Послеполуденный сон фавна

Клининг уехал в восемь вечера. Двое мужчин в синих комбинезонах за три часа превратили разгромленную квартиру в стерильно чистое пространство — заменили разбитую вазу, зашпаклевали вмятины в стенах, вымыли полы от крови и осколков. Пахло химией и свежестью, и Намджун, впервые переступив порог после того вечера, почувствовал, как внутри сжимается что-то, напоминающее страх. Он прошёл по комнатам, трогая стены, проверяя, не осталось ли следов. В гостиной всё было на своих местах — новая лампа, новый журнальный столик, шторы висели ровно. Но он знал, что под обоями остались вмятины от его кулаков, и это знание грело — не болью, а странным удовлетворением. Он имел право разбить эту квартиру. Он имел право на ярость. Теперь предстояло стереть её следы. Намджун открыл шкаф в спальне. Её вещи висели аккуратно — платья, блузки, юбки, пальто. Всё то, что она выбирала так тщательно, что носила с гордостью, что демонстрировала на корпоративах, где, возможно, и начался её роман с Сонхо. Он вытащил всё на пол. Платья — на пол. Блузки — на пол. Дорогой шерстяной жакет, который она просила привезти из Италии, — на пол, и ножницы вонзились в ткань с хрустом, от которого заныли зубы. Он резал не думая — полосы, куски, лоскуты, пока от жакета не остались только воспоминания. Потом взял шёлковую блузку, ту, в которой она ходила на презентацию, где Сонхо был ведущим. Разорвал пополам. И ещё. И ещё. Ножницы мелькали в руках, ткань падала на пол хлопьями, и в какой-то момент Намджун поймал себя на мысли, что ему становится легче. Он перерезал пояса на платьях, выдрал подкладку из пальто, разбил пару бутылок с её духами, которые стояли на туалетном столике. Запах ударил в нос — сладкий, цветочный, тот самый, которым она обливалась каждый день. Сейчас он смешивался с запахом разорванной ткани и вызывал только тошноту. Через час на полу спальни лежала гора тряпья — то, что раньше было её гардеробом. Намджун вытер пот со лба, сел на кровать (новую — он купил её сегодня днём, пока клининг убирался) и написал сообщение. «У тебя есть два дня. Забери свои вещи. Всё, что останется после среды, я сожгу. Не проверяй». Он не стал ждать ответа. Убрал телефон, встал и принялся за перестановку. Сначала — фотографии. Те, что она убрала в кладовку, потому что «не вписывались в интерьер». Фото с Чонгуком — они на выпускном, молодые, пьяные, обнимаются на фоне университета. Фото с родителями — мама обнимает его за плечи, папа стоит рядом, серьёзный и немного смущённый. Фото с дедом — тот в военной форме, с медалями на груди, смотрит строго, но в глазах — смех. Намджун расставил их на полках, на стенах, на рояле, который она хотела выбросить, а он отстоял. Теперь комната стала его — не их. Потом — картины. Три полотна, которые он любил: зимний лес, море в шторм, абстракция, которую никто не понимал, но которая успокаивала. Они пылились в кладовке два года, завернутые в простыни. Намджун развернул их, повесил на место — над диваном, над кроватью, в прихожей. Теперь на них не было пыли. Теперь на них был свет. И последнее — постельное бельё. То самое, на котором он застал её с любовником. Шёлковое, бордовое, дорогое — она выбирала его месяц, ездила по магазинам, консультировалась с дизайнером интерьеров. Намджун снял простыни, наволочки, пододеяльник, скомкал в мешок для мусора и вынес на лестничную площадку. Мусоропровод был закрыт на ночь, но он не стал ждать утра — просто оставил мешок у дверей соседей, которые вечно жаловались на запахи из его квартиры. Пусть теперь жалуются на шёлк. Вернувшись, он долго стоял посередине гостиной и смотрел. Комната изменилась — она стала его. Не их. Его. Не было больше её фотографий, её картин, её постельного белья. Только его вещи, его память, его боль, которую он мог теперь переживать в одиночестве, не оглядываясь на чужие следы. Он сел в кресло (новое, потому что старое он разбил в тот вечер), взял телефон. От Чонгука пришло сообщение: «Как ты?» Намджун подумал секунду, ответил: «Перестановка. Выбросил её вещи. Сжёг постельное. Повесил наши фото. Теперь здесь пахнет не ею». Чонгук перезвонил через минуту. — Ты как? — спросил он без предисловий. — Не знаю, — честно ответил Намджун. — Нормально. Лучше, чем было. Но всё равно... пусто. — Пустота заполнится, — сказал Чонгук. — Не сразу, но заполнится. Ты сейчас главное — не оставайся один. Может, приехать? — Не надо. Я сам. Мне нужно побыть здесь. Одному. Привыкнуть. Чонгук помолчал, потом сказал: — Завтра в двенадцать я заеду. Поедем обедать. Не спорь. Намджун не спорил. Они попрощались, и он остался в тишине, нарушаемой только гулом холодильника и редкими звуками машин за окном. Впервые за много дней он был дома. Не в гостях у Чонгука, не в кабинете, не в машине. Дома. Он подошёл к окну, посмотрел на тёмный город. Где-то там, среди этих огней, была она — с чемоданами разорванных вещей, с чувством вины или без него, с Сонхо или без. Ему было всё равно. Ему хотелось только одного — забыть. Забыть её запах, её голос, её ложь. Забыть, что она когда-то была частью его жизни. Он закрыл шторы, лёг на новую кровать (купил сегодня — серую, простую, без рюшей и кружев) и закрыл глаза. Сон не шёл, но он и не гнал его. Просто лежал, слушая своё дыхание, и чувствовал, как внутри постепенно утихает буря. Не полностью — она утихнет не скоро. Но первый шаг был сделан. Он вернулся домой. Теперь предстояло вернуться к себе. И он понятия не имел, сколько времени на это уйдёт. Но хотя бы знал, с чего начать. С чистоты. С перестановки. С тишины, в которой не было места для её голоса. Ночь не приносила облегчения. Намджун лежал на новой кровати, уставившись в потолок, но сон не шёл. Тело гудело от усталости, глаза слипались, но мозг отказывался отключаться — прокручивал события последних дней, как заезженную пластинку. Её голос, её слова, её смех на коленях у другого. Аборт. Ребёнок, которого он никогда не увидит. В какой-то момент он сдался. Встал, натянул старую футболку, прошёл на кухню. Достал пачку сигарет — ту, что купил сегодня, когда заезжал в магазин за новым постельным бельём. Жена всегда запрещала курить в квартире. «Это воняет, это портит мебель, это неприлично». Теперь он мог курить где угодно. Даже в спальне. Даже лёжа на новой кровати. Он закурил, открыл окно в гостиной и сел в кресло, поджав ноги. Телефон лежал на подлокотнике — экран загорелся от уведомления. Чонгук писал: «Ты спишь?» Намджун не ответил. Вместо этого он открыл Instagram и начал бесцельно листать ленту. Сначала ничего важного — мемы, фотографии еды, кто-то из студентов выложил закат. Потом реклама. Потом сторис. И замер. Чимин. Видео было снято в каком-то клубе — темно, стrobоскопы, толпа. Чимин танцевал на барной стойке, босиком, в расстёгнутой белой рубашке, которая висела на нём так, что было видно почти всё. Грудь, ключицы, живот, тонкую талию, родинку под ребром — ту самую, о которой Намджун случайно заметил на репетиторстве, когда Чимин потянулся за ручкой. Рубашка разлеталась в стороны при каждом движении, открывая всё новые участки гладкой загорелой кожи. Он двигался как вода — пластично, текуче, опасно. Бедра ходили ходуном, голова запрокинута назад, глаза закрыты. И улыбка — та самая, наглая, капризная, от которой у Намджуна внутри всё переворачивалось. Он пересмотрел видео раз. Потом другой. Потом третий. На четвёртом он понял, что смотрит не на танец. На то, как свет падает на ключицы Чимина. На то, как его пальцы с кольцами скользят по собственному животу. На то, как он облизывает губы — этот жест, от которого у Намджуна вставало. В паху стало тяжело. Он затянулся сигаретой, выпустил дым и заставил себя закрыть видео. Потом открыл снова. Потому что дурак. Потому что не мог оторваться. — Твою мать, — прошептал он в пустоту. Он гнал эти мысли. Убеждал себя, что это из-за измены. Из-за того, что полгода не было нормального секса — только та, последняя ночь, когда она играла роль любящей жены, а сама планировала следующий вечер с любовником. Из-за того, что организм требует разрядки, а мозг подсовывает самую красивую картинку, которая доступна. Но это была не просто красивая картинка. Это был Пак Чимин. Его студент. Его репетиторный должник. Парень, который притворялся, что не знает английского, который ныл на занятиях и улыбался так, что хотелось задушить его поцелуями. Мужчина. Красивый, наглый, молодой мужчина, который сводил его с ума одним своим существованием. — Нет, — сказал он себе твёрдо. — Нет. Это неправильно. Ты просто одинок, Намджун. Ты привык быть с кем-то, а теперь один. И мозг ищет замену. Но Чимин — не замена. Он — твой студент. Он — парень. Он — не то, что тебе нужно. Он затушил сигарету, взял телефон и открыл диалог с Наён. Та самая спокойная, книжная девушка, которая не лезла в душу, которая говорила о котах и кактусах. Вот что ему нужно. Нормальное общение. С женщиной. Которая не будет требовать слишком многого. Которая не будет предавать. «Кан-сси, добрый вечер. Извините за позднее сообщение. Вы не против, если мы завтра выпьем кофе? Я свободен после трёх». Ответ пришёл через минуту. Короткий, тёплый, без лишних эмоций. «Не против. После трёх — хорошо. Есть одно место недалеко от университета, там варят отличный латте. Скину адрес?» «Да, буду ждать». «Спокойной ночи, Ким-сси». «Спокойной ночи». Он закрыл чат, отложил телефон и снова посмотрел в потолок. Сон не шёл — мысли о Чимине перемешивались с мыслями о Наён, и на выходе получалась какая-то странная, тревожная каша. Он вспомнил, как Чимин поправлял волосы на репетиторстве, убирая чёлку со лба. Как он облизывал губы, когда задумывался над ответом. Как пах цитрусами и молодостью. Как смотрел — долгим, тяжёлым взглядом, в котором было что-то, чего Намджун боялся даже назвать. — Ты спятил, — сказал он себе вслух. — Ты просто спятил. Он встал, прошёл на кухню, выпил стакан воды. Потом другой. Потом третий. Посмотрел в окно на тёмный город и подумал о том, что завтра будет новый день. Кофе с Наён. Нормальный разговор. Без флирта, без намёков, без этой опасной, тягучей игры, в которую он играл со студентками. Просто два преподавателя обсуждают книги и студентов. А Чимин... Чимин останется студентом. Репетиторским должником. Парнем, который танцует на стойках в клубах и облизывает губы перед камерой. Который не для него. Который не должен быть для него. Он вернулся в спальню, лёг на новую кровать, закрыл глаза и долго не мог уснуть. Перед внутренним взором всё ещё стояло видео — Чимин на стойке, расстёгнутая рубашка, родинка под ребром. И улыбка. И губы. Намджун заснул под утро, и ему снилось нечто, от чего он проснулся с тяжестью в паху и чувством вины. Утро встретило его серым небом за окном и вопросом, на который у него не было ответа: как долго он сможет убеждать себя, что Пак Чимин — всего лишь студент?