Послеполуденный сон фавна

Чимин влетел в комнату так, будто за ним гнались. Хэвон сидела за столом, поджав под себя ноги, и читала конспект по древней корейской поэзии, но при виде друга отложила ручку — слишком уж странным было выражение его лица. Взбудораженным, растерянным и в то же время каким-то... возбуждённым, что ли. — Ты чего? — спросила она, закрывая тетрадь. Чимин скинул куртку на пол, рухнул на кровать и уставился в потолок, не моргая. Потом вдруг сел, обхватил голову руками и пробормотал: — Хэвон, я сейчас с ума сойду. — Ты уже сошёл, если ты об этом, — спокойно заметила она. — Но уточни: сильнее, чем обычно? — Я не шучу. — Он поднял на неё глаза — красные, безумные, но не от слёз. От чего-то другого. — Это занятие... это занятие меня уничтожило. Он... он сам предложил выбрать тему. — И ты выбрал Conditionals? — предположила Хэвон с лёгкой усмешкой. — Секс и соблазнение, — выпалил Чимин. — Английские фразы для постели. Хэвон поперхнулась воздухом. Отставила кружку с чаем, повернулась к нему всем телом. — Ты серьёзно? И он согласился? — Я сказал, что девчонки клюют на парней, которые могут сказать что-то красивое на английском в нужный момент. Он посмеялся, но согласился. — Чимин провёл рукой по волосам, взлохматив их ещё больше. — И начал переводить. — Что именно? — Всё. «You look stunning tonight». «I can't take my eyes off you». «Your touch drives me crazy». — Он произносил эти фразы на английском, и в его голосе звучало такое благоговение, что Хэвон стало не по себе. — «I want you so badly». «Don't stop, please». «You're driving me wild». — Боже, — выдохнула она. — И он говорил это всё... тебе? — Смотрел прямо в глаза. Голос такой низкий, почти шёпот. А я сидел и краснел, Хэвон. Я, который не краснел ни разу в жизни, краснел как школьник на первой линейке. У меня руки дрожали, я не мог записывать нормально, потому что... потому что внутри всё переворачивалось. — Ты же сам хотел его смутить, — напомнила Хэвон. — Зачем-то выбрал эту тему. — Я думал, он будет смущаться! — почти крикнул Чимин. — Думал, начнёт мямлить, отнекиваться, скажет, что это неуместно. А он... он просто взял и начал переводить. Спокойно, уверенно, как будто... как будто он знает эти фразы не только из учебников. Хэвон замолчала, переваривая информацию. — То есть ты хотел выставить его неловким, а сам в итоге неловким оказался? — Хуже. Я оказался возбуждённым, — Чимин упал на спину, раскинув руки. — После занятия я пошёл в туалет и дрочил, представляя, как он говорит мне эти фразы в постели. Представляя его голос, его руки, его... — он замялся. — Продолжай, — Хэвон вздохнула, понимая, что остановить его всё равно не получится. — Я представлял, что он может быть агрессивным, — тихо сказал Чимин, глядя в потолок. — До этого он казался мне таким нежным. Заботливым, мягким, аккуратным. Но когда он произносил «I want you so badly»... там была такая сила, Хэвон. Такая скрытая, опасная сила. Как будто он говорит: «Я хочу тебя раздеть, я хочу тебя сломать, я хочу, чтобы ты молил меня не останавливаться». — И тебе это понравилось? — Хэвон старалась, чтобы голос звучал ровно, но внутри всё сжалось. — Мне это показалось правильным, — ответил Чимин. — Как будто я всегда знал, что он такой. Просто прятал под слоем этой своей снисходительной усталости. А сегодня... сегодня я увидел проблеск. И теперь я хочу больше. Он замолчал, и в комнате стало тихо — только шум машин за окном и редкие шаги в коридоре. Хэвон смотрела на друга, и внутри неё боролись жалость, страх и какое-то болезненное любопытство. — Чимин, — сказала она наконец, — ты понимаешь, что это опасно? Не только для тебя — для него тоже. Если он позволит себе хотя бы половину того, что ты себе вообразил, он потеряет работу, репутацию, всё. — Я знаю, — ответил Чимин, и в его голосе не было капли сомнения. — Поэтому я не буду торопить события. Я буду ждать. Я буду рядом. А когда он будет готов... когда он сам захочет... тогда я покажу ему, что такое быть со мной. — Ты говоришь так, будто он уже твой, — заметила Хэвон. — Он и есть мой, — Чимин повернул голову, посмотрел на неё долгим, почти безумным взглядом. — Он просто ещё не знает об этом. Он сел на кровати, провёл рукой по лицу. — Знаешь, что самое страшное? — спросил он. — Что? — Я больше не могу его просто хотеть. Я хочу его бояться. Хочу, чтобы он взял меня за горло и прошептал на ухо что-нибудь на английском, что заставит меня кончить без прикосновений. Я хочу, чтобы он был не нежным. А опасным. Пошлым. Агрессивным. Хочу, чтобы он перестал быть моим преподавателем и стал... тем, кто меня сломает. Хэвон молчала. Она не знала, что на это ответить — такие откровения были за гранью её понимания. Она любила Чимина как друга, как брата, но сейчас, глядя на его горящие глаза, она не узнавала его. Перед ней сидел не наглый тусовщик и лучший танцор курса. Перед ней сидел одержимый. Красивый, опасный, безумный. — Ложись спать, — сказала она наконец. — Завтра будет новый день. И новое репетиторство. — Новое репетиторство, — повторил Чимин, ложась обратно. — Я выучу все эти фразы. А потом... потом я скажу ему одну из них. Не как студент — как мужчина. И посмотрю, как он отреагирует. Он закрыл глаза, и на губах его заиграла та самая улыбка — наглая, капризная, безумная. Улыбка человека, который готов идти до конца. Хэвон отвернулась к окну, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Спокойной ночи, Чимин, — сказала она. — Спокойной ночи, Хэвон, — ответил он, уже проваливаясь в сон. Но в его голове всё ещё звучал голос Намджуна — низкий, хриплый, обещающий. И Чимин улыбался во сне, потому что завтра он снова его увидит. И снова услышит эти фразы. И, может быть, в следующий раз он не останется просто студентом. Неделя превратилась в пытку. Чимин просыпался, шёл на лекции, и первое, что он видел в коридоре, — Намджуна, который разговаривал с Наён. Утром. В обед. После пар. Она везде была. Они пили кофе в буфете, они смеялись над чем-то в преподавательской, они выходили вместе из университета, и Намджун открывал перед ней дверь машины. — Она что, прилипла к нему? — шипел Чимин, глядя, как Наён садится на пассажирское сиденье, а Намджун обходит капот. — Они встречаются, — спокойно ответила Хэвон, которая шла рядом с ним по парковке. — Ты же знаешь. Он сам сказал на репетиторстве. — Он сказал, что они просто пьют кофе! — почти выкрикнул Чимин, но вовремя прикусил язык — мимо прошёл Чонгук с неизменным стаканом американо. — А это уже не кофе. Это... это чёрт знает что. — Это свидания, — пожала плечами Хэвон. — Он имеет право. Он разведён, свободен, одинок. И она хорошая женщина, между прочим. — Она не должна быть с ним, — отрезал Чимин. — Это я должен сидеть на том месте. Я должен пить с ним кофе, смеяться над его шутками, ездить в его машине. Я, а не она. — Ты студент, Чимин, — напомнила Хэвон. — И он твой преподаватель. Ты не можешь быть на её месте по определению. — Могу. Если он захочет. — А он не хочет. Пока. — Пока, — эхом отозвался Чимин, провожая взглядом отъезжающую машину. — Но это ненадолго. В столовой они теперь обедали втроём — Намджун, Чонгук и Наён. Чимин сидел за своим столиком в углу и смотрел, как Наён что-то рассказывает, жестикулируя, а Намджун улыбается — той тёплой, настоящей улыбкой, которую Чимин видел только в тире. Чонгук кивал, иногда вставлял свои философские замечания, и вся компания выглядела такой гармоничной, такой правильной, что у Чимина сводило челюсть от злости. — Она положила руку ему на плечо, — прошептал он, впиваясь вилкой в рисовый шарик. — Ты не можешь смотреть на них каждую перемену, — вздохнула Хэвон. — Это нездорово. — Я не могу не смотреть, — ответил Чимин. — Это как авария — знаешь, что лучше отвернуться, но не можешь. В пятницу вечером Хэвон уговорила его пойти в клуб. «Тебе надо отвлечься, выпустить пар, потанцевать», — сказала она, и Чимин согласился, потому что сидеть в общаге и представлять, как Намджун с Наён пьют вино при свечах, было выше его сил. Клуб назывался «Меркурий» — тот самый, где они иногда тусовались с танцевальной группой. Чимин надел чёрную рубашку, расстегнув почти до пупка, узкие джинсы и свои любимые кожаные ботинки. Хэвон сказала, что он выглядит как человек, который собирается совершить преступление, и была недалека от истины. Чимин хотел забыться. Хотел танцевать так, чтобы никто не смотрел на него как на «бедного Пака с разбитым сердцем». Хотел быть просто красивым телом в ритме музыки. Они пришли около одиннадцати. Чимин сразу пошёл на танцпол, оставив Хэвон у барной стойки. Музыка пульсировала, басы били в грудь, свет стробоскопов резал глаза, и Чимин закрыл их, отдаваясь ритму. Он двигался как вода — плавно, текуче, опасно. Руки скользили по телу, бёдра ходили ходуном, и он не замечал ничего вокруг, пока кто-то не коснулся его талии. Парень. Высокий, широкоплечий, с лёгкой щетиной и наглой улыбкой. Он что-то крикнул в ухо Чимину, но музыка заглушала слова. Чимин не расслышал, но улыбнулся в ответ — чисто механически, потому что так надо, потому что это игра. Парень придвинулся ближе, и они затанцевали вместе — его руки на талии Чимина, Чимина руки на его плечах. Красиво. Чувственно. Пусто. А потом Чимин увидел его. Намджун стоял у входа в клуб в компании Чонгука, Наён и ещё двух преподавателей с кафедры. На нём была чёрная футболка и джинсы, волосы чуть растрёпаны, и он смотрел прямо на Чимина. Глаза их встретились на секунду — не больше. И Чимин решил. Он притянул парня за затылок и поцеловал — жадно, страстно, с языком, так, чтобы Намджун видел. Парень удивился, но быстро подхватил игру, обхватил Чимина за талию, прижал к себе. Их губы сливались в танце под музыку, языки сплетались, и Чимин чувствовал вкус чужих сигарет и алкоголя, но думал о другом. О том, смотрит ли Намджун. О том, ревнует ли. О том, хочется ли ему оказаться на месте этого парня. Намджун смотрел. Он стоял, не двигаясь, глядя, как Чимин целуется с незнакомцем на танцполе, и внутри него что-то ломалось. Не ревность — нет, ревность была бы слишком простым словом. Это была тоска. Физическая, почти болезненная тоска по губам, которые он никогда не целовал. По телу, которого никогда не касался. По голосу, который шептал ему на ухо английские фразы и заставлял краснеть. Он представил себя на месте того парня. Свои руки на талии Чимина, свои губы на его губах, свой язык, сплетающийся с его. Представил, как Чимин стонет ему в рот, как вцепляется ногтями в плечи, как откидывает голову назад, открывая шею для поцелуев. Как пахнет — цитрусами, потом, возбуждением. — Намджун? — голос Наён вырвал его из транса. — Ты в порядке? — Да, — ответил он, не веря сам себе. — Просто... воздух тяжёлый. Выйду, проветрюсь. Он вышел из клуба, достал сигарету, закурил дрожащими руками. В голове пульсировала одна картинка: Чимин, целующийся с парнем. И Намджун, который хочет быть этим парнем. — Твою мать, — прошептал он, выпуская дым. — Что ты со мной делаешь, Пак Чимин. Он курил, глядя на звёзды, и думал о том, что эта неделя с Наён была прекрасна. Тёплая, спокойная, правильная. Она ничего от него не требовала, не лезла в душу, дарила поцелуи мятные и объятия на скамейке у подъезда. Но когда он видел Чимина — всё это рассыпалось. Оставалось только желание. Грязное, жадное, запретное. Он затушил сигарету, вернулся в клуб. Наён танцевала с Чонгуком — спокойно, почти по-дружески. А Чимин всё ещё был на танцполе, но уже один. Парень куда-то исчез, и Чимин стоял, запрокинув голову, закрыв глаза, и просто двигался в такт музыке. Красивый. Недоступный. Чужой. Намджун подошёл к барной стойке, заказал виски и выпил залпом. Потом ещё один. Потом посмотрел на Чимина и поймал его взгляд. Они смотрели друг на друга через весь клуб — через толпу, через свет, через музыку. И в этом взгляде было всё. Тоска, желание, невозможность. Чимин улыбнулся — той самой наглой, капризной улыбкой — и отвернулся первым. Намджун допил третий виски, взял Наён за руку и сказал: — Поехали домой. — Ты выпил много, — заметила она. — Я отвезу. — Хорошо. Она вела машину, а он сидел на пассажирском сиденье, закрыв глаза, и прокручивал в голове поцелуй. Не свой — чужой. Чимина с тем парнем. И думал о том, как бы это было — целовать Чимина самому. Медленно, со вкусом, пробуя его губы на вкус. Чувствуя, как он дрожит. Как стонет. Как шепчет на ухо: «Don't stop, please». — Ты очень тихий сегодня, — сказала Наён, паркуясь у его дома. — Устал, — ответил он, открывая дверь. — Хочешь, я поднимусь? — спросила она, но в голосе не было настойчивости. Просто предложение. — Не сегодня, — ответил Намджун, и она не стала спрашивать почему. Поцеловала его в щёку, пожелала спокойной ночи и уехала. А Намджун поднялся в пустую квартиру, разделся, лёг на новую кровать и уставился в потолок. Перед глазами всё ещё был Чимин — целующийся с тем парнем. Красивый, страстный, чужой. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал Намджун в темноту. — Ты просто сводишь меня с ума. Он закрыл глаза, и в темноте вспыхнули губы Чимина — влажные, припухшие от поцелуев. Он долго лежал в темноте, чувствуя, как внутри поднимается паника. Потому что то, что он чувствовал к Чимину, уже нельзя было назвать простым желанием. Это была одержимость. Такая же, как у того мальчишки. И это пугало больше, чем измена жены. Потому что жену можно выгнать. А от самого себя не убежишь. Чимин спрыгнул с танцпола, лавируя между потными телами, и влетел в барную зону, где Хэвон потягивала мохито и делала вид, что не скучает. Он был взбудоражен — глаза горят, щёки горят, губы припухли от поцелуев, а дыхание сбито, будто только что пробежал стометровку. — Ты видела? — выпалил он, хватая её за руку. — Ты видела, как он смотрел? — Кто и на кого? — Хэвон отставила бокал, посмотрела на друга с лёгкой усмешкой. — Ты о том парне, с которым целовался? Он ушёл, между прочим. Сказал, что ты целуешься слишком страстно для случайного знакомства. — Плевать на него, — отмахнулся Чимин, садясь на барный стул и поворачиваясь лицом к залу. — Я о Намджуне. Он здесь. С Наён, с Чонгуком, со всей этой компанией преподавателей. — Что? — Хэвон выпрямилась, огляделась. — Где? — Вон там, у входа, — Чимин кивнул в сторону, но Намджуна уже не было на месте. — Он стоял и смотрел на меня. Когда я целовался с тем парнем. Смотрел так... Хэвон, ты не представляешь. Как будто хотел меня сожрать. Как будто ревновал. Как будто хотел оказаться на его месте. Хэвон молчала, глядя на друга. Он был похож на натянутую струну — вибрировал, звенел, готов был лопнуть от переполнявших его эмоций. — Ты уверен, что тебе не показалось? — осторожно спросила она. — Тут темно, музыка громкая, ты танцевал, целовался... — Я уверен, — отрезал Чимин. — Я специально притянул того парня и поцеловал, когда заметил Намджуна. Хотел посмотреть на реакцию. И она была. Поверь мне, она была. — Зачем ты это сделал? — Хэвон покачала головой. — Чтобы позлить его? Чтобы заставить ревновать? — Чтобы понять, — ответил Чимин, и в голосе его вдруг пропала вся наглость. Осталась только тихая, почти испуганная искренность. — Я хотел понять, чувствует ли он хоть что-то. Когда видит меня с другим. Или ему всё равно. — И что? Понял? — Он вышел на улицу сразу после этого, — сказал Чимин. — Я видел. Стоял у входа, курил и смотрел на небо. А когда вернулся, выпил три виски подряд и уехал с Наён. Она вела машину — он был пьяный. Или не пьяный, а просто... сломанный. Хэвон вздохнула, поставила локти на стойку. — Чимин, даже если он на тебя смотрел, даже если ревновал... это ничего не значит. У него сейчас сложный период. Он развёлся, он одинок, он ищет утешения. Может, он просто завидует тому, что ты молодой и свободный, можешь целоваться с кем хочешь. — Нет, — Чимин покачал головой. — Это было не так. Он смотрел не с завистью. С тоской. С желанием. Как будто... как будто хотел меня. Но не мог себе позволить. — Ты выдаёшь желаемое за действительное, — мягко сказала Хэвон. — Ты так хочешь, чтобы он тебя хотел, что видишь намёки там, где их нет. — А если я прав? — Чимин повернулся к ней, и в его глазах горел безумный, опасный огонь. — Если он действительно меня хочет, но боится? Боится потерять работу, репутацию, уважение коллег. Боится, что я его отвергну. Боится быть собой. — И что ты предлагаешь? — спросила Хэвон. — Подойти и поцеловать его при всех? Написать в лоб: «Я знаю, что вы меня хотите»? — Нет, — Чимин улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Намджуна, будь он рядом, пересохло бы во рту. — Я просто продолжу играть. Буду рядом. Буду дразнить. Буду смотреть на него так, чтобы он понимал — без слов. И однажды он сорвётся. Сам. — Ты в это веришь? — Я в это верю, — твёрдо сказал Чимин. — Потому что иначе... иначе у меня нет ничего. Он взял бокал Хэвон, допил мохито залпом, поставил на стойку. — Потанцуем? — спросил он, и в его голосе снова зазвучали прежние наглые нотки. — Ты невыносим, — вздохнула Хэвон, но встала и пошла за ним на танцпол. Чимин танцевал, закрыв глаза, и в голове прокручивал момент у входа — как Намджун смотрел на него, как вышел курить, как вернулся пьяным и сломанным. И внутри что-то пело, потому что сегодня он увидел трещину в броне. Сегодня он понял: Ким Намджун не такой уж неприступный. Он просто очень хорошо это скрывает. — Ты мой, — прошептал Чимин в ритме музыки. — Ты просто ещё не знаешь, что уже мой. А где-то в другом конце города Намджун лежал на новой кровати, смотрел в потолок и думал о губах, которые видел сегодня. О поцелуе, который не был его. О парне, который держал Чимина за талию. О желании, которое разрывало изнутри. — Что ты со мной делаешь, Пак Чимин, — прошептал он в темноту. Ответа не было. Только стук сердца, который бил в такт музыке, звучавшей в его голове. Только танец, который они никогда не танцевали. Только поцелуй, которого никогда не было. Но который так хотелось попробовать на вкус.