Там, где зацветает вереск.

Глава 6. Стальные номера Первые дни в лагере слились в один бесконечный, серый, пропитанный болью и страхом поток. Время здесь текло иначе — оно измерялось не часами и минутами, а перекличками, раздачами баланды, ударами дубинок и смертями. Смертей было много. Каждое утро из бараков выносили окоченевшие тела — те, кто не пережил ночь, кто сдался холоду, голоду или болезни. Их складывали штабелями у ворот, как дрова, и увозили куда-то на телегах. Никто не спрашивал куда. Никто не хотел знать. Феликс приходил в себя медленно, рывками, словно выныривая из глубокой чёрной воды. Голова болела невыносимо — тупая, пульсирующая боль в виске, которая то отступала, то накатывала с новой силой. Но он был жив. И он был в сознании. И это уже было чудом. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Минхо в то утро, когда Феликс впервые смог самостоятельно сесть на нарах. — Как будто меня переехала та телега с арбузами, — слабо улыбнулся Феликс. Минхо фыркнул, но в его глазах промелькнуло облегчение. Шутит — значит, идёт на поправку. Они сидели в углу барака, на нижних нарах, которые по молчаливому уговору стали их общим местом. Здесь было холоднее всего — от земляного пола тянуло сыростью, — но зато здесь они могли быть вместе. Восемь друзей, прижавшихся друг к другу, как щенки в мороз. Днём их разлучали — отправляли на разные работы, — но по вечерам они собирались здесь и держались друг за друга. Это была их единственная защита. Их единственное оружие. — Держи, — Чан протянул Феликсу кусок серого, липкого хлеба. — Это твоя пайка. Я сохранил. — Ты что, не ел? — Феликс удивлённо посмотрел на старшего. — Чан-хён, тебе самому нужно... — Я поел, — соврал Чан. — Ешь давай. Тебе нужно восстанавливаться. Феликс хотел возразить, но Минхо взял хлеб из рук Чана и буквально вложил его в ладонь брата. — Ешь, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Ты два дня был без сознания. Ты почти ничего не ел с тех пор, как мы сюда попали. Если ты не будешь есть, ты не поправишься. А если ты не поправишься... Он не договорил. Но все поняли. Феликс медленно откусил от хлеба. Тот был жёстким, кисловатым, с примесью чего-то, похожего на опилки. Но это была еда. И он заставил себя проглотить её. — Где Йеджи? — вдруг спросил он, оглядываясь. — И те дети... девочка и младенец. Где они? Повисла тяжёлая пауза. Чан Бин отвернулся, делая вид, что поправляет солому на нарах. Джисон опустил голову. Сынмин сжал зубы так, что желваки заходили на скулах. — Йеджи в женском бараке, — наконец ответил Чан. — Мы видели её один раз, на перекличке. Она жива. Держится. А дети... — он запнулся. — Детей мы не видели. Говорят, для детей есть отдельный барак. Но точно никто не знает. — Я узнаю, — вдруг сказал Феликс, и в его голосе прозвучала та самая стальная нотка, которую Минхо уже слышал раньше. — Я должен узнать. Я должен убедиться, что с ними всё в порядке. — Как? — спросил Сынмин. — Ты не можешь просто пойти и спросить. Здесь другие правила, Ликс. Здесь за вопросы бьют. Или убивают. — Я знаю, — ответил Феликс. — Но я всё равно узнаю. Он не сказал, как именно собирается это сделать. Но Минхо заметил, как изменилось выражение его лица — стало жёстче, сосредоточеннее. Так выглядит человек, который что-то задумал. Возможность представилась на следующий день. Их вывели на работы — разбирать завалы после недавней бомбёжки на железнодорожной станции неподалёку от лагеря. Работа была тяжёлой, изнурительной: таскать камни, рельсы, обломки шпал под палящим солнцем, под окрики охранников, под дулами автоматов. Но Феликс работал молча, не жалуясь, хотя после каждого поднятого камня перед глазами плыли чёрные круги, а голова начинала кружиться. И вдруг он услышал немецкую речь. Не ту, обычную — грубую, отрывистую, полную ругательств, — а другую. Спокойную, размеренную. Два офицера стояли чуть поодаль и обсуждали что-то, развернув карту. — ...лагерь переполнен, — говорил один, высокий, с тонкими усиками. — Комендант приказал провести селекцию в четвёртом и пятом бараках. Нетрудоспособных — в газовую камеру. Завтра. — Дети тоже? — спросил второй, помоложе. — Дети в первую очередь. Они бесполезны для работы. Только занимают место и едят паёк. Феликс, который поднимал очередной камень, замер. Его сердце пропустило удар, потом забилось с утроенной силой. Он не обернулся, не подал виду, но каждое слово врезалось в его сознание, как раскалённое клеймо. «Дети в первую очередь». «Газовая камера». «Завтра». Он медленно опустил камень и, шатаясь, отошёл в сторону, делая вид, что ему стало плохо. Охранник что-то рявкнул на него, но не ударил — видимо, решил, что этот худой, едва стоящий на ногах мальчишка действительно сейчас свалится, а терять рабочую силу, даже такую хлипкую, было невыгодно. — Что с тобой? — прошептал Хёнджин, оказавшийся рядом. — Потом, — так же тихо ответил Феликс. — Вечером. В бараке. Я расскажу всё вечером. И он рассказал. Когда они собрались на своих нарах, прижавшись друг к другу, чтобы никто не подслушал, Феликс передал всё, что услышал. Тихо, спокойно, словно зачитывал сводку погоды. Только пальцы его, вцепившиеся в край нар, побелели от напряжения. — Завтра, — повторил Чан, когда Феликс закончил. — Завтра они собираются убить всех нетрудоспособных. И детей. — Мы должны что-то сделать, — Джисон вскинулся, и его глаза лихорадочно заблестели. — Мы не можем просто сидеть и ждать! — А что мы можем сделать? — горько спросил Сынмин. — Мы в лагере. Мы безоружны. Мы слабы. Против нас — солдаты с автоматами и собаками. — Но там дети, — тихо сказал Чонин. — Там та девочка, которую спас Феликс. И младенец. И другие. — Я знаю, что мы можем сделать, — вдруг сказал Феликс. Все посмотрели на него. Он сидел, скрестив ноги, и его лицо в тусклом свете лампочки казалось вырезанным из слоновой кости. Длинные волосы, которые он перевязал обрывком бечёвки, падали на плечи. — Я слышал, о чём говорили офицеры, — продолжил он. — Они сказали, что селекция будет в четвёртом и пятом бараках. Но не во всех. В других бараках пока трогать не будут. Если мы сможем предупредить людей... если мы сможем спрятать самых слабых, самых больных... может быть, они выживут. Может быть, их не найдут. — Спрятать? — переспросил Чан Бин. — Где? Здесь негде прятаться! — Есть, — сказал Феликс. — Я видел. На станции, где мы работали. Там есть старое бомбоубежище, полузасыпанное. Если оттащить доски, можно сделать тайник. И в бараках тоже можно. Под нарами, если вырыть яму. Если застелить соломой, никто не заметит. — Но это безумие, — прошептал Сынмин. — Если нас поймают... — Если нас поймают, мы умрём, — спокойно ответил Феликс. — Но если мы ничего не сделаем, умрут дети. И старики. И больные. Умрут завтра. Повисла тишина. Тяжёлая, вязкая, полная невысказанных страхов. — Я согласен, — вдруг сказал Чан. — Я помогу. — Я тоже, — кивнул Хёнджин. — Я с вами, — подал голос Джисон. — И я, — сказал Чан Бин. — Я не отпущу Чонина одного, — сказал Сынмин. — Так что, видимо, я тоже. — Тогда решено, — Минхо обвёл всех взглядом. — Мы сделаем это. Но действовать нужно осторожно. Если хоть один человек проболтается — конец всем. — Я могу поговорить с людьми, — сказал Феликс. — Я знаю немецкий. Я могу слушать, что говорят охранники. И могу объяснить людям, что делать. — Откуда ты знаешь немецкий? — спросил Джисон, и в его голосе прозвучало искреннее удивление. Феликс на мгновение замолчал. Потом ответил, не глядя ни на кого: — Выучил. Там, где я был раньше. Пригодилось. И снова никто не стал расспрашивать. Потому что все уже понимали: у Феликса есть прошлое, о котором он не говорит. И это прошлое, судя по всему, научило его вещам, которым не учат в школе. Ночь перед селекцией была самой длинной в их жизни. Они почти не спали. Разделились на группы — Чан и Чан Бин отправились в соседние бараки предупреждать людей, Сынмин и Джисон рыли ямы под нарами, Минхо и Хёнджин собирали солому, чтобы замаскировать укрытия. Чонин сидел с Феликсом — тот всё ещё был слишком слаб для физической работы, но его голова работала чётко, как часы. — Ты боишься? — спросил Чонин, глядя на Феликса своими огромными, чистыми глазами. — Боюсь, — ответил Феликс. — Но я уже давно боюсь. И привык. — Как можно привыкнуть к страху? Феликс задумался. Потом сказал: — Не привыкнуть. Скорее... научиться жить с ним. Не давать ему управлять собой. Понимаешь? Чонин кивнул, хотя было видно, что он не до конца понимает. Он был ещё слишком мал для такой мудрости. Утром их выстроили на перекличку. Всех — и мужчин, и женщин, и детей. Дети действительно оказались в отдельном бараке, и теперь они стояли отдельной шеренгой — маленькие, перепуганные, в таких же полосатых робах, как у взрослых. Среди них была та самая девочка с косичками, которую Феликс вытащил из-под огня. Она стояла, прижимая к себе тряпичную куклу — неизвестно, где она её взяла, — и смотрела прямо перед собой пустыми, ничего не выражающими глазами. Феликс встретился с ней взглядом. На мгновение. И чуть заметно кивнул. «Держись», — говорил этот кивок. «Я здесь. Мы здесь». Комендант — толстый, краснолицый человек в чёрной форме — вышел перед строем и начал говорить. Феликс переводил для друзей, едва шевеля губами: — Говорит, что лагерь переполнен. Что слабые и больные — обуза. Что они отправят их... на лечение. В другое место. Врёт. Началась селекция. Офицеры шли вдоль строя, выдёргивая людей. Стариков, больных, тех, кто едва стоял на ногах. Их оттаскивали в сторону, в отдельную группу, которая росла с каждой минутой. Крики, плач, мольбы — всё смешалось в один страшный, душераздирающий гул. Когда офицер подошёл к детскому строю, сердце Феликса замерло. Девочка с косичками стояла в первом ряду. Офицер скользнул по ней взглядом, уже поднял руку, чтобы указать на неё... И тут с другого конца плаца раздался крик: — Пожар! Пожар в четвёртом бараке! Это был голос Чана. Он кричал во всё горло, и его лицо было перекошено ужасом — вполне натуральным, потому что он действительно боялся. Но не пожара. А того, что их план не сработает. Поднялась суматоха. Охранники заметались, офицеры отвлеклись. Комендант заорал что-то, размахивая руками. Дым, поваливший из четвёртого барака — это Джисон и Сынмин подожгли кучу старой соломы за углом, — добавил хаоса. И в этой суматохе те, кого предупредили заранее, начали исчезать. Прятаться в ямах под нарами, в бомбоубежище на станции, в любых щелях, которые удалось найти. Детей хватали за руки и уводили в укрытия. Кто-то из женщин — в том числе Йеджи, которая всё это время была на связи через Чан Бина — уводил малышей. Когда пожар потушили и порядок восстановили, селекция продолжилась. Но в строю уже не было почти трёх десятков человек. Тех, кого искали офицеры, нигде не нашли. Обыскивали бараки, но ямы были замаскированы слишком хорошо. Обыскивали станцию, но бомбоубежище, заваленное досками, выглядело как бесформенная груда мусора. Комендант был в ярости. Он орал, брызгал слюной, бил охранников. Но найти никого не смог. Вечером, когда заключённых загнали обратно в бараки, семеро друзей снова собрались вместе. Они были измотаны до предела, но в их глазах горел странный, лихорадочный огонь. Огонь победы. Маленькой, незаметной, но всё-таки победы. — Мы сделали это, — прошептал Джисон. — Мы правда сделали это. — Тихо, — оборвал его Сынмин. — Ещё не время радоваться. Теперь главное — чтобы их не нашли в ближайшие дни. — Их не найдут, — сказал Феликс. — Я позабочусь об этом. — Как? Но Феликс не ответил. Он сидел, привалившись к плечу Минхо, и смотрел в одну точку. Его лицо было спокойным, почти безмятежным. Но Минхо, который знал его лучше всех, чувствовал — внутри брата бушует буря. Ночью, когда все заснули, Феликс долго лежал без сна, глядя в тёмный потолок. Его рука машинально гладила длинные волосы, перебирая пряди, словно чётки. Он думал о том, что сказал комендант. «Слабые и больные — обуза». «Дети в первую очередь». «Газовая камера». И он думал о том, что завтра будет новый день. И послезавтра. И ещё много-много дней. И в каждый из этих дней им придётся бороться. За себя. За друзей. За тех, кто слабее. — Я справлюсь, — прошептал он в темноту. — Я должен. И где-то глубоко внутри, в том месте, где жила его боль и его память, что-то отозвалось. Словно мама, которой больше не было, всё ещё смотрела на него с небес и заплетала его волосы своими невидимыми руками.