Послеполуденный сон фавна

Неделя началась с того, что Чимин пришёл на лекцию в облегающей чёрной водолазке с глубоким вырезом на груди. Не неприличным — нет, институтским дресс-кодом такие вещи не запрещались, но достаточно откровенным, чтобы Намджун заметил ключицы, ямочку между ними, тонкую золотую цепочку, уходящую за ворот. И эти его кольца — на каждом пальце, почти, серебро и чёрный камень, поблёскивающие, когда Чимин поправлял волосы или облизывал губы. Намджун читал лекцию о пассивном залоге и не мог оторвать взгляд. Чимин сидел на третьем ряду, закинув ногу на ногу, и смотрел на преподавателя в упор — нагло, вызывающе, с той улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось. Иногда он наклонялся к соседке что-то шептать, и вырез водолазки открывал ещё больше. Иногда проводил языком по губам — просто так, машинально, но Намджуну казалось, что специально. Для него. — Мистер Ким, — раздался голос с первого ряда, — вы не закончили пример. Намджун моргнул, вернулся к доске, дописал предложение. Рука дрожала. В паху было тяжело. Он ненавидел себя за это. Репетиторство в тот же вечер превратилось в пытку. Чимин пришёл в расстёгнутой рубашке — белой, почти прозрачной на свету. Под ней — ничего. Только кожа, родинка под ключицей, тонкая талия, которую Намджун видел каждый раз, когда Чимин наклонялся за упавшей ручкой. — Сегодня будем учить фразы для свиданий, — сказал Намджун, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А можно повторим то, что было в прошлый раз? — Чимин облизнул губы. — Я забыл произношение. — Какое именно? — «I want you so badly», — Чимин произнёс это медленно, с придыханием, глядя Намджуну прямо в глаза. — Я хочу вас так сильно. — Меня? — Намджун поперхнулся. — Вас как преподавателя, — поправился Чимин, но улыбка его говорила об обратном. — Вы же учите меня, мистер Ким. Намджун сжал ручку так, что побелели костяшки. В голове пульсировала одна мысль: нагнуть его над столом. Схватить за эти наглые волосы, прижать лицом к столешнице, задрать рубашку, спустить штаны. Войти резко, без подготовки, чтобы он вскрикнул. Чтобы эта его наглая улыбка стёрлась с лица. Чтобы он плакал и умолял — «Professor, please, slower», «Professor, I'll be good». Чтобы подчинялся. Чтобы смотрел снизу вверх мокрыми глазами и больше никогда не смел так вызывающе облизывать губы. — Мистер Ким? — голос Чимина вырвал его из фантазии. — Вы меня слышите? — Да, — Намджун снял очки, протёр стёкла дрожащими руками. — Повторим. Open your book on page sixty. Они занимались ещё час, но Намджун не запомнил ни слова. Только то, как Чимин наклонялся, как поправлял воротник, как смотрел — долгим, тягучим взглядом, от которого хотелось разбить что-нибудь. Или разбить его. Или разбиться самому. После репетиторства Намджун поехал к Наён. Она ждала его с ужином, в мягком свитере, с распущенными волосами, пахнущая ванилью и уютом. Они ели, разговаривали о книгах, смеялись над студентами. Она поцеловала его — нежно, осторожно, как всегда. И он ответил, но внутри было пусто. Потому что её губы не пахли цитрусами. Её улыбка не была наглой. Её взгляд не говорил: «I want you so badly». — Ты сегодня сам не свой, — заметила Наён, когда они сидели на диване с чаем. — Устал, — соврал Намджун. — Неделя тяжёлая. — Ты всё время усталый в последнее время, — она погладила его по руке. — Может, возьмёшь выходной? — Может быть. Он уехал от неё в десять, не остался на ночь — сослался на раннюю пару. На самом деле он боялся, что во сне скажет не то имя. Или проснётся с криком, который нельзя объяснить кошмаром. Дома он долго стоял под душем, вода была ледяной — он специально сделал холодную, чтобы сбить жар в паху. Не помогло. Он лёг в кровать, закрыл глаза, и перед внутренним взором снова возник Чимин — в расстёгнутой рубашке, с облизанными губами, с этим его «I want you so badly». — Ты сведёшь меня с ума, — прошептал Намджун в подушку. — Ты просто сведёшь меня с ума. Он кончил, представляя, как нагибает Чимина над столом, как входит в него, как тот стонет и царапает столешницу. И после этого долго лежал, чувствуя отвращение к себе. Потому что то, что он хотел сделать с этим мальчишкой, было жестоким. И неправильным. И незаконным. И он не мог это никому рассказать — даже Чонгуку, который знал о нём всё. — Ты чудовище, — сказал он своему отражению в тёмном окне. — Ты просто чудовище. На следующее утро он написал Наён: «Извини, сегодня не смогу. Нужно проверить эссе». На самом деле эссе были проверены ещё вчера. Просто он боялся, что если увидит её, то сорвётся и скажет правду. А правда была в том, что он не хотел её. Не так, как хотел Чимина. С ней было тепло и спокойно. А Чимин вызывал голод — животный, первобытный, опасный. В среду на репетиторстве Чимин пришёл в кожаных штанах. Обтягивающих, блестящих, подчёркивающих каждую линию его бёдер и ягодиц. Намджун смотрел на него и чувствовал, как пульсирует в паху. Он почти не слышал, что говорит Чимин — только видел его губы, его руки, его родинку под ключицей. — Мистер Ким, вы меня слушаете? — Да, — Намджун снял очки, потер переносицу. — Давай сегодня закончим пораньше. Я плохо себя чувствую. — Заболели? — Чимин наклонился ближе, и запах его духов — цитрусовый, свежий — ударил в нос. — Может, принести вам лекарства? — Не надо, — Намджун отодвинулся вместе с креслом. — Иди. Я напишу, когда будет следующее занятие. Чимин посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Намджуна пересохло во рту. — Хорошо. Выздоравливайте, мистер Ким. Мне нужно, чтобы вы были в форме. У нас впереди много... работы. Он ушёл, и Намджун сидел в пустом кабинете, уронив голову на руки, и думал о том, что теряет контроль. Что ещё немного — и он сделает то, о чём потом пожалеет. И что остановить его не сможет никто — даже он сам. В четверг он встретил Чонгука в курилке. — Ты выглядишь как зомби, — сказал философ, выпуская дым. — Что случилось? — Неделя тяжёлая, — повторил Намджун свою мантру. — Дело не в неделе, — Чонгук посмотрел на него в упор. — Дело в тебе. Ты сам не свой. Словно борешься с чем-то. — Борюсь, — признался Намджун, глядя в землю. — Но не могу победить. — Расскажи. — Не могу. Ты не поймёшь. — Попробуй. Намджун затянулся, выпустил дым, посмотрел на друга. Хотел сказать: «Я хочу выебать своего студента. Так, чтобы он плакал и умолял. Я просыпаюсь по ночам от этой мысли, я кончаю в душ, представляя его, я не могу смотреть на других женщин, потому что они не пахнут цитрусами». Но вместо этого он сказал: — У меня проблемы с Наён. Не чувствую того, что должен. — Дай себе время, — посоветовал Чонгук. — Ты только что развёлся. Не торопи события. — Наверное, — Намджун затушил сигарету. — Пойдём. Скоро лекция. Они пошли в корпус, и Намджун чувствовал, как ложь разъедает его изнутри. Он не мог никому открыться. Даже лучшему другу. Потому что то, что он хотел, было грязным и запретным. И если бы кто-то узнал — он бы потерял всё. Работу, репутацию, уважение. И Чимина — навсегда. В пятницу вечером он сидел дома один, пил виски и смотрел на телефон. Чимин прислал сторис — новое видео из клуба. Танцевал с кем-то, улыбался, облизывал губы. Намджун пересматривал его снова и снова, чувствуя, как внутри закипает желание. Он хотел его. Хотел так, что сводило скулы. Хотел нагнуть, прижать, взять. Хотел сломать эту наглую улыбку и сделать её своей. Хотел, чтобы Чимин смотрел на него снизу вверх мокрыми глазами и шептал: «Professor, please». И чтобы он не останавливался. — Ты чудовище, — снова прошептал он, глядя в тёмное окно. — Ты больное чудовище. Он допил виски, лёг спать и долго не мог уснуть. Потому что в голове пульсировало: «I want you so badly». И он не знал, чей это голос — Чимина или его собственный. И где заканчивается игра и начинается реальность. И как долго он сможет держать себя в руках, прежде чем сорвётся и сделает то, что погубит их обоих. Чимин влетел в кабинет без стука — как всегда, шумный, пахнущий ментоловыми сигаретами и  ноябрьским холодом. Сегодня на нём был оверсайз-свитер небесно-голубого цвета, сползающий с одного плеча, и те самые кожаные штаны, от которых у Намджуна на прошлой неделе свело челюсть. Волосы небрежно зачёсаны назад, кольца поблёскивают, и эта его вечная улыбка — наглая, капризная, от которой хочется то ли задушить, то ли поцеловать. — Добрый вечер, мистер Ким, — Чимин плюхнулся на стул, положил ногу на ногу. — Вы сегодня в духе? — Я всегда в духе, когда вы уходите, Пак, — ответил Намджун, не поднимая головы от журнала. — Открывайте учебник на странице семьдесят. Сегодня разбираем модальные глаголы. — Модальные глаголы подождут, — Чимин отодвинул учебник в сторону и подался вперёд, сокращая расстояние. — У меня к вам предложение. Намджун поднял голову, снял очки, посмотрел на студента долгим, усталым взглядом. — Если это снова тема "секс и соблазнение" — я отказываюсь. — Нет, — Чимин улыбнулся ещё шире. — В субботу вечеринка. У нас на танцевальном отделении. Студенты, выпускники, свои люди. Будет весело, музыка, выпивка, танцы. Я хочу, чтобы вы пришли. Намджун усмехнулся — снисходительно, по-преподавательски. — Пак, мне тридцать пять лет. Я не хожу на студенческие вечеринки. — А зря, — Чимин пожал плечами. — Вы слишком много работаете, мистер Ким. Вы проверяете эссе, готовите лекции, мучаете меня на репетиторстве. Вам нужно расслабиться. В хорошей компании. — В хорошей компании? — Намджун поднял бровь. — В компании студентов, которые будут пить дешёвое пиво и танцевать под K-pop? — Не только студентов. Чонгук-сонбэним тоже придёт, — Чимин выдержал паузу, наблюдая за реакцией. — Я уже с ним говорил. Он согласился. Намджун удивлённо замер. Чонгук — на студенческой вечеринке? Философ, который даже на корпоративах сидел с видом человека, попавшего в зумерский ад? — Чонгук согласился? — переспросил он. — Да. Говорит, что ему нужно отвлечься от постмодернизма и проветрить голову, — Чимин откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. — Так что вы не будете один среди студентов. Будут свои люди. Я, моя подруга Хэвон, Чонгук. И ещё пара преподавателей с кафедры танцев, но они свои. — Пара преподавателей? — Намджун всё ещё сомневался. — Вы слишком зажаты, мистер Ким, — сказал Чимин, и в голосе его вдруг пропала наглая нотка. Осталась только тихая, почти искренняя забота. — Вы развелись, вы переживаете, вы работаете без выходных. Вам нужно выпить, потанцевать, забыться. Хотя бы на один вечер. Намджун молчал, глядя на Чимина. Внутри боролись два голоса: один, преподавательский, кричал, что это непрофессионально, неуместно, что он не должен смешиваться со студентами вне учёбы. Второй, тот, что просыпался по ночам и представлял Чимина в своей постели, шептал: согласись. Ты увидишь его в другой обстановке. Не как студента, а как человека. Может быть, это поможет избавиться от наваждения. — Я подумаю, — сказал он. — Нет, — Чимин покачал головой. — Вы не подумаете. Вы откажетесь, а потом будете жалеть. Поэтому я не уйду, пока вы не согласитесь. — Пак, это шантаж. — Это забота о вашем ментальном здоровье, — парировал Чимин с улыбкой. — Я хочу, чтобы вы пришли. Чонгук хочет, чтобы вы пришли. Даже Наён, между прочим, сказала, что вы слишком много работаете и вам не помешало бы отвлечься. — Ты и с ней говорил? — Намджун почувствовал, как внутри поднимается раздражение — смешанное с чем-то ещё, чему он не хотел давать имя. — Мы пересеклись в столовой, — пожал плечами Чимин. — Она хорошая женщина, кстати. Очень... спокойная. Вам такие нужны. После всего, что было. Намджун не знал, что ответить. Чимин сидел напротив, такой красивый, такой наглый, такой чужой и одновременно близкий — до головокружения. И внутри что-то сдалось. — Ладно, — сказал Намджун, снимая очки и устало потирая переносицу. — Я приду. Но только если ты отстанешь со своими уговорами и мы наконец займёмся модальными глаголами. Чимин просиял — так, как умел только он: широко, искренне, с выбрасыванием рук вверх и громким: — Договорились! — Тихо, — шикнул на него Намджун, но не смог сдержать улыбки. — У нас соседи, Пак. Ведут себя прилично. — Да, сэр, — Чимин приложил руку к груди, изображая послушание, но глаза его смеялись. — Я буду паинькой. Обещаю. — Ты никогда не был паинькой, — буркнул Намджун, открывая учебник. — А вы никогда не были на наших вечеринках, — ответил Чимин. — В субботу у нас будет много первых разов. Намджун не стал уточнять, о каких именно "первых разах" идёт речь. Боялся, что ответ его убьёт — или заставит сделать то, о чём потом пожалеют оба. Они занимались ещё час. Чимин был сосредоточен и почти послушен — писал, читал, отвечал на вопросы. Но иногда поднимал глаза и смотрел на Намджуна так, что у того пересыхало во рту. И Намджун ненавидел себя за то, что не может отвести взгляд. За то, что считает минуты до субботы. За то, что хочет увидеть Чимина не в кабинете, а там — в темноте, под музыку, среди чужих людей. Хочет увидеть, как он танцует. Как улыбается. Как живёт — без этой маски наглого студента, которую он носит на репетиторствах. После занятия Чимин собрал вещи, встал, поправил сползающий свитер. — До субботы, мистер Ким, — сказал он, и в голосе его звучало такое тепло, что Намджун почти поверил в искренность. — Я скину адрес в чат. Начинаем в восемь. Приходите не один — зовите Чонгука. И Наён, если хотите. — Спасибо, Пак, — кивнул Намджун. — За приглашение. — Не за что, — Чимин улыбнулся, открывая дверь. — Вы мой преподаватель. Я должен заботиться о вашем здоровье. А здоровье, как известно, зависит от отдыха. Он ушёл, и Намджун долго сидел, глядя на закрытую дверь. Внутри всё дрожало — от предвкушения, от страха, от того, что он не знал, как переживёт эту субботу. Рядом с Чимином. Не в кабинете — в клубе. Где не нужно сидеть за столом и читать учебник. Где можно танцевать. И смотреть. И хотеть. Он взял телефон, написал Чонгуку: «Ты в курсе про вечеринку в субботу?» Чонгук ответил через минуту: «Да. Чимин звал. Я согласился. Ты тоже?» «Согласился. Зачем?» «Понятия не имею. Но, кажется, нам обоим не помешает выпить и забыться на один вечер». Намджун убрал телефон, закрыл ноутбук, выключил свет в кабинете. Пошёл к машине, чувствуя, как внутри растёт странное, почти забытое чувство. Волнение. Как перед первым свиданием. Или перед тем, как сделать что-то, о чём потом пожалеешь всю жизнь. «В субботу у нас будет много первых разов», — вспомнил он слова Чимина и подумал: может быть, он прав. Может быть, им обоим нужны эти первые разы. Даже если один из них — ошибка. Даже если оба. Вечеринка гудела. Студенты танцевали на столах, пили дешёвое пиво из пластиковых стаканчиков, смеялись так громко, что звенело в ушах. Кто-то принёс колонку, и музыка била басами в грудь, заставляя воздух вибрировать. Намджун стоял у стены с бокалом виски, который ему сунули в руки почти насильно, и смотрел на этот хаос с чувством лёгкого отвращения и ещё более лёгкой зависти. Молодость — она всегда кажется глупой, пока ты в ней. А когда выходишь — начинаешь скучать. Наён была рядом. Она держала его под руку и что-то говорила — про студентов, про то, как они похожи на котят, которые впервые попробовали валерьянку. Намджун кивал, улыбался, иногда отвечал, но взгляд его то и дело улетал туда, где в центре зала танцевал Чимин. Сегодня он был в чёрной рубашке, расстёгнутой почти до пупка, и кожаных штанах, которые обтягивали его бёдра как вторая кожа. Волосы мокрые от пота, глаза блестят, улыбка — наглая, пьяная, безумная. Он двигался как бог танца — пластично, текуче, опасно. Вокруг него вились девушки и парни, но он никого не замечал. Только сцену, только музыку, только своё тело, которое говорило громче слов. Намджун сжал бокал так, что тот чуть не треснул. — Ты слишком напряжён, — заметила Наён, погладив его по руке. — Расслабься. Ты не на лекции. — Знаю, — ответил он, делая большой глоток. — Просто привык контролировать всё вокруг. — Иногда полезно потерять контроль, — улыбнулась она. — Хотя бы на вечер. Он посмотрел на неё — спокойную, тёплую, такую правильную — и почувствовал благодарность. Она не лезла в душу, не задавала вопросов, не ревновала, когда он смотрел на танцпол. Она просто была рядом. И этого должно было быть достаточно. Чонгук сидел за столиком в углу с каким-то молодым преподавателем из физмата и оживлённо спорил о чём-то — кажется, о природе сознания. Он тоже сегодня был расслабленнее обычного: пиджак снят, рубашка расстёгнута на две пуговицы, волосы чуть растрёпаны. Намджун поймал его взгляд и поднял бокал в молчаливом тосте. Чонгук кивнул и вернулся к спору. А потом случилось это. Чимин вскочил на стойку — ту самую, где стояли напитки, скинул со стола пластиковые стаканчики, и они разлетелись с грохотом. Кто-то засвистел, кто-то закричал «Чимин, ты в своём репертуаре!». А он уже тянул за руку на стойку какого-то парня — высокого, светловолосого, с улыбкой, которая говорила: «Я согласен на всё». — Спорим, я продержусь дольше тридцати секунд? — крикнул Чимин, и зал загудел. — Двадцать! — крикнул кто-то. — Пятьдесят! — крикнул другой. — Да вы просто завидуете! — рассмеялся Чимин и поцеловал парня. Страстно, с языком, с руками, которые вцепились в чужие плечи. Парень ответил — не отстранился, не испугался, подхватил игру. Вокруг считали: «Одиннадцать, двенадцать, тринадцать...». Кто-то снимал на телефон, кто-то свистел, кто-то аплодировал. Намджун смотрел и не мог отвести взгляд. Губы Чимина — влажные, припухшие — скользили по губам парня. Его пальцы с кольцами вцепились в чужой затылок. Его тело прижималось к чужому телу, и в этом было что-то звериное, первобытное, невыносимо красивое. — Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать! — закричал зал. Чимин отстранился, улыбнулся пьяно и счастливо, спрыгнул со стойки, пошатываясь. Парень остался наверху — растерянный и довольный одновременно. — Кто следующий? — крикнул Чимин, обводя зал взглядом. Его глаза остановились на Намджуне на секунду — не больше. Намджун опустил взгляд, сделал глоток виски. Рядом Наён что-то говорила, но он не слышал. В ушах пульсировала кровь, в паху было тяжело, в голове — одна мысль: «Я хочу оказаться на месте того парня». Преподаватели, которые были на вечеринке, делали вид, что ничего не происходит. Кто-то покачал головой, кто-то усмехнулся: «Чимин — он такой. Вечный ребёнок». Кто-то сказал: «От него ничего другого и не ждать». Намджун допил виски, поставил бокал на стол. — Поехали, — сказал он Наён. — Уже? — удивилась она. — Рано ещё. — Я устал. И мне завтра рано вставать. Она не спорила — только кивнула и пошла за ним. Они вышли на улицу, и холодный ночной воздух ударил в лицо. Намджун открыл дверь машины, Наён села на пассажирское сиденье. — Ты расстроен? — спросила она, когда они отъехали. — Нет. Просто не моя компания. Слишком шумно, слишком молодо. — Ты всё время смотрел на Чимина, — заметила она, и в голосе её не было упрёка — только констатация факта. — Он мой студент, — ответил Намджун, глядя на дорогу. — Я переживаю, чтобы он не натворил глупостей. — Он взрослый человек, — пожала плечами Наён. — И сам отвечает за свои поступки. Намджун не ответил. Всю дорогу они молчали. Он высадил Наён у её дома, поцеловал в щёку, извинился за то, что испортил вечер. Она сказала, что вечер не испорчен, и что она понимает — ему нужно время. Он поехал к себе. А в клубе Чимин заметил, что Намджуна нет. Он обыскал взглядом зал, потом вышел на улицу — машины не было. Уехал. Не попрощавшись. Не сказав ни слова. — Уехал, — прошептал Чимин и почувствовал, как внутри всё рушится. Он вернулся за столик, где Хэвон разливала по стаканчикам остатки виски. — Он уехал, — повторил он, падая на стул. — Кто? — спросила Хэвон, хотя знала. — Намджун. Уехал. Даже не попрощался. — Может, устал. Или Наён позвала. — Наён! — Чимин ударил кулаком по столу, и бутылка подскочила. — Она его уводит, как собачку на поводке. А он идёт. Потому что она правильная. Спокойная. Не такая, как я. — Чимин, ты пьян, — сказала Хэвон. — Я влюблён, — поправил он, и в голосе его прозвучала такая боль, что Хэвон замолчала. — Он ведёт себя так, будто я его брат. Или хуже. Сын. Он смотрит на меня и видит... ребёнка, который не знает английского и прыгает по столам. А я хочу, чтобы он увидел мужчину. Который готов на коленях стоять, лишь бы его заметили. — Ты пьян, — повторила Хэвон, но мягче. — Я пьян, — согласился Чимин. — Но я не вру. Хэвон, я хочу его. Так, что сводит скулы. Так, что не могу спать по ночам. Я хочу, чтобы он взял меня. Прямо здесь. Прямо сейчас. Чтобы кричал и сжимал мои бёдра, и называл своим. — Чимин, хватит. — Не могу, — он поднял на неё мокрые глаза. — Не могу остановиться. Он встал, пошатываясь. — Ты куда? — спросила Хэвон. — К нему. Я хочу ему всё сказать. Прямо сейчас. Пока есть смелость. — Чимин, не делай этого! — она схватила его за руку, но он вырвался. — Я должен, — сказал он. — Или я сойду с ума. Он выбежал на улицу, поймал такси, назвал адрес Намджуна. Всю дорогу сжимал кулаки и шептал: «Я скажу. Я скажу ему всё. И будь что будет». У подъезда он позвонил в домофон. Долго никто не открывал, потом раздался хриплый голос: — Кто? — Это я. Чимин. Откройте, мистер Ким. Пожалуйста. Намджун спустился через пять минут. Без очков, в старой футболке и домашних штанах, слегка пьяный — Чимин сразу понял это по его глазам, по тому, как он держался за перила. — Ты зачем приехал? — спросил Намджун, выходя в подъезд. — Сказать, — Чимин шагнул к нему, сокращая расстояние. — Сказать, какой вы бесчувственный и холодный. Что я стараюсь, танцую перед вами, раздеваюсь на репетиторствах, целуюсь с кем попало, лишь бы вы посмотрели... а вы даже не смотрите! Вы смотрите сквозь меня. Как на брата. Как на сына. Он прижал Намджуна к стене — несильно, но решительно, и Намджун не сопротивлялся. — Я на коленях перед вами готов стоять, — шептал Чимин, и голос его дрожал от отчаяния и желания. — Лишь бы вы заметили. Лишь бы вы захотели. Он прижался губами к шее Намджуна — мокро, жадно, целуя кожу, вдыхая запах. Намджун замер, чувствуя, как всё внутри сжимается от желания. — Я хочу вас, — шептал Чимин, не отрываясь от его шеи. — До безумия. До боли. Я мечтаю оказаться на вашем члене, мистер Ким. Хочу, чтобы вы взяли меня здесь, прямо у этой стены. Чтобы вы... Он потянулся к штанам Намджуна, дрожащими пальцами расстегнул пуговицу, и Намджун вдруг пришёл в себя. — Нет, — сказал он, отстраняя Чимина. — Нет, Пак. Ты пьян. — Нет, я... — Ты пьян, — повторил Намджун, беря его за плечи и удерживая на расстоянии. — Ты не помнишь, что говоришь. Утром ты ничего не вспомнишь. И возненавидишь себя. И меня заодно. — Я всё помню, — Чимин пытался вырваться, но Намджун держал крепко. — Я всё помню и хочу этого. — Ты не хочешь, — твёрдо сказал Намджун. — Ты хочешь внимания. Ты хочешь быть нужным. Но не так. Не со мной. Не сегодня. Он застегнул штаны Чимина — как когда-то застёгивал пуговицы на блузке Есоль, — взял его за руку и вывел на улицу. Посадил в такси, сел рядом. — Вы куда меня везёте? — спросил Чимин, уже теряющий сознание от усталости и алкоголя. — Везу. В общагу. Спать. — Я не хочу спать. Я хочу вас. — Завтра ты захочешь забыть этот разговор, — сказал Намджун, глядя в окно. — И я сделаю вид, что ничего не было. Чимин хотел возразить, но слова перепутались, и он просто уткнулся лбом в плечо Намджуна и закрыл глаза. Всю дорогу он молчал, только иногда вздыхал — тяжело, по-детски обиженно. У общаги их ждала Хэвон — она догадалась, куда поехал Чимин, и вышла на улицу. — Помогите, — сказал Намджун, передавая ей почти бесчувственное тело друга. — Он пьян. Утром будет плохо. Дайте ему воды и уложите спать на бок. — Вы не... — начала Хэвон, но Намджун перебил. — Ничего не случилось. Всё. Спокойной ночи. Он сел в такси и уехал, даже не обернувшись. А Хэвон смотрела вслед машине, держа Чимина за плечи, и думала о том, что этот человек — самый сильный и самый слабый из всех, кого она знала. Потому что он отказался от того, чего хотел больше всего. Потому что он уберёг Чимина от него самого. Потому что он ушёл, хотя хотел остаться. Чимин что-то бормотал во сне, водил руками по воздуху, ловил кого-то, кого не мог догнать. Хэвон втащила его в общагу, уложила на кровать, дала воды. Он выпил, закашлялся, потом успокоился. — Мистер Ким, — прошептал он, уже проваливаясь в сон. — Мистер Ким... пожалуйста. Хэвон сидела рядом, гладила его по голове и думала о том, что завтра у него будет самое страшное похмелье — не от алкоголя, а от стыда. И от того, что он всё помнит. Потому что такой, как Чимин, помнит всё. Даже то, что хотел бы забыть.