это та девочка, — прошептала Йеджи. — Я не могу заставить её замолчать. — Дай сюда, — Феликс вдруг выпрямился. Его голос звучал глухо, но спокойно. — Дай её мне. Йеджи колебалась лишь мгновение, потом передала девочку в его худые, но на удивление крепкие руки. Феликс прижал её к себе и начал тихо-тихо напевать. Ту самую колыбельную. На английском. Мелодия лилась, как вода, мягкая и убаюкивающая. Девочка затихла. Но шаги приближались. И голоса — чужие, гортанные, резкие. Немецкая речь. — Они идут сюда, — одними губами произнёс Минхо. А потом произошло сразу несколько вещей. Раздался треск — кто-то из беженцев, прятавшихся неподалёку, не выдержал и бросился бежать, ломая кусты. Немецкие голоса стали громче, возбуждённее. Луч фонарика прорезал темноту. И в этот момент в канаву, скатившись по земляному склону, упала ещё одна фигура. Девушка. Молодая. С младенцем на руках, завёрнутым в одеяло. — Помогите, — прохрипела она. — Пожалуйста... Луч фонарика ударил прямо в канаву. — Hier! Hier sind sie! (Здесь! Они здесь!) — заорал немецкий солдат. Феликс двигался быстрее мысли. Он сунул девочку в руки оцепеневшего Джисона и одним слитным, змеиным движением выскользнул из канавы. Минхо закричал, попытался схватить его за руку, но опоздал. То, что произошло дальше, было похоже на танец. Страшный, смертельный танец, которому невозможно научиться в обычной жизни. Феликс — худой, слабый Феликс, которого они все считали хрупким ангелом — оказался рядом с солдатом прежде, чем тот успел вскинуть винтовку. Резкий удар ногой в колено — и солдат рухнул с воплем. Второй удар — локтем в горло. Хруст. Солдат захрипел и затих. — Ликс! — закричал Хёнджин, высовываясь из канавы. Но из темноты уже выступил второй солдат. И третий. Феликс развернулся, чтобы встретить их, но он был слишком слаб. Слишком истощён. Слишком мал. Приклад винтовки обрушился ему на голову — страшный, глухой удар, от которого у всех, кто это видел, кровь застыла в жилах. Феликс упал, не издав ни звука. Его светлые волосы разметались по земле. По виску потекла тёмная струйка. — Нет!!! — вопль Минхо разорвал ночь. Он рванулся из канавы, не думая о последствиях. Он хотел добраться до брата, до своего Ликса, который лежал там, на земле, такой маленький и неподвижный. Но его перехватили. Грубые руки скрутили его, повалили лицом в грязь. Он бился, кричал, вырывался, но их было слишком много. Остальных тоже выволокли из канавы. Крики, плач, удары прикладами. Кого-то — кажется, Сынмина — ударили по лицу, и он упал на колени, сплёвывая кровь. Чан пытался закрыть собой Чонина и получил удар в живот. Джисон кричал что-то, захлёбываясь слезами. Йеджи прижимала к себе обоих детей, и её глаза горели такой ненавистью, что солдаты, кажется, на мгновение опешили. — Не стрелять! — раздался чей-то властный голос на немецком. — Этих — в грузовик. Живыми. Они пойдут в лагерь. Их связали. Грубо, больно, перетягивая запястья верёвками так, что пальцы немели. Феликса, всё ещё бессознательного, подняли за шкирку и швырнули в кузов грузовика, как мешок с мукой. Минхо, который шёл следом, рванулся к нему, но его ударили прикладом между лопаток, и он рухнул на колени рядом с братом. — Феликс, — прохрипел он, склоняясь над его лицом. — Феликс, пожалуйста. Открой глаза. Пожалуйста, умоляю тебя... — Он жив, — раздался голос Чана, который тоже был в кузове, тоже связанный, но всё ещё пытался сохранять остатки самообладания. — Я вижу, он дышит. Просто без сознания. Минхо, слышишь? Он жив. Минхо не ответил. Он лёг рядом с Феликсом, прижавшись к его холодному, неподвижному телу, и закрыл глаза. Слёзы текли по его грязным щекам, но он не замечал их. Грузовик взревел мотором и тронулся с места. Через щели в бортах было видно, как догорает их деревня — их дом, их прошлое, их детство. Всё, что у них было. А далеко-далеко на востоке, там, где ещё не было войны, занимался рассвет. Но здесь, в этом грузовике, везущем их навстречу неизвестности, всё ещё было темно.