Прости, Макс

      Сознание возвращалось медленно, будто сквозь толщу воды. Первое, что почувствовал Шарль – пульсирующая боль в висках. Тяжелая, глухая, она отдавалась в затылке при каждом ударе сердца. Во рту было сухо, как в пустыне, а глаза резал свет, пробивающийся даже сквозь плотные шторы на окнах. Он медленно сел на кровати, застонав, и осмотрелся.       Это был не его номер. Другая мебель, чужой запах, вещи на кресле. Вся обстановка кричала, что Леклер не у себя в номере. По телу прошлась волна холодящего ужаса. Благодаря выпитому вчера алкоголю, память о прошедших событиях была утеряна. Шарль решил, что нужно незаметно вернуться к себе, вечером будет банкет в честь окончания сезона.       Он встал, и голова закружилась, заставляя рухнуть обратно на кровать. Тупая боль в руке заставила обратить внимание на себя. Шарль даже не заметил аккуратный бинт, завязанный на ладони. Его сознание резко пронзил отрывок воспоминания вечера. Макс Ферстаппен в этом чертовом номере очень деликатно обрабатывал его порез, а потом поцелуй… ­­­      — О нет, нет, нет… — прошептал Леклер, закрывая лицо руками, — Я целовал Макса.       Шарль прикрыл глаза, чувствуя, как жар стыда заливает щёки. Он поцеловал Макса. Пьяный, невменяемый, он впился в губы Ферстаппен, а тот… тот ответил. Но потом остановился. Макс остановился и ушел в душ.       Он прислушался, в номере было тихо. Ферстаппен ушел, чтобы не видеть его. Ну конечно, кто захочет оставаться с пьяным идиотом, который ещё и целоваться к тебе лезет. Макс ушёл потому что ему неудобно, он не хочет объяснений, ему противно. После прошедшей ночи Макс однозначно ненавидит Шарля. Значит точно отсюда нужно убираться как можно скорее.       Взгляд зацепился за стакан воды на тумбочке, рядом лежали таблетки от похмелья. Леклер быстро выпил одну из них. Свои вещи он нашел чистыми, аккуратно оставленными на стуле.       Шарль быстро оделся, не в силах оставаться хоть на ещё мгновение там, где всё пахло Ферстаппеном. Леклеру было невыносимо смотреть на пустую кровать, на чужую подушку, на небрежно брошенную толстовку Макса на спинке кресла. Это было слишком лично, интимно. Слишком больно.       Он на цыпочках выскользнул в коридор и почти бегом добрался к себе в номер. Дверь ему заботливо открыла горничная. Шарль зашёл и замер. Номер выглядел, как после боя. Стекло на полу, бутылки, засохшие капли крови на ковролине, скомканные простыни. Вчерашний ад. Леклер принял душ, стоя подл горячей водой немного дольше обычного, пытаясь смыть с себя вчерашний вечер. Перевязал руку новым бинтом и упал на кровать, размышляя как теперь смотреть на Макса.       Шарль закрыл глаза, но вместо покоя видел лицо Ферстаппена – его расширенные зрачки, его удивление, когда Леклер его поцеловал. И то, как Макс остановился. Остановился и ушёл.       Значит, он не хотел этого. Макс не хотел Шарля.

***

      Финальный банкет сезона был шумным, ярким, с обилием камер и тостов. Шарль надел тёмно-синюю рубашку, которая подчёркивала его глаза, но сделал это неосознанно — просто это была единственная вещь, которая выглядела достойно после вчерашнего.       Леклер сидел за столом рядом с Карлосом, но всё его внимание было приковано к другому столу. «Ред Булл». Ферстаппен.       Макс сидел в конце стола, спокойный, собранный, в чёрной рубашке с закатанными рукавами, открывающими предплечья. Шарль заметил, как тот пьёт воду, как слушает инженера, как улыбается шуткам — но ни разу, ни разу за весь вечер не посмотрел в его сторону.       Это было хуже, чем крик. Хуже, чем злость. Это было молчаливое «ты для меня не существуешь».       Карлос что-то рассказывал о следующем сезоне, о новом болиде, о своих планах. Шарль кивал, но слова не доходили. Он смотрел, как Макс поднимается, говорит что—то своему инженеру и направляется к выходу. И только в самый последний момент, уже взявшись за ручку двери, Ферстаппен повернул голову.       Их взгляды встретились.       В глазах Макса было что—то тёмное, почти опасное. Не безразличие. Не отвращение. Что-то живое, напряжённое, заведённое. Он едва заметно качнул головой в сторону выхода, словно говоря: «Выходи. Сейчас».       У Шарля внутри всё оборвалось. Сердце пропустило удар, потом забилось как бешеное. «Он хочет поговорить. Или предупредить. Или при всех сказать, чтобы я держался от него подальше».       — Я сейчас, — пробормотал он, вставая, и направился к выходу, чувствуя на себе взгляды.       Леклер завернул за угол и не успел даже вздохнуть. Чья-то рука схватила его за плечо и с силой прижала к стене.       Макс стоял перед ним, и в свете коридора было видно, как он напряжён. Железная хватка на плече, сжатые челюсти, тёмные глаза, в которых плескалось что-то сложное. Гнев? Страх? Шарль не мог разобрать.       — Ты сбежал, — голос Макса был низким, глухим, почти рычащим.       — Я... — Шарль сглотнул, чувствуя, как его собственное горло сжалось. — Я проснулся, тебя не было, я подумал...       — Что ты подумал? — перебил Макс, наклоняясь ближе. — Что я не хочу тебя видеть? Что ты мне противен?       — Да! — вырвалось у Шарля с такой болью, что он сам удивился. — Я подумал, что тебе противно, что пьяный идиот лезет к тебе целоваться, что ты ушёл утром, потому что не хотел объяснений!       Макс на секунду замер. Его хватка на плече ослабла.       — Я ушёл утром, — сказал он, и в голосе прорезалась усталость, — потому что мне нужно было время подумать. Потому что я хотел, чтобы ты проснулся трезвым и сам решил — уйти или остаться, — он сделал паузу. — Я хотел оставить записку, но не знал, что написать. «Спокойной ночи»? «Приятно было поцеловать тебя»? «Я хочу продолжения»?       — Ты хотел продолжения? — Шарль поднял на него глаза, и в его голосе звучало почти детское недоверие.       Макс шагнул ещё ближе, практически прижимая его к стене. Шарль чувствовал жар его тела, слышал его дыхание, видел, как расширяются его зрачки.       — Я хотел, — сказал Макс медленно, чеканя каждое слово, — чтобы ты не думал, что я использую твоё состояние. Я хотел, чтобы ты сам, трезвый, глядя мне в глаза, сказал, чего ты хочешь. А ты сбежал.       — Я испугался, — признался Шарль, и его голос дрогнул. — Я думал, ты меня ненавидишь.       — Глупый, — выдохнул Макс, и в его голосе промелькнула такая нежность, что у Шарля перехватило дыхание. — Как я могу тебя ненавидеть, если я смотрел на тебя весь сезон и думал, что если ты разобьёшься, я не переживу?       — Макс...       — А сегодня вечером, — продолжил Макс, и его голос стал хриплым, — я не смотрел на тебя, потому что боялся, что встану и поцелую тебя при всех. Ты сидел в этой синей рубашке, с этим своим взглядом, и я хотел просто вытащить тебя из—за стола, чтобы никто не видел.       Шарль смотрел на него, чувствуя, как отступает паника, как на её место приходит что—то тёплое, опасное, электрическое.       — Я не знал, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я думал, что тебе всё равно.       — Мне не всё равно, — сказал Макс, касаясь пальцами его подбородка, заставляя поднять голову выше. — Никогда не было всё равно. Ты вчера сказал, что виноват в моём поражении. Но ты не знаешь главного.       — Чего? — выдохнул Шарль, чувствуя, как его сердце колотится о рёбра.       — Я проиграл чемпионат, — сказал Макс, наклоняясь так близко, что его дыхание касалось губ Шарля, — но если бы я выиграл его, я бы всё равно не чувствовал себя победителем, потому что на подиуме ты бы стоял не рядом со мной. Ты — вот что было важнее всего в этом сезоне, Шарль. Не титул. Ты.       Шарль не выдержал.       Он сам потянулся к Максу, прижимаясь к нему, и их губы встретились — грубо, отчаянно, так, будто они пытались наверстать всё, что не сказали за последние часы.       Ферстаппен вжал его в стену всем телом, одной рукой сжимая его затылок, другой впиваясь в талию. Его поцелуй был голодным, почти звериным — он кусал губы Шарля, втягивал нижнюю. Леклер застонал ему в рот, запуская пальцы в его волосы, притягивая ближе, ещё ближе.       — Мы не можем здесь, — прошептал Макс, отрываясь от его губ, чтобы спуститься поцелуями к шее. Он целовал её влажно, горячо, оставляя следы, которые обязательно завтра будут заметны. — Нас увидят.       — Мне плевать, — выдохнул монегаск, обнимая Ферстаппена за плечи, чувствуя, как твёрдые мышцы двигаются под его пальцами. — Я хочу тебя, Макс. Сейчас.       Ферстаппен на секунду замер, уткнувшись лбом в его лоб. Его дыхание было прерывистым, сбивчивым.       — Ты уверен? — просил он, и в голосе звучала почти мольба.       — Я никогда не был так уверен, — сказал Шарль, касаясь его губ кончиками пальцев. — Я хочу тебя. Не потому, что мне стыдно, не потому, что я должен. Потому что я смотрел на тебя вчера и думал: «Если он уйдёт, я не выдержу». Я хочу тебя, Макс. Только тебя.       Макс выдохнул, и в этом выдохе было столько облегчения, что Шарль почувствовал, как внутри у него что—то сжимается.       — Идём, — сказал Ферстаппен, хватая его за руку, — я не дождусь лифта.       Дверь номера захлопнулась за ними, и Макс сразу же прижал Леклера к двери, впиваясь губами в его шею, расстёгивая пуговицы его рубашки.       — Я хочу видеть тебя, — прошептал Ферстаппен, стягивая рубашку с плеч Шарля, и ткань упала на пол. — Ты даже не представляешь, как ты выглядишь сейчас.       Они не включили свет — только слабый отблеск уличных фонарей проникал через щель в шторах, создавая полутени, которые делали их фигуры почти скульптурными.       Леклер чувствовал, как руки Макса касаются его груди, скользят по рёбрам, по животу, задерживаются на ремне. Он сам расстегнул ширинку Ферстаппена, и тот, застонав, откинул голову назад, открывая шею — длинную, красивую, которую Шарль немедленно начал целовать, оставляя влажные следы.       — Боже, — выдохнул Макс, прижимая его к двери сильнее, одной рукой сжимая его талию так, что Шарль выгнулся, — ты не знаешь, что ты делаешь со мной.       — Тогда покажи мне, — прошептал Шарль в ответ, касаясь языком пульсирующей жилки на шее Макса. — Перестань думать. Просто бери меня.       Ферстаппен подхватил его под бёдра и на руках перенёс на кровать. Леклер почувствовал, как его прижали к матрасу, и Макс навис сверху, рассматривая его в полумраке.       — Ты красивый, — сказал Макс, и в его голосе не было ни капли фальши. — Ты всегда был красивым. Но сейчас, когда ты смотришь на меня так...       — Как? — спросил Шарль, касаясь пальцами его щеки.       — Как будто я — весь твой мир, — сказал Макс, и у него дрогнул голос. — Я никогда не думал, что кто—то будет смотреть на меня так.       — Ты — мой мир, — сказал Шарль, притягивая его за шею, целуя в уголок губ. — Сейчас, здесь. Я не знаю, что будет завтра, но сейчас — ты моё всё.       Макс замер на мгновение. Его дыхание сбилось. Он смотрел на Шарля так, будто видел его впервые. И в этом взгляде было что—то почти благоговейное.       — Для меня тоже, — сказал он, касаясь губами его губ. — Ты — всё, что имеет значение.       Их поцелуй стал глубже — медленнее, но от того более жарким. Макс спустился поцелуями по груди Шарля, задерживаясь на сосках, и монегаск выгнулся, сжимая простыни, когда язык Ферстаппена коснулся чувствительного места.       — Макс, пожалуйста, — прошептал он, откидывая голову на подушку.       — Тише, — сказал Макс, поднимаясь, чтобы снять с него последние вещи. — Я хочу запомнить каждый звук, который ты издаёшь.       Он медленно стянул с Шарля штаны и боксеры, оставляя его полностью обнажённым. Свет уличных фонарей падал на его тело, и Леклер чувствовал себя почти прозрачным под этим взглядом.       — Ты дрожишь, — заметил Ферстаппен, проводя ладонью по его бедру.       — От холода, — попытался пошутить Шарль, но голос его выдавал — дрожь была от возбуждения.       Макс улыбнулся, наклоняясь и целуя его живот.       — Сейчас я тебя согрею, — пообещал он, его дыхание касалось кожи, и Шарль чувствовал, как всё его тело покрывается мурашками.       Макс взял с тумбочки смазку — Леклер заметил, что она стоит там не первый день, и это его удивило. У Ферстаппена тоже были планы? Или он просто был готов? И от этой мысли внутри Шарля разлилось тепло.       — Ты думал обо мне? — не удержался он, когда Макс начал массировать его, пальцы скользили по внутренней стороне бедра, смазка была тёплой.       — Каждый день, — признался Макс, целуя его. — Каждую ночь. Ты не представляешь, сколько раз я...       — Представляю, — перебил Шарль, приподнимаясь на локтях, чтобы видеть его лицо.       Ферстаппен посмотрел на него снизу вверх — и в его глазах был такой голод, что у Шарля перехватило дыхание.       — Я хотел тебя, когда ты обгонял меня на трассе, — сказал Макс, поднимаясь, чтобы поцеловать его в губы, — когда ты улыбался своему инженеру, когда ты стоял на подиуме, когда ты смотрел на меня через стекло шлема. Я хотел тебя всегда.       И он вошёл в него — медленно, давая Шарлю время привыкнуть. Леклер выдохнул, закусывая губу, чувствуя, как Макс заполняет его, как они становятся одним целым.       — Смотри на меня, — прошептал Ферстаппен, касаясь лбом его лба, — только на меня.       Леклер открыл глаза. И в этом полумраке он видел только Макса — его лицо, сосредоточенное и нежное, его глаза, в которых отражался сам Шарль.       — Я влюблен в тебя, — сказал Леклер, и слова вырвались раньше, чем он успел их остановить.       Макс замер. Его дыхание перехватило.       — Что? — переспросил он, и в голосе его была такая уязвимость, какой Шарль никогда не слышал.       — Я влюблен в тебя, — повторил монегаск, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Я не знал, я не думал, что это возможно. Но я влюблен в тебя.       Ферстаппен смотрел на него так, будто внутри него что-то ломалось и собиралось заново. Он наклонился, целуя Шарля, и в его поцелуе была такая нежность, что Леклер ощутил дрожь по всему телу.       — Я тоже, — выдохнул Макс между поцелуями. — Я тоже, Шарль. Я влюблен в тебя. Прости, что не сказал раньше.       И больше они не говорили — только двигались, сливаясь в ритме, чувствуя друг друга, слыша дыхание, стоны, полувздохи. Шарль выгибался, царапал плечи Ферстаппена, когда тот ускорялся, и мир сужался до их тел, до того, как Макс шептал его имя, касаясь губами виска.       Когда волна накрыла их — почти одновременно, разрываясь стоном в темноте, Шарль почувствовал, как Макс прижимает его к себе так крепко, будто боится отпустить.

***

      Они лежали в тишине — мокрые, обессиленные, переплетённые. Макс обнимал Шарля со спины, касаясь губами его затылка, и в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах.       — Ты серьёзно? — наконец спросил Макс тихо, почти с опаской. — Насчёт любви?       Шарль повернулся к нему лицом. В темноте он чувствовал его дыхание, видел его глаза, которые блестели от влаги.       — Я серьёзно, — сказал Леклер, касаясь пальцами его скулы. — И если ты завтра снова исчезнешь, я дойду до «Ред Булл» и устрою там такой скандал.       Макс усмехнулся, поцеловав его в лоб.       — Я никуда не уйду, — пообещал он. — Я устал от игры в прятки.       — Так это была игра? — приподнял бровь Шарль.       — Нет, — серьёзно ответил Ферстаппен, касаясь его губ кончиками пальцев. — Это была трусость. С моей стороны. Я боялся, что ты не чувствуешь того же.       — Чувствую, — сказал Шарль, улыбаясь, и у него впервые за сутки не болела голова. — Чувствую.       Макс обнял его, притягивая к себе, укрывая одеялом.       — Тогда, — сказал он, целуя его в макушку, — спокойной ночи. И никаких исчезновений утром.       — Договорились, — прошептал Шарль, закрывая глаза и чувствуя, как тепло разливается по всему телу. И впервые за долгое время он заснул без чувства вины. Только с чувством дома.