Там, где зацветает вереск.

Глава 8. Пепел на губах Весна в лагерь пришла неожиданно, словно сжалившись над измученными людьми. Снег сошёл за несколько дней, обнажив серую, чавкающую под ногами землю, и на проталинах робко зазеленела первая трава. Воздух стал влажным, тёплым, пахнущим талой водой и чем-то неуловимо живым. В обычной жизни такая погода означала бы начало полевых работ, первые цветы, возвращение перелётных птиц. Но здесь, за колючей проволокой, весна означала только одно: грязь, сырость и новые болезни. Феликс держался долго. Слишком долго, пожалуй, для человека его комплекции и запаса сил. Всю зиму он умудрялся не болеть — может быть, благодаря своей невероятной внутренней закалке, а может быть, благодаря тому, что Минхо и остальные друзья буквально дышали над ним, отдавая ему лучшие куски, укрывая своими телами в самые холодные ночи, не давая надорваться на работе. Но всему есть предел. И его предел наступил. Это началось в середине марта — с лёгкого недомогания, на которое Феликс, разумеется, не обратил внимания. Просто ещё немного слабости сверх той, что уже была. Просто ещё чуть-чуть тяжелее вставать по утрам. Просто голова, которая и так почти всегда болела после того удара прикладом, теперь болела сильнее. Ничего особенного, говорил он себе. Все устают. Все болеют. Пройдёт. Не прошло. Через несколько дней он уже не мог встать с нар. Его тело, и без того похожее на скелет, обтянутый кожей, стало ещё более прозрачным. Глаза запали, щёки ввалились, на острых скулах проступили тёмные, почти фиолетовые тени. Его бил озноб — крупная, неконтролируемая дрожь, от которой стучали зубы, — но при этом лоб горел так, что к нему невозможно было прикоснуться. Тиф. Или что-то другое — в лагере ходило много болезней, и все они были одинаково смертельными. — Ему нужен врач, — сказал Чан, вглядываясь в пылающее лицо Феликса. — Настоящий врач. Не лагерный санитар, который только и умеет, что констатировать смерть. — Где мы возьмём врача? — спросил Джисон, и в его голосе звучало отчаяние. — Мы даже лекарство для Чан Бина доставали с риском для жизни. А теперь... Феликс сам был тем, кто доставал. Кто теперь поможет? — Я достану, — сказал Минхо. Все обернулись к нему. Минхо сидел у изголовья Феликса, держа его за руку. Его лицо осунулось, под глазами залегли чёрные круги — он не спал уже третью ночь, — но взгляд был твёрдым. Взгляд человека, который принял решение. — Что ты задумал? — спросил Сынмин. — В лазарете есть кое-какие лекарства. Санитар — старик из заключённых, бывший фельдшер. Он прячет медикаменты под половицами. Я знаю это, потому что Феликс знал. Он рассказывал мне. На случай, если что-то пойдёт не так. — Значит, ты пойдёшь в лазарет и попросишь лекарство? — спросил Хёнджин. — Не попрошу. Обменяю, — Минхо разжал ладонь, и все увидели то, что он прятал в кулаке. Маленький серебряный крестик на тонкой цепочке. — Это бабушкин. Единственная ценная вещь, которая у меня осталась. Санитар — верующий. Он возьмёт. — Минхо... — начал Чан. — Это не обсуждается, — отрезал Минхо. — Он мой брат. Я сделаю всё, что нужно. Он ушёл в лазарет и вернулся через час — бледный, но с маленьким свёртком в руке. В свёртке оказались несколько таблеток аспирина и пузырёк с какой-то мутной жидкостью, пахнущей травами. — Это всё, что у него было, — сказал Минхо. — Сказал, что больше ничем помочь не может. Но молиться будет. — Молиться — это хорошо, — сказал Чан. — Но нам нужно больше. И они попытались сделать больше. Они грели воду и делали компрессы на пылающий лоб Феликса. Они укутывали его всем, что могли найти — обрывками одеял, своими собственными робами. Они по очереди дежурили у его нар, рассказывали ему истории, пели песни, надеясь, что он слышит. Но Феликсу становилось хуже. Он больше не открывал глаз. Его дыхание стало поверхностным, прерывистым, с присвистом. Он бредил — метался в жару, что-то шептал на английском, звал маму, потом замолкал, и это молчание было страшнее любых слов. На четвёртый день его болезни в лагере началась странная, звенящая тишина. Не было ни переклички, ни раздачи баланды, ни лая собак. Охранники куда-то исчезли. Заключённые, поначалу напуганные этой тишиной, начали робко выходить из бараков, озираясь. Где-то вдалеке слышалась канонада — глухие, утробные раскаты, которые с каждым часом становились всё ближе. Фронт. Фронт приближался. — Русские, — прошептал Чан, стоя на пороге барака и вглядываясь в серое небо. — Это русские. Они идут сюда. — Нас освободят? — спросил Чонин, хватая брата за руку. — Возможно. Нужно ждать. Но ждать становилось всё труднее. Феликс угасал. К вечеру пятого дня его дыхание стало таким слабым, что грудь почти не вздымалась. Пульс на шее бился медленно, с перебоями, словно затухающий маятник. Его лицо приобрело восковой оттенок, губы посинели, а пальцы, лежавшие поверх одеяла, были холодными как лёд. Минхо больше не мог сдерживаться. Он сидел на коленях у нар Феликса, сжимая его безжизненную руку, и плакал. Впервые за всё время — с того самого дня, как бабушка не проснулась, как их деревня сгорела дотла, как их били, морили голодом, унижали — он плакал. Слёзы текли по его грязным, осунувшимся щекам и капали на бледное лицо Феликса. Он не вытирал их. Он даже не замечал, что плачет. — Пожалуйста, — шептал он, прижимая руку Феликса к своей груди. — Пожалуйста, не оставляй меня. Ты обещал. Ты говорил, что справишься. Ты говорил, что знаешь свой предел. Не смей. Не смей уходить. Хёнджин стоял рядом, и его лицо было белым как мел. Он хотел что-то сказать, но слова застревали в горле. Что можно сказать в такой момент? Что можно сделать, когда твой друг умирает, а ты стоишь и смотришь, и ничего не можешь изменить? Чан обнимал Чонина. Младший плакал, уткнувшись лицом в плечо брата, и его худенькие плечи вздрагивали. Джисон сидел на нарах, обхватив колени руками, и его лицо было пустым, лишённым всякого выражения, что для него, всегда эмоционального и громкого, было самым страшным признаком. Сынмин стоял, прислонившись к стене, и его челюсти были сжаты так сильно, что, казалось, вот-вот хрустнут зубы. Чан Бин стоял на коленях с другой стороны от Минхо и молча молился — он, который никогда не был религиозным, теперь шептал слова молитвы, которой научила его бабушка в детстве. — Ликс, — голос Минхо сорвался на хрип. — Ликс, ты слышишь меня? Ты должен бороться. Слышишь? Ты должен. Мы почти у цели. Русские уже рядом. Ты слышишь канонаду? Это свобода, Ликс. Это свобода идёт к нам. Ты только дождись. Пожалуйста, дождись. Феликс не отвечал. Его лицо оставалось безжизненным, только ресницы чуть подрагивали, словно он пытался открыть глаза, но не мог. Его губы шевельнулись, и Минхо наклонился ниже, пытаясь расслышать. — Хён... — выдохнул Феликс. — Хён... прости... — За что?! — почти закричал Минхо. — За что прости?! Ты ни в чём не виноват! Ты слышишь? Ты ни в чём не виноват! — Устал... — прошелестел Феликс. — Так устал... — Я знаю, — Минхо прижался лбом к его лбу. — Я знаю, малыш. Я знаю. Но ты потерпи. Ещё немного. Совсем чуть-чуть. Я прошу тебя. Я умоляю тебя. Не бросай меня. Ты — единственное, что у меня осталось. Ты — моя семья. Если ты уйдёшь, я не смогу. Не смогу жить дальше. Ты понимаешь? Феликс не ответил. Его дыхание стало ещё тише. Ещё слабее. И в этот момент тишину разорвал грохот. Это был не далёкий раскат канонады, а что-то совсем близкое — взрыв, от которого задрожали стены барака и посыпалась пыль с потолка. Потом ещё один. И ещё. Автоматные очереди. Крики. Топот ног. — Что это?! — вскинулся Джисон. — Русские! — крикнул Чан, бросаясь к двери. — Это русские! Они прорвались к лагерю! Снаружи творился ад. Но это был другой ад — не тот, к которому они привыкли. Это был ад освобождения. Советские солдаты врывались на территорию лагеря, сметая остатки охраны. Кричали команды на русском. Гремели выстрелы. Где-то горели бараки — не те, где были люди, а административные здания. Собаки выли и рвались с цепей. Заключённые, которые ещё могли ходить, высыпа́ли на плац, крича, плача, смеясь. — Мы свободны! — закричал кто-то. — Свободны! Но в бараке, где семеро друзей склонились над умирающим Феликсом, никто не кричал. Потому что свобода пришла, но для Феликса она могла опоздать. — Врача! — закричал Минхо, и его голос сорвался на отчаянный, животный вопль. — Позовите врача! Кто-нибудь! Пожалуйста! Чан выскочил из барака и бросился к воротам, где уже суетились советские солдаты. Он бежал, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова, и его сердце колотилось где-то в горле. Вокруг него люди обнимались, плакали, смеялись, падали на колени и целовали землю, но он ничего этого не замечал. Он видел только зелёные гимнастёрки, слышал только русскую речь и искал глазами того, кто сможет помочь. — Врача! — крикнул он, хватая за рукав первого попавшегося солдата. — Там мальчик умирает! Нужен врач! Солдат, молодой парень с копной светлых волос под пилоткой, посмотрел на него — на измождённого, обритого наголо юношу в полосатой робе, с безумными глазами и трясущимися руками — и крикнул что-то своим. Через минуту к бараку уже бежал военный фельдшер — немолодой мужчина с сумкой через плечо. В бараке было темно и душно. Фельдшер, пригнувшись, подошёл к нарам, где лежал Феликс. Он отстранил Минхо — тот не хотел отпускать, вцепился в руку брата мёртвой хваткой — и склонился над мальчиком. Быстро ощупал лоб, шею, запястье. Приложил стетоскоп к груди. Его лицо было сосредоточенным, мрачным. — Тиф, — сказал он, выпрямляясь. — Сыпной тиф. Тяжёлая форма. Пульс нитевидный. Давление почти на нуле. Он истощён до крайней степени. Организм больше не борется. — Он будет жить? — спросил Минхо, и в его голосе было столько боли, что фельдшер, видавший на войне всякое, на мгновение отвёл глаза. — Я не могу обещать, — сказал он. — Я сделаю всё, что смогу. Но вам нужно молиться. Если он переживёт эту ночь — появится шанс. Если нет... Он не договорил. Но все поняли. Феликса перенесли в лазарет — на этот раз настоящий, военно-полевой, который русские развернули прямо на территории бывшего лагеря. Там были койки с чистыми простынями, настоящие лекарства, врачи. Минхо не отходил от него ни на минуту. Ему разрешили остаться — фельдшер, увидев его лицо, только махнул рукой. Ночь была самой длинной в жизни Минхо. Он сидел на табурете у койки Феликса и держал его за руку. Врачи делали уколы, ставили капельницы, меняли компрессы. Феликс лежал неподвижно, и только слабое, едва заметное дыхание говорило о том, что он всё ещё здесь. Утром пришли остальные. Чан, Хёнджин, Джисон, Сынмин, Чан Бин, Чонин. Они стояли в дверях палатки, боясь войти, боясь спросить. Минхо поднял на них красные, воспалённые глаза. — Он жив, — сказал он, и его голос был хриплым, как после долгого крика. — Пока жив. Они выдохнули. Но никто не улыбнулся. Потому что «пока жив» — это ещё не «будет жить». Прошли ещё сутки. Потом ещё. Феликс не приходил в сознание, но его пульс стал чуть более ровным, а дыхание — чуть более глубоким. Врачи говорили, что это хороший знак, но осторожничали с прогнозами. На третий день Феликс открыл глаза. Это произошло утром. Солнце, яркое, весеннее, пробивалось сквозь брезентовые стены палатки, заливая всё золотистым светом. Феликс лежал на койке, всё такой же худой и бледный, но его глаза — те самые янтарные глаза, которые когда-то поразили их всех при первой встрече — были открыты. Они смотрели в потолок, мутные, расфокусированные, но открытые. — Ликс? — прошептал Минхо, который, кажется, не спал всё это время. — Ликс, ты меня видишь? Феликс медленно, очень медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по лицу Минхо — по его осунувшимся щекам, чёрным кругам под глазами, потрескавшимся губам. И вдруг его губы дрогнули в слабой, едва заметной улыбке. — Ты... ужасно выглядишь, хён, — прошелестел он. Минхо издал странный звук — не то смех, не то рыдание. Он прижался лбом к руке Феликса и замер так, вздрагивая плечами. — Ты невозможный человек, — прошептал он, повторяя слова, которые говорил ему много раз. — Ты знаешь это? — Знаю, — ответил Феликс, и его пальцы слабо сжали ладонь брата. — Ты мне говоришь это каждый день. Когда остальные узнали, что Феликс очнулся, они ворвались в палатку всей гурьбой, несмотря на протесты санитаров. Чонин плакал, но теперь это были слёзы радости. Джисон смеялся и одновременно шмыгал носом. Чан Бин держал в руках какой-то свёрток — он умудрился раздобыть у русских солдат банку тушёнки и теперь намеревался скормить её Феликсу до последней капли. Сынмин стоял в стороне, но его глаза подозрительно блестели. Хёнджин просто улыбался — своей тёплой, солнечной улыбкой, и казалось, что в палатке стало светлее. — Я же говорил, — сказал Чан, кладя руку на плечо Минхо. — Он сильный. Он справился. — Мы все справились, — ответил Минхо, не отрывая взгляда от Феликса. И это была правда. Они справились. Все вместе. Пройдя через ад, через голод, холод, болезни, страх и смерть, они выжили. И теперь, в этой палатке, залитой весенним солнцем, они были вместе. Свободные. Живые. Потом были дни восстановления. Русские войска организовали госпиталь для бывших заключённых, распределяли продовольствие, помогали с транспортом для тех, кто хотел вернуться в родные места. Многие уезжали сразу. Но семеро друзей ждали Феликса. Он всё ещё был слишком слаб для долгой дороги, и врачи рекомендовали подождать хотя бы неделю, прежде чем отправляться в путь. Йеджи нашла их на второй день после освобождения. Она похудела ещё сильнее, её волосы, как и у всех, были острижены, но глаза горели жизнью. Она обняла Чан Бина так крепко, что тот захрипел, а потом обняла всех остальных по очереди. Детей — и спасённую девочку, и младенца, и других — тоже нашли. Они были в отдельном бараке, истощённые, но живые. Советские солдаты организовали для них особый уход. — Мы вернёмся домой, — сказал Хёнджин однажды вечером, когда они сидели вокруг койки Феликса. — Мы все вернёмся домой. — Дома больше нет, — тихо напомнил Сынмин. — Деревня сгорела. — Значит, отстроим заново, — твёрдо сказал Чан. — У нас есть руки. У нас есть силы. И у нас есть мы. — И у нас есть браслеты, — добавил Джисон, показывая своё запястье. — Мы обещали. Помните? — Помним, — хором ответили все. Феликс, который лежал на койке, всё ещё бледный, но уже не такой прозрачный, как раньше, поднёс свою руку к глазам. Браслет, сплетённый из ниток, всё ещё был на месте — чуть потрёпанный, выцветший, но целый. — Помню, — сказал он, и его голос, хоть и слабый, звучал уверенно. — Мы обещали выжить. И мы выжили. Минхо, сидевший рядом, взял его за руку и осторожно поцеловал тонкие пальцы. — Ты — моё чудо, — сказал он. — Ты знаешь это? — Знаю, — ответил Феликс, улыбаясь. — Ты тоже моё чудо. Все вы — моё чудо. Через неделю они отправились в путь. Дорога домой была долгой — сначала на военном грузовике, потом на попутной телеге, потом пешком через леса и поля. Весна разгоралась вовсю: цвели сады, зеленели луга, птицы пели так, словно никакой войны никогда не было. И где-то в этом цветущем, возрождающемся мире была их деревня. Вернее, то, что от неё осталось. Но они возвращались. Все вместе. Как обещали.