Послеполуденный сон фавна

Неделя превратилась в серую, липкую массу, которая тянулась бесконечно, как жвачка на подошве. Намджун существовал на автомате — просыпался в гостевой комнате Чонгука, пил чёрный кофе (без сахара, хотя Чонгук ставил перед ним тарелку с завтраком, которую он не трогал), ехал в университет, вёл пары, возвращался, пил виски, ложился спать. И всё это — с лицом человека, которого выпотрошили и забыли зашить. Чонгук пытался его кормить. Каждое утро на столе появлялись рис, суп, овощи, что-то жареное. Каждый вечер половина оставалась нетронутой. Намджун пил кофе и курил — много, одну за другой, пока пепельница не наполнялась через край. Он почти не спал — если и проваливался в забытье, то просыпался через пару часов от кошмаров, в которых она сидела на коленях у другого и смеялась, или стояла в дверях клиники, держась за живот, и говорила: «Я не хочу рожать от тебя». Пары он вёл как робот. Открывал ноутбук, диктовал тему, писал на доске примеры, задавал вопросы. Его голос стал ровным, почти монотонным — без обычной усмешки, без снисходительных подколов, без флирта, который так развлекал студенток. Даже самые отчаянные не решались подходить к нему после лекций — в нём чувствовалась опасность, которую инстинктивно считывают все. Чимин заметил это в первый же день. Он пришёл на репетиторство во вторник, ожидая увидеть усталого, но всё ещё живого Намджуна — того, кто улыбался в тире, кто поправлял его стойку, кто говорил: «Ты быстро учишься». Вместо этого на стуле напротив сидел человек-тень. Серый, бледный, с красными глазами и разбитыми костяшками, которые он безуспешно прятал под длинными рукавами. — Мистер Ким, вы в порядке? — спросил Чимин, закрывая за собой дверь. — Открывайте учебник на странице шестьдесят, — ответил Намджун, даже не подняв головы. — Я спрашиваю не как студент. Я как... как человек, который беспокоится. Намджун поднял глаза — и Чимин увидел в них такую усталость, такую пустоту, что у него перехватило дыхание. — Это не ваше дело, Пак. Открывайте учебник. Чимин открыл, но не читал. Всё занятие он следил за преподавателем — за тем, как дрожат его руки, когда он перелистывает журнал, как он рассеянно поправляет очки, которых сегодня не было (странно, он никогда не снимал их на занятиях), как он отвечает на вопросы односложно, как будто каждое слово даётся с трудом. — Вы не ели сегодня? — спросил Чимин под конец, когда Намджун сказал, что они закончили. — Я не голоден. — Вы всегда голодны на репетиторстве. Вы пьёте кофе и едите печенье. Сегодня вы не притронулись даже к воде. Намджун посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Внутри что-то дрогнуло — может быть, от неожиданности, что кто-то заметил. Может быть, от того, что Чимин смотрел на него не как студент на преподавателя, а как человек на человека. — У меня были трудные выходные, — сказал он наконец. — Всё наладится. Не беспокойтесь. — Я всё равно буду беспокоиться, — ответил Чимин, собирая вещи. — Вы не обязаны рассказывать мне, что случилось. Но если захотите... я умею слушать. Он вышел, и Намджун долго смотрел на закрытую дверь, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое, почти забытое. Но он тут же задавил это чувство — не сейчас, не после всего, что случилось. Сейчас ему нужно было просто выжить. Слухи поползли уже в среду. Никто не знал точно, откуда они взялись — может быть, кто-то из соседей видел, как жена Намджуна уходила с чемоданами, а через полчаса приезжал Чонгук. Может быть, кто-то из преподавателей слышал разговор в деканате. Может быть, сама она кому-то рассказала, желая отомстить. Но к концу недели кампус гудел как встревоженный улей: Ким Намджун разводится. Жена изменила ему с коллегой. Он выгнал её из дома. Студенты шептались в коридорах, в буфете, в курилке. Кто-то жалел его, кто-то злорадствовал, кто-то предлагал записать его на свидание с подружкой. Но никто не решался подойти и спросить прямо — даже Чимин, который рвал и метал, понимал, что сейчас не время. — Почему он не скажет мне правду? — спросил он у Хэвон в пятницу вечером, сидя на подоконнике в общаге. — Он же знает, что я... что я могу поддержать. — Может быть, именно поэтому и не говорит, — ответила Хэвон, не отрываясь от конспекта. — Ты слишком близко к сердцу принимаешь всё, что с ним связано. Он чувствует это. И боится, что если откроется, то не сможет остановиться. — Что значит «не сможет остановиться»? — А то, — она подняла голову и посмотрела на него в упор. — Ты для него — студент. И у него разбито сердце из-за жены. Ему не нужна сейчас чужая боль. Ему нужно время, чтобы пережить свою. Чимин хотел возразить, но промолчал. Потому что она была права. В пятницу вечером Намджун сидел на кухне Чонгука с бокалом виски и смотрел в стену. Перед ним стояла тарелка с ужином — остывшая, нетронутая. Чонгук мыл посуду, делая вид, что не замечает. — Ты должен поесть, — сказал он наконец, вытирая руки. — Не хочется. — Не хочется — не значит не надо. Ты за неделю похудел на пять килограммов, Намджун. Ещё немного, и ты упадёшь в обморок на лекции. — Может, это было бы даже хорошо, — усмехнулся Намджун горько. — Студенты хотя бы увидели, что я живой. Чонгук сел напротив, взял его руку в свою. Пальцы Намджуна были холодными, костяшки заживали медленно — он отказывался менять повязку, и раны воспалились. — Ты справишься, — сказал Чонгук. — Я знаю, что справишься. — Откуда? — Потому что ты всегда справлялся. И потому что я буду рядом. Намджун не ответил. Отпил виски, поморщился и поставил бокал на стол. Посмотрел на телефон, который лежал экраном вниз — он отключил уведомления, потому что каждое сообщение вызывало приступ тошноты: кто-то звонил, кто-то писал соболезнования, кто-то предлагал встретиться и «поговорить по душам». — Слухи уже дошли до студентов, — сказал он тихо. — Чимин сегодня на репетиторстве смотрел на меня так, будто я умираю. Я не знаю, что ему сказать. — Скажи правду, — предложил Чонгук. — Какую? Что жена изменяла мне полгода? Что она сделала аборт от меня? Что я разгромил квартиру и теперь живу у друга, потому что не могу вернуться в место, где всё напоминает о ней? — Не всё сразу, — Чонгук сжал его руку. — Но он имеет право знать, почему ты изменился. Он же не слепой, Намджун. И он... он искренне переживает за тебя. Я вижу. Намджун закрыл глаза. В голове всплыло лицо Чимина — его тревожный взгляд, его вопрос «вы не ели сегодня?», его «я умею слушать». Внутри что-то сжалось — не боль, нет, что-то другое, похожее на благодарность. Или на надежду. — Завтра, — сказал он. — Может быть, завтра я ему что-нибудь скажу. Чонгук кивнул, отпустил его руку и убрал нетронутую тарелку в холодильник. Намджун допил виски, помыл бокал и пошёл в гостевую комнату — спать, если это можно было назвать сном. Он лёг на кровать, уставился в потолок и долго не мог закрыть глаза. Каждый раз, когда веки тяжелели, перед внутренним взором вставало лицо Чимина — встревоженное, красивое, с пухлыми губами, которые шептали: «Я умею слушать». — Чимин-а, — прошептал он в темноту. — Ты даже не представляешь, как мне нужен тот, кто умеет слушать. Он уснул под утро, и ему впервые за эту неделю не снились кошмары. Снился тир. Снилась тёплая рука на плече, поправляющая стойку. Снились губы, облизывающие кончик сигареты. И снился голос, который говорил: «Вы самый интересный человек в этом университете». Проснулся он с улыбкой на лице — и тут же стёр её, потому что чувствовать что-то хорошее сейчас было предательством. Предательством по отношению к тому, кого уже не было. К тем, кого никогда не было. Он сел на кровати, обхватил голову руками и прошептал: — Что ты со мной делаешь, Пак Чимин. Ответа не было. Только шум дождя за окном и запах кофе, который варил Чонгук на кухне. Начинался новый день. И Намджун понятия не имел, как переживёт и его. Коридоры гудели. Кампус превратился в огромный сарафанное радио, и главной темой последних дней был Ким Намджун — его развод, измена жены, его состояние, его будущее. Сплетни перетекали из аудитории в аудиторию, из чата в чат, из уст в уста, обрастая новыми подробностями, которые никто не проверял, но в которые все верили. В буфете за завтраком три студентки с первого курса склонились над кружками кофе, понизив голоса до заговорщического шёпота. — ...говорят, он застал её с другим, — шептала одна, круглая, с короткой стрижкой. — Прямо в постели. — Боже, какой кошмар, — вторая прикрыла рот ладонью. — А кто этот другой? — Коллега по работе, — ответила третья, самая осведомлённая. — Она с ним уже полгода встречалась, пока Ким на парах был. — А я слышала, она сделала аборт от него, — добавила первая, и все трое замерли, переваривая эту информацию. — От кого? От мужа? — Да. Два года назад. Сказала, что не хочет рожать от него. Представляете? На соседнем столике преподаватели — доцент кафедры литературы и старший лаборант из физической лаборатории — делали вид, что читают газеты, но на самом деле слушали краем уха и переглядывались. — Бедный Ким, — вздохнул доцент, откладывая газету. — Он и так последнее время сам не свой. А тут такое. — Его Чонгук приютил, — ответил лаборант, поправляя очки. — Видел их вместе в среду: Ким шёл как в воду опущенный, а Чонгук его под руку держал, будто боялся, что упадёт. — Хорошо, что друг есть. А то знаете, как бывает: остаёшься один — и всё, можно и под окнами... Он не договорил, но доцент понял. В преподавательской за закрытой дверью обсуждали уже более сдержанно, но не менее эмоционально. — Я всегда знала, что эта женщина ему не пара, — сказала профессор Ли, женщина лет шестидесяти, которая преподавала корейскую литературу и считала себя знатоком человеческих душ. — Слишком холодная, слишком расчётливая. Он — весь в работе, в студентах, в своём английском. А она — в себе и в своих амбициях. — Не судите строго, — возразил молодой преподаватель философии, которого все называли просто «Мин». — Никто не знает, что происходит в чужой семье. — А здесь и знать не надо, — отрезала профессор Ли. — Женщина, которая изменяет мужу, а потом признаётся в аборте, чтобы сделать больнее — это диагноз. Не семейный, а человеческий. Чонгук, сидевший в углу с чашкой зелёного чая, молчал и слушал. Он знал больше, чем все они вместе взятые, но не собирался делиться — не потому, что не доверял, а потому, что Намджун доверил ему свою боль, а не свою репутацию. — Чонгук-сси, — обратилась к нему профессор Ли. — Вы же его лучший друг. Как он? Чонгук поднял глаза, отпил чай, поставил кружку на стол. — Он держится, — сказал он ровно. — Спасибо за беспокойство. Больше он не добавил ни слова, и никто не решился спрашивать дальше. Самым же оживлённым местом стала курилка на заднем дворе. Здесь собирались студенты со всех курсов, и здесь говорили без прикрас — громко, цинично, откровенно. — Я бы на его месте после такой новости запил, — заявил Чон Хёджун, затягиваясь сигаретой. — А он пары ведёт. Как ни в чём не бывало. — Не как ни в чём не бывало, — поправила его Кан Соён. — Он стал другим. Серым. Не шутит, не флиртует. Даже очки снял, представляете? Говорят, линзы носит, потому что разбил свои в тот вечер. — Бедный Ким, — вздохнула её подруга. — Он такой хороший преподаватель. И человек, кажется, неплохой. — А я не удивлена, — фыркнула третья. — Женатые мужчины всегда страдают. Либо от жен, либо от развода. Середины не бывает. И только Пак Чимин стоял чуть в стороне от компании, прислонившись к стене, и улыбался. Не той наглой, капризной улыбкой, которую все привыкли видеть, а тихой, почти счастливой, которую он не мог и не хотел скрывать. Хэвон заметила это сразу — она стояла рядом, курила вейп и наблюдала за другом краем глаза. — Ты слишком доволен, — сказала она тихо, чтобы никто не слышал. — Притормози. — Чему притормаживать? — Чимин даже не повернул головы. — Слушай, что говорят. Она изменяла ему полгода. Она сделала аборт от него. Она назвала его плохим отцом. Какая же это... какая же тварь. В его голосе прозвучала такая ненависть, что Хэвон вздрогнула. — Чимин, ты не знаешь всей истории. — А мне и не надо, — отрезал он. — Достаточно того, что я вижу: он страдает. А она заслужила всё, что получила. И даже больше. Он затянулся, выпустил дым в холодное небо и продолжил, уже тише, почти шёпотом: — Она была недостойна его. Не понимала, не ценила. Он работал, старался, давал ей всё, что мог. А она... она просто брала и требовала дальше. А потом нашла кого-то, кто, как ей казалось, лучше. — Ты говоришь так, будто знаешь их обоих лично, — заметила Хэвон. — Я знаю его, — ответил Чимин, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который она видела только в моменты его самых безумных решений. — Я знаю, какой он. Заботливый, терпеливый, нежный. Тот, кто будет сидеть с тобой до ночи, объясняя грамматику, даже если ты делаешь одни и те же ошибки. Тот, кто положит руку на плечо, когда тебе больно, и скажет: «Я понимаю». Тот, кто пригласит в тир просто так, потому что ему жаль тебя, а ты ему даже не родственник и не друг, а просто студент. Он замолчал, чтобы перевести дыхание. — И она... она променяла это на какого-то коллегу. На дешёвый роман за спиной мужа. На ложь и предательство. — Чимин усмехнулся — горько, зло. — У неё был самый лучший мужчина на свете, а она выбросила его как мусор. Потому что не понимала, что имеет. Хэвон смотрела на него — на его горящие глаза, на сжатые челюсти, на дрожащие пальцы, сжимающие сигарету, — и понимала, что Чимин сейчас не просто радуется разрыву. Он торжествует. Потому что теперь у него появился шанс. Реальный, почти осязаемый шанс. — Ты же понимаешь, что он не бросится в твои объятия только потому, что развёлся? — осторожно спросила она. — У него сейчас боль, депрессия, он не ест, не спит. Ему не до романов, Чимин. — Я знаю, — ответил он, и улыбка на его лице стала мягче, почти нежной. — Я подожду. Я не тороплю события. Я просто буду рядом — как друг, как репетитор, как тот, кто слушает. И однажды, когда он будет готов... он увидит, что я всегда был здесь. — Ты веришь в это? — Я в этом уверен, — сказал Чимин, отбрасывая окурок. — Потому что я дам ему всё, чего не дала она. Внимание, заботу, ласку, понимание. Я буду смотреть на него не как на кошелёк или вешалку для шуб, а как на человека. На мужчину. На того, кого я люблю. Он оттолкнулся от стены, отряхнул куртку. — Пойдём, — сказал он Хэвон. — Надо готовиться к семинару. — Ты читал что-то? — Нет. Но я спрошу у Чонгук-сонбэнима. Он подскажет. Хэвон вздохнула и пошла за ним, чувствуя, как внутри растёт тревога. Чимин был слишком счастлив, слишком уверен, слишком близок к краю. И она боялась, что однажды он сорвётся — и тогда уже ничего не исправить. А Чимин шёл по коридору, и его шаги были лёгкими, почти танцующими. Внутри всё пело — не от злорадства, нет, от предвкушения. Он знал, что сейчас — время ждать. Но ждать с улыбкой, потому что впереди было что-то новое, что-то настоящее, то, ради чего он жил последние два года. — Ким Намджун, — прошептал он, проходя мимо кабинета, где через час должно было начаться репетиторство. — Теперь ты свободен. И я сделаю всё, чтобы ты никогда больше не был один. Намджун сидел в столовой за своим обычным столиком у окна, но сегодня — один. Чонгук уехал на конференцию в соседний город и вернётся только к вечеру, оставив друга с самим собой и с той тяжестью, которая не отпускала уже вторую неделю. Кофе остыл, еда стояла нетронутой — он даже не помнил, что заказал. Взгляд был прикован к экрану телефона, где он лихорадочно искал клининговую службу, которая могла бы приехать сегодня вечером. Разгромленная квартира стояла в его голове занозой. Чонгук предлагал съездить вместе, помочь, но Намджун отказался — не потому, что не доверял другу, а потому что стыдился того, что натворил в припадке ярости. Разбитые стены, сломанная мебель, осколки стекла на полу. Он должен был это увидеть сам. И убрать сам. Или хотя бы оплатить тем, кто уберёт. — Извините, вы не против, если я сяду? Голос был мягким, тихим, с лёгкой хрипотцой. Намджун поднял голову и увидел девушку — молодую женщину, лет двадцати семи, с тёмными волосами, собранными в низкий пучок, и большими карими глазами. Он узнал её. Кан Наён, преподаватель современной корейской литературы. Они пересекались на кафедре пару раз, но никогда не разговаривали — только кивали при встрече в коридоре. — Да, конечно, — он кивнул на стул напротив. — Простите, я задумался. — Вижу, — она села, поставила перед собой поднос с рисом и супом. — Вы ищете что-то важное? У вас лицо человека, который решает уравнение с тремя неизвестными. Намджун усмехнулся — впервые за несколько дней. — Почти угадали. Ищу клининг, который сможет приехать сегодня вечером. Знакомых нет, а сайты переполнены фейками. Наён отложила палочки, задумалась на секунду, потом полезла в сумку. — У меня есть контакт, — сказала она, протягивая телефон с открытым номером. — Моя тётя работает в такой компании. Скажете, что от меня — сделают скидку. Намджун взял телефон, переписал номер, вернул. Их пальцы на секунду соприкоснулись — его холодные, её тёплые. Он отдёрнул руку первым, будто обжёгся, но она сделала вид, что не заметила. — Спасибо, — сказал он. — Вы меня очень выручили. — Не за что, — Наён улыбнулась — спокойно, без тени кокетства. — У нас у всех бывают дни, когда нужна помощь. Она не спросила, зачем ему клининг. Не спросила, почему он выглядит так, будто не спал неделю. Не предложила поговорить «по душам» и не сказала ни одного слова про развод, про жену, про слухи, которые гудели по всему институту. Она просто ела свой суп, иногда поднимая глаза и улыбаясь какой-то своей, внутренней улыбке. — Вы сегодня не в очках, — заметила она между глотками. — Линзы, — ответил Намджун, машинально коснувшись лица. — Очки разбились. — А я думала, вы просто решили сменить образ, — она пожала плечами. — Вам идёт. Но очки тоже были хороши. Придавали солидности. Намджун не ожидал такого — лёгкого, почти игривого, но без тени флирта. Просто констатация факта. Как будто они были старыми знакомыми, которые встретились после долгой разлуки и теперь догоняют упущенное. — А вы всегда в очках? — спросил он, удивляясь тому, что поддерживает разговор. — Всегда, — кивнула Наён, поправляя оправу. — Без них я слепа как крот. Однажды вышла из душа, наступила на кота и с тех пор сплю в очках. Намджун рассмеялся — по-настоящему, громко, так, что несколько студентов за соседними столиками обернулись. Он не смеялся уже дней десять, и этот смех вышел каким-то непривычным, почти чужим. — У вас есть кот? — спросил он. — Был. Теперь у меня собака. Кот не пережил моего увлечения кактусами. Съел колючку и обиделся на весь мир. Ушёл жить к соседке. — Вы шутите? — Ни капли, — серьёзно ответила Наён. — Я вообще редко шучу. Просто жизнь иногда смешнее любой комедии. Они ещё говорили минут десять — о книгах, о студентах, о том, как трудно заставить первокурсников читать классику, когда есть тикток. Наён рассказывала спокойно, без надрыва, иногда улыбалась, иногда хмурилась, вспоминая особо безнадёжных студентов. Она не давила, не требовала ответной откровенности, просто была рядом — тёплая, живая, настоящая. И Намджун вдруг почувствовал, как внутри отпускает. Не полностью, не навсегда, но на несколько минут боль отступила, уступив место чему-то лёгкому, почти забытому — интересу к другому человеку, который не хочет от него ничего, кроме простого разговора. Когда Наён собралась уходить — у неё была пара через пятнадцать минут, — Намджун вдруг сказал, сам не ожидая от себя: — Кан-сси, можно вас спросить? — Да, — она обернулась, уже с подносом в руках. — Вы не против... может быть, выпьете со мной кофе как-нибудь? Не сегодня, не завтра. Когда вам будет удобно. Она замерла на секунду, потом улыбнулась — той самой спокойной, тёплой улыбкой. — Я не против, Ким-сси. Напишите мне. — она достала из сумки визитку, протянула ему. — Там мой номер. И не теряйтесь. Она ушла, и Намджун остался сидеть, глядя на визитку в руке. Простая, белая, с именем и номером телефона. Ничего лишнего. Как и она сама. Он убрал визитку в карман, допил остывший кофе и почувствовал, как внутри шевельнулось что-то, похожее на надежду. Не на любовь — нет, до любви было далеко как до Луны. А на то, что жизнь не кончилась. Что есть люди, которые не будут копаться в его ранах, высыпать соль, задавать неудобные вопросы. Которые просто будут рядом — пить кофе, говорить о книгах, смеяться над котами и кактусами. Он достал телефон, написал Чонгуку: «Познакомился с преподавательницей литературы. Кажется, она хорошая. Мы договорились выпить кофе». Ответ пришёл через минуту: «Кан Наён? Это она?» «Да. Ты её знаешь?» «Шепотом. Приличная женщина. Умная, спокойная. Не из тех, кто лезет в душу. Тебе сейчас именно это и нужно». Намджун убрал телефон, встал, отнёс поднос. По пути к выходу из столовой он столкнулся с Чимином — тот сидел в углу с Хэвон и смотрел в телефон, но поднял голову, когда Намджун проходил мимо. Их взгляды встретились на секунду — и Чимин улыбнулся. Тепло, почти нежно. Намджун кивнул в ответ и вышел, чувствуя на себе этот взгляд. И внутри снова что-то кольнуло — не боль, нет, что-то другое, чему он пока не хотел давать имя. Он шёл по коридору, и в голове кружились две улыбки: спокойная, книжная — Наён. И тёплая, цитрусовая — Чимина. И он не знал, от кого из них хотелось сбежать быстрее. И к кому — подойти ближе.