Там, где зацветает вереск.

Глава 5. Вера В кузове грузовика было темно, холодно и страшно. Машину трясло на ухабах лесной дороги — видимо, немцы решили не возвращаться через горящую деревню, а поехали в объезд, по старому просёлку, который вёл куда-то на запад, в сторону линии фронта. Восемь друзей, Йеджи с двумя детьми на руках и ещё несколько человек из деревни — женщина с младенцем, которую Феликс не успел спасти, старик с окровавленной головой, молодая пара — все они сидели на жёстком металлическом полу, прижавшись друг к другу, связанные, оглушённые, потерянные. Минхо не отходил от Феликса. Он сидел, привалившись спиной к борту грузовика, и держал голову брата у себя на коленях. Светлые волосы Феликса слиплись от крови — удар прикладом рассёк кожу на виске, и кровь всё ещё сочилась, хотя уже не так сильно. Лицо его было бледным, почти белым, губы посинели, дыхание — слабое, прерывистое, но оно было. — Он жив, — в который раз прошептал Минхо, не то убеждая себя, не то обращаясь к кому-то невидимому. — Он жив. Он дышит. Пожалуйста, пусть он дышит. — Дай мне посмотреть, — раздался голос Чана. Он, хоть и был связан, умудрился подползти ближе. Его лицо было разбито — из рассечённой губы сочилась кровь, под глазом наливался синяк — но взгляд оставался сосредоточенным, цепким. — У меня руки связаны спереди, я могу пощупать пульс. Подвинься. Минхо нехотя подвинулся, всё ещё придерживая голову Феликса. Чан наклонился, прижал два пальца к шее мальчика — туда, где под тонкой кожей должна была биться жилка. — Пульс есть, — сказал он через несколько секунд. — Слабый, но есть. Голова разбита, но, кажется, череп цел. Если бы проломили — он бы уже... — Чан осёкся, не договорив. — В общем, он просто без сознания. Сотрясение, наверное. Ему нужен покой. И холод на рану. — Где я ему возьму холод? — с горечью спросил Минхо. — Мы в грузовике, нас везут неизвестно куда, и у нас нет ничего. Вообще ничего. — Тогда просто держи его, — тихо сказал Чан. — Держи и разговаривай с ним. Говорят, люди в бессознательном состоянии слышат. Может быть, это поможет ему вернуться. Минхо ничего не ответил. Он склонился ниже, прижался губами ко лбу Феликса — туда, где не было крови — и начал говорить. Тихо, монотонно, без остановки. — Ты справишься, Ликс. Ты сильный. Ты уже столько пережил, ты не можешь вот так сдаться. Помнишь, ты рассказывал, как в Австралии упал с дерева и сломал руку? Ты сказал, что было больно, но ты не плакал. Ты никогда не плачешь. Ты храбрый. Самый храбрый из всех, кого я знаю. Ты только вернись, слышишь? Вернись ко мне. Я тебя никому не отдам. Я обещал. Я всегда держу обещания. Остальные молчали. Джисон сидел, привалившись к плечу Сынмина, и его лицо, обычно такое живое и весёлое, сейчас было пустым, словно кто-то выключил свет в его глазах. Сынмин не отталкивал его — наоборот, он сам чуть подвинулся, чтобы Джисону было удобнее. Его собственная губа была разбита, на скуле красовалась ссадина, но он, казалось, не замечал боли. Чонин тихо плакал, уткнувшись лицом в колени. Чан Бин сидел рядом с ним и молча гладил его по спине — больше он ничего не мог сделать со связанными руками. Йеджи прижимала к себе двух детей — спасённую девочку, имени которой никто не знал, и младенца, чья мать сейчас лежала без сознания в другом конце кузова. Девочка уже не плакала, а только смотрела перед собой огромными, пустыми глазами — так смотрят дети, которые увидели слишком много для своего возраста. Хёнджин сидел отдельно, привалившись спиной к борту. Он смотрел на Минхо и Феликса, и внутри у него всё кипело. Бессильная ярость, страх, боль — всё смешалось в один тугой комок, который давил на горло и не давал дышать. Он, Хван Хёнджин, которого мать называла солнышком, который всегда умел утешить, подбодрить, найти нужные слова, — сейчас он не мог найти слов. Он мог только смотреть, как его друг держит на коленях своего брата, и молиться про себя всем богам, в которых не верил. — Куда нас везут? — спросил кто-то из деревенских. Кажется, та самая молодая пара, которая попала в облаву вместе с ними. Девушка, совсем ещё юная, с растрёпанной косой, смотрела на Чана с надеждой, словно он мог знать ответ. — Не знаю, — честно ответил Чан. — Но, судя по направлению, на запад. Там у них лагеря. Для военнопленных. И для... гражданских. — Концлагеря, — глухо сказал Сынмин, и это слово упало в тишину кузова, как камень в воду. — Их называют концлагерями. Я слышал. Там люди... умирают. — Мы не умрём, — резко сказал Чан, и в его голосе зазвенела сталь. — Никто из нас не умрёт. Мы выживем. Все вместе. Поняли? Мы будем держаться вместе, и мы выживем. Никто не ответил. Но что-то в этих словах — может быть, сама непоколебимая уверенность, с которой они были сказаны, — заставило людей чуть-чуть расправиить плечи. Даже Джисон поднял голову. — Чан-хён прав, — тихо сказал Хёнджин, и его голос, хоть и дрожал, но звучал твёрдо. — Мы семья. Мы держимся вместе. Всегда. — Всегда, — эхом повторил Чан Бин. — И когда выберемся, я нажарю целую гору картошки. С луком. И с маслом. И мы все наедимся до отвала. — И арбуз купим, — подхватил Джисон, и его губы дрогнули в слабом подобии улыбки. — Феликс выберет. Он умеет слушать, как они поют. При имени Феликса Минхо вздрогнул и ещё крепче прижал брата к себе. — Он выберет, — прошептал он. — Обязательно выберет. А грузовик всё ехал и ехал, увозя их всё дальше от дома. Где-то позади догорала их деревня. Где-то впереди ждала неизвестность — страшная, тёмная, полная боли и унижений. Но пока они были вместе — восемь мальчишек, одна девушка и двое чужих детей, — у них оставался шанс. Маленький, хрупкий, как первый лёд. Но шанс. --- Дорога заняла почти сутки. Грузовик останавливался несколько раз — немцы заправлялись, перекусывали, проверяли кузов. Один раз они бросили пленникам флягу с водой — одну на всех. Чан распределил воду поровну, следя, чтобы каждому досталось хотя бы по глотку. Феликсу, который всё ещё был без сознания, Минхо смачивал губы, но тот не пил — вода просто стекала по подбородку. — Почему он не приходит в себя? — спросил Хёнджин, подползая ближе. — Уже столько времени прошло. — Я не знаю, — ответил Минхо, и в его голосе слышалось такое отчаяние, что у Хёнджина сжалось сердце. — Может быть, удар был сильнее, чем мы думали. Может быть... — он осёкся. — Не смей, — резко сказал Хёнджин. — Не смей думать о плохом. Он сильный. Ты сам сказал. Он выкарабкается. — Откуда ты знаешь? — Потому что я верю в это, — ответил Хёнджин. — И ты верь. Пожалуйста. Минхо посмотрел на него долгим взглядом, потом медленно кивнул. — Я верю, — сказал он. — Я верю. К вечеру следующего дня грузовик остановился окончательно. Послышались крики, лязг железа, собачий лай. Задний борт открыли, и в кузов ударил яркий свет прожекторов — такой резкий после многочасовой темноты, что все зажмурились. — Raus! Raus! Schnell! (На выход! Быстро!) — заорал солдат, размахивая автоматом. Их выгружали, как скот: грубо, с тычками и пинками. Тех, кто не мог идти сам — раненого старика, женщину с младенцем, — выволакивали силой. Феликса Минхо нёс на руках, шатаясь от усталости, но не позволяя никому помочь. Чан хотел взять брата у него, но Минхо только мотнул головой: — Я сам. Я должен. Они оказались в огромном, ярко освещённом пространстве, окружённом рядами колючей проволоки. Повсюду — серые деревянные бараки, вышки с пулемётами, фигуры солдат с собаками. Воздух пах гарью, хлоркой и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, от чего к горлу подступала дурнота. Это был концлагерь. — Господи, — прошептала Йеджи, прижимая к себе детей. — Господи, куда мы попали... Их построили в шеренгу — мужчин отдельно, женщин отдельно. Йеджи попыталась протестовать, когда у неё хотели забрать детей, но Чан успел шепнуть ей: «Не спорь. Пока не спорь. Мы найдём способ быть рядом». Детей — и спасённую девочку, и младенца — унесли куда-то в другой барак, и Йеджи зарыдала в голос, но её уже толкали вперёд. Потом была «обработка». Их заставили раздеться догола, облили ледяной водой из шланга, обрили головы — всех, кроме Феликса, который всё ещё был без сознания. Когда солдат потянулся к его волосам с машинкой, Минхо вдруг шагнул вперёд и заслонил брата собой. — Не трогайте его! — его голос дрожал, но в нём звенела ярость. — Не смейте! — Минхо, не надо, — попытался остановить его Чан. Но солдат уже замахнулся. Удар пришёлся Минхо в челюсть — он упал, сплёвывая кровь. Феликс выскользнул из его рук и безжизненно растянулся на бетонном полу. Солдат наклонился, схватил его за волосы, поднял голову... и остановился. — Verdammt (Проклятье), — пробормотал он, глядя на бледное, почти прозрачное лицо мальчика. — Der ist ja fast tot (Да он почти мёртв). Он бросил Феликса обратно и, видимо, потеряв интерес к тому, кто и так одной ногой в могиле, перешёл к следующему. Так Феликс сохранил свои длинные волосы. Единственный из всех. Им выдали полосатые робы — грубые, колючие, пахнущие карболкой. Выбили номера на левом запястье. Хёнджин, когда раскалённая игла коснулась его кожи, закусил губу до крови, но не издал ни звука. Джисон плакал. Чонин кричал, и Чан, стоя в очереди позади него, бессильно сжимал кулаки. Сынмин молчал, только побелел как полотно. Феликсу номер выбили, пока он был без сознания. Он так и не проснулся. Их распределили по баракам. Женщин и мужчин разделили — Йеджи увели в другой конец лагеря, и Чан Бин, глядя ей вслед, чувствовал, как сердце разрывается на части. Детей они больше не видели — видимо, их поместили отдельно, или... об этом старались не думать. Барак, в который попали семеро друзей, был длинным, низким строением с трёхъярусными нарами. Пахло гнилой соломой, потом и болезнью. На нарах лежали люди — живые скелеты, обтянутые кожей, с пустыми, безучастными глазами. Некоторые даже не повернули головы, когда новоприбывшие вошли. Другие посмотрели — и в их взглядах читалась жуткая смесь жалости и злорадства. «Свежее мясо», — прошептал кто-то на верхних нарах и засмеялся сухим, лающим смехом. Минхо уложил Феликса на свободное место — нижний ярус, у самой стены, где было чуть теплее. Чан раздобыл у одного из старожилов тряпку, смочил её в луже за бараком и приложил к разбитой голове Феликса. Других лекарств не было. — Теперь ждать, — сказал Чан, садясь рядом. — Только ждать. — Чего? — спросил Джисон. — Когда он очнётся. Они ждали всю ночь и весь следующий день. Их не выводили на работу — карантин для новоприбывших. Еды не давали. Воды — одну кружку на десять человек. Холод пробирал до костей, несмотря на то, что на дворе стоял август — ночи здесь были ледяными. И вот, на исходе второго дня, когда Минхо уже начал терять надежду, Феликс открыл глаза. Это произошло тихо, без резких движений. Просто в какой-то момент его ресницы дрогнули, и мутный, расфокусированный взгляд скользнул по серому потолку барака. — Ликс! — Минхо, который дремал, сидя рядом, мгновенно встрепенулся. — Ликс, ты меня слышишь?! Феликс медленно, очень медленно повернул голову. Его глаза — всё ещё прекрасные, янтарные, хоть и затуманенные болью — остановились на лице Минхо. Губы шевельнулись. — Хён, — прошелестел он. — Я опять... во сне? Минхо всхлипнул. Он не плакал — он не умел плакать прилюдно — но сейчас из его горла вырвался странный, сдавленный звук, похожий на смех и рыдание одновременно. — Нет, — сказал он, наклоняясь и целуя Феликса в лоб, в переносицу, в щёки. — Нет, Ликс, это не сон. Ты жив. Ты жив, слышишь? Мы все живы. Мы рядом. Феликс моргнул. Его взгляд медленно обвёл пространство — серые нары, тусклую лампочку под потолком, лица друзей, которые уже проснулись и теперь склонились над ним. — Где... где мы? — спросил он. И никто не хотел отвечать. Потому что правда была страшнее любого сна.