Там, где зацветает вереск.

Глава 7. Хлебные крошки и стальное братство Время в лагере текло по своим, изуродованным законам. Дни сливались в недели, недели — в месяцы. Август сменился сентябрём, сентябрь — октябрём, а с октябрём пришли холода. Сначала робкие — утренние заморозки, иней на колючей проволоке, пар изо рта на перекличках. Потом всё более настойчивые — ледяной ветер, пробирающий до костей сквозь тонкую ткань полосатых роб, снег, который засыпа́л бараки, но не делал их теплее. Заключённые мёрзли, болели, умирали. Смертность росла с каждым днём. Но восемь друзей держались. Они выживали — не благодаря, а вопреки. У них не было тёплой одежды, не было нормальной еды, не было лекарств. Но у них было то, чего не было у многих других: они были вместе. И это «вместе» значило больше, чем хлеб, больше, чем тепло, больше, чем сама жизнь. Они выработали свои правила выживания. Правило первое: всегда делиться. Если кому-то удавалось раздобыть лишний кусок хлеба или картофелину, он не съедал её сам, а делил на девять частей — восемь для мальчиков, одну для Йеджи, с которой они по-прежнему умудрялись поддерживать связь через переброски записок. Правило второе: держаться вместе. Никто не ходил по лагерю в одиночку — только парами или группами. Одиночек здесь ломали быстро. Правило третье: не терять надежду. Это было самым трудным. Феликс стал их тайным оружием. Его знание немецкого, которое поначалу было просто любопытной деталью, теперь превратилось в инструмент выживания. Он слушал разговоры охранников и офицеров, запоминал, анализировал, передавал друзьям. Благодаря ему они знали, когда будет внезапная проверка, когда — облава, когда — селекция. Они успевали прятать слабых, менять расположение тайников, предупреждать других заключённых. — Откуда ты всё знаешь? — спросил однажды Сынмин, когда Феликс в очередной раз сообщил им о готовящемся обыске. — Слушаю, — коротко ответил Феликс. — Они думают, что никто не понимает их язык. Они говорят при заключённых всё, что угодно. Как будто нас здесь нет. Как будто мы — пустое место. Это их главная ошибка. — Ты как шпион, — сказал Джисон, и в его голосе прозвучало что-то похожее на восхищение. — Настоящий шпион. Как в книгах. — Я не шпион, — ответил Феликс, но уголки его губ дрогнули. — Просто я был... в одном месте. Там нужно было быстро учиться. Иначе не выжить. — Ты никогда не рассказываешь про это «одно место», — заметил Хёнджин. Феликс помолчал. Потом сказал: — Когда-нибудь расскажу. Когда всё это закончится. И Хёнджин понял: сейчас не время. Может быть, никогда не будет времени. Но он всё равно будет ждать. С наступлением холодов ситуация стала критической. Паёк урезали — теперь на десять человек выдавали буханку хлеба, которая раньше полагалась на восьмерых. Баланда стала ещё жиже, если это вообще было возможно. Люди умирали от истощения, от дизентерии, от тифа. Лагерный лазарет, который и лазаретом-то назвать было нельзя — просто отдельный барак, где больные лежали на голых нарах вперемешку с умирающими, — был переполнен. Феликс таял на глазах. Он и так был худым до прозрачности, а теперь его щёки ввалились, ключицы выпирали так, что, казалось, вот-вот прорвут кожу, запястья стали тонкими, как у ребёнка. Но он по-прежнему работал наравне со всеми, не жалуясь, не прося поблажек. И по-прежнему выполнял свою тайную работу — слушал, переводил, предупреждал. — Ты должен больше есть, — сказал Минхо однажды вечером, когда они сидели на своих нарах, прижавшись друг к другу в тщетной попытке согреться. — Ты тратишь больше сил, чем получаешь. — Я ем, — ответил Феликс. — Ты врёшь. Я видел, как ты отдал половину своего хлеба Чонину. — Чонин растёт. Ему нужно больше. — А тебе не нужно?! Феликс повернул голову и посмотрел на брата долгим, спокойным взглядом. — Минхо-хён, — сказал он тихо. — Я знаю свои силы. Я справлюсь. А Чонин — нет. Он маленький. Если он заболеет, он умрёт. Я этого не допущу. — А если ты заболеешь? Если ты умрёшь? Ты об этом подумал?! — Не умру, — ответил Феликс, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что Минхо на мгновение опешил. — Я уже не в первый раз... на грани. Я знаю, где мой предел. И я его ещё не достиг. Минхо хотел возразить, сказать что-то резкое, но слова застряли в горле. Он просто притянул Феликса к себе, крепко обнял и долго не отпускал. — Ты невозможный человек, — прошептал он в его волосы. — Ты знаешь это? — Знаю, — ответил Феликс, и Минхо почувствовал, что он улыбается. — Ты мне говоришь это каждый день. На следующий день произошло то, чего они боялись больше всего. Чан Бин заболел. Это началось незаметно — лёгкий кашель, небольшая температура. Он сам не придал этому значения: «Подумаешь, простуда. У всех простуда». Но к вечеру ему стало хуже. Кашель усилился, стал влажным, грудным. Его бил озноб, хотя лоб горел. Он лежал на нарах, закутавшись в свою жидкую робу, и не мог встать. — Это воспаление лёгких, — тихо сказал Чан, пощупав его лоб. — Или что-то похуже. Ему нужен врач. — Где мы возьмём врача? — горько спросил Сынмин. — В лазарете даже аспирина нет. Только койки, на которых умирают. — Я достану лекарство, — вдруг сказал Феликс. Все обернулись к нему. Он стоял, прислонившись к стене барака, и его лицо было бледным, но решительным. — Как? — спросил Минхо. — У охранников есть аптечка. В караульном помещении. Я видел, когда нас водили на работы. Там есть сульфаниламид. Немного, но есть. — Ты с ума сошёл! — воскликнул Хёнджин. — Ты хочешь пробраться в караулку?! Тебя же поймают! — Не поймают, — спокойно ответил Феликс. — Я знаю, когда меняется караул. Я знаю, где лежит аптечка. И я знаю, как открыть окно снаружи. — Это безумие, — повторил Хёнджин. — Это единственный способ, — ответил Феликс. — Если мы ничего не сделаем, Чан Бин умрёт. Ты этого хочешь? Хёнджин замолчал. Он перевёл взгляд на Чан Бина — тот лежал на нарах, тяжело дыша, и его лицо было серым, как здешний хлеб. Чан Бин, который всегда был самым весёлым, самым громким, который обещал нажарить целую гору картошки, когда они вернутся домой. Чан Бин, который был им всем как старший брат. Как опора. — Нет, — прошептал Хёнджин. — Не хочу. — Тогда не мешай мне. Той же ночью Феликс исчез. Он выскользнул из барака через незаметную щель в задней стене, которую они обнаружили ещё в первые дни и использовали для своих тайных вылазок. Минхо хотел пойти с ним, но Феликс отказался наотрез. — Ты слишком большой и шумный, — сказал он. — А я маленький. И тихий. — Это опасно. — Я знаю. Ждите меня. И он ушёл в темноту — маленькая, худая тень, растворившаяся среди бараков. Часы ожидания были самыми страшными в жизни Минхо. Он сидел у нар Чан Бина, слушая его хриплое дыхание, и молился. Не Богу — он не был уверен, что Бог существует в таком месте, — а просто молился. Чтобы Феликс вернулся. Чтобы Чан Бин выжил. Чтобы всё это когда-нибудь закончилось. Феликс вернулся через два часа. Он проскользнул обратно в щель, бесшумный, как призрак, и в его руках был маленький пакет из плотной бумаги. — Достал, — сказал он, и его голос дрожал от напряжения. — Здесь сульфаниламид. Немного, но должно хватить. — Ты ранен? — Минхо бросился к нему, ощупывая его лицо, плечи. — Нет. Меня не заметили. — Феликс слабо улыбнулся. — Я же говорил. Я тихий. Лекарство помогло. Чан Бину давали порошок, растворённый в воде, и через несколько дней жар начал спадать. Он всё ещё был слаб, всё ещё кашлял, но самое страшное миновало. Он выжил. — Ты спас меня, — сказал он Феликсу, когда смог говорить. — Ты рисковал жизнью ради меня. — Ты бы сделал то же самое, — ответил Феликс. — И делал. Каждый день. Когда отдавал мне свой хлеб. — Откуда ты знаешь? — Я всегда знал. Я просто не говорил. Чан Бин посмотрел на него долгим взглядом, и в его глазах блестели слёзы. — Я твой должник, Ликс. На всю жизнь. — Никаких долгов, — ответил Феликс, беря его за руку. — Мы семья. А семья не считает долги. После этого случая их связь стала ещё крепче. Они срослись друг с другом, как деревья, посаженные слишком близко, — корнями, ветвями, самой жизнью. Каждый вечер, после изнурительной работы, они собирались вместе на своих нарах и проводили то, что Хёнджин назвал «кружками надежды». — Нужно помнить, ради чего мы живём, — сказал он однажды. — Иначе можно сойти с ума. И они начали рассказывать. О доме. О прошлом. О будущем. Хёнджин рассказывал о своей матери — о том, как она пела по вечерам, как заплетала косы соседским девочкам, как пекла пироги с капустой, которые пахли на всю улицу. «Когда мы вернёмся, она испечёт самый большой пирог. Я попрошу». Джисон сочинял небылицы — одна другой смешнее и абсурднее. О том, как кенгуру сбежали из зоопарка и захватили целый город. О том, как он сам однажды летал на облаке и разговаривал с луной. О том, как после войны они все вместе построят огромный дом, где хватит места для всех, и будут жить там долго и счастливо, как в сказке. В его историях не было логики, но в них была радость — та самая, которую он умудрялся сохранять даже здесь, в аду. Чан Бин рассказывал о еде. Это была его терапия. Он описывал каждое блюдо в мельчайших подробностях — цвет, запах, вкус, текстуру. Картошка, жаренная с луком до золотистой корочки. Густой, наваристый борщ со сметаной. Блины, тонкие и кружевные, с мёдом или вареньем. Его голос становился мечтательным, а глаза загорались, и остальные слушали, глотая слюну, но при этом чувствуя, как внутри разливается тепло. Это было больше, чем просто разговоры о еде. Это были разговоры о жизни. Сынмин не рассказывал сказок. Он говорил о книгах, которые прочитал, о стихах, которые помнил наизусть. Его память была феноменальной — он мог цитировать целые страницы Пушкина, Блока, Есенина. И когда он читал стихи — тихо, нараспев, — вокруг словно зажигался свет. Другие заключённые, которые поначалу сторонились их компании, стали прислушиваться. А потом и сами подсаживаться ближе. Чонин рисовал. У него не было ни бумаги, ни карандашей, но он рисовал пальцем на земляном полу, на запотевших стёклах (когда стёкла были), на собственной ладони. Он рисовал деревню, мельницу, лес, арбуз, который они так и не доели. Он рисовал лица друзей — по памяти, но с удивительной точностью. Чан рассказывал о музыке. О том, как они с отцом, когда тот ещё был жив, ходили на концерты в городской клуб. Как звучал оркестр, как дрожал воздух от звуков скрипки. Он даже пытался напевать мелодии, хотя слуха у него не было совсем, и это всегда заканчивалось всеобщим смехом. Минхо говорил мало. Но когда он говорил, все слушали. Обычно это были короткие, скупые фразы о том, как важно держаться, как важно не сдаваться. Но однажды ночью, когда мороз был особенно сильным, он вдруг заговорил о Феликсе. О том, как ждал его приезда. Как боялся, что не узнает. Как плакал, читая его последнее письмо. — Я не знал, что ты умеешь плакать, — тихо сказал Джисон. — Я много чего не умею, — ответил Минхо. — Но для него — научился. Феликс в тот вечер молчал. Он сидел, прижавшись к Минхо, и слушал, и его глаза блестели в темноте. Но самый большой вклад Феликса в «кружки надежды» был не в рассказах. Он начал плести браслеты. Это началось случайно. Однажды он заметил, что его старый свитер, который ему выдали в лагере, начал распускаться. Он потянул за нитку, и та легко отделилась от вязки. Феликс начал машинально скручивать её пальцами — просто чтобы чем-то занять руки. А потом из этих скрученных ниток получился маленький браслетик. — Что это? — спросил Чонин. — Не знаю, — ответил Феликс. — Просто... напоминание. Чтобы помнить. — Помнить что? — Что мы живы. Что мы вместе. Что есть что-то, ради чего стоит держаться. Он сплёл восемь браслетов — по числу друзей. Каждый был разного цвета: серый, как лагерный хлеб; коричневый, как земля; зелёный, как лес за колючей проволокой; бледно-голубой, как кусочек неба, который они видели из барачного окна. Он раздал их всем, и с тех пор каждый носил свой браслет, не снимая. Это была их тайная метка. Их обет. Их обещание — выжить. — Когда мы выберемся отсюда, — сказал Хёнджин, завязывая браслет на запястье, — я никогда его не сниму. — Я тоже, — кивнул Джисон. — И я, — сказал Чан Бин, который всё ещё был слаб, но уже сидел с ними, закутанный в одеяло, которое они смастерили из обрывков. — Тогда договорились, — подвёл итог Чан. — Когда всё закончится, мы все встретимся. И у каждого на руке будет этот браслет. И мы узнаем друг друга. — Глупости, — фыркнул Сынмин, но его пальцы уже завязывали браслет на запястье. — Мы и так друг друга узнаем. — Всё равно, — сказал Чан. — Это будет наш знак. Йеджи, когда Феликс передал ей браслет через Чан Бина, заплакала. Она больше не была той бойкой, острой на язык девушкой, которая командовала ими на кухне. Лагерь состарил её на десять лет. Но когда она завязала браслет на своём исхудавшем запястье, в её глазах что-то зажглось. — Передай ему, — сказала она Чан Бину, — что он ангел. Настоящий ангел. И что я молюсь за него каждую ночь. — Он говорит, что ангелов не бывает, — улыбнулся Чан Бин. — Но я ему не верю. Шли месяцы. Зима в лагере была долгой и беспощадной. Многие не дожили до весны. Но восемь друзей держались. Они по-прежнему собирались по вечерам, рассказывали истории, грелись друг о друга. Феликс по-прежнему слушал немецкие разговоры и предупреждал об опасности. Чан по-прежнему был их лидером, их «папой», который находил силы даже тогда, когда сил не было. Минхо по-прежнему заботился о Феликсе так яростно, что временами это пугало. Джисон по-прежнему шутил. Сынмин по-прежнему ворчал. Чан Бин по-прежнему мечтал о еде. Чонин по-прежнему рисовал. И однажды весной, когда снег начал таять и на колючей проволоке заблестели капли, по лагерю пронёсся слух. Сначала тихий, как шелест ветра, потом всё громче, всё настойчивее. Русские войска перешли в наступление. Фронт движется на запад. Освобождение близко. — Это правда? — спросил Джисон, и его голос дрожал. — Ты слышал что-нибудь? Феликс, который только что вернулся с работы, кивнул. — Охранники говорят об этом. Они нервничают. Значит, это правда. — Значит, нас освободят? — глаза Чонина загорелись. — Мы вернёмся домой? — Возможно, — ответил Чан. — Но мы должны быть осторожны. Когда фронт приближается, немцы часто уничтожают лагеря. Сжигают бараки. Убивают заключённых. — Мы не дадим им этого сделать, — сказал Феликс. — Мы выжили здесь. Выживем и сейчас. И они продолжали ждать. С надеждой, которая теперь была не просто мечтой, а почти реальностью. Они смотрели на восток, откуда должна была прийти свобода, и считали дни. Но никто из них не знал, что самый страшный день был ещё впереди.