Послеполуденный сон фавна

Утро встретило Чимина болью. Голова раскалывалась на тысячу осколков, язык был ватным, во рту — вкус вчерашнего виски и сигарет. Он лежал на кровати в общаге, накрытый пледом, и не мог пошевелиться, потому что каждое движение отдавалось пульсирующей волной в висках. Хэвон сидела за столом, пила кофе и читала конспект, делая вид, что не замечает его страданий. — Живой? — спросила она, когда Чимин издал первый стон. — Не уверен, — прохрипел он, приоткрывая один глаз. — Что вчера было? Я ничего не помню. — Ты напился в хлам, — спокойно ответила Хэвон, отхлёбывая кофе. — Целовался с каким-то парнем на стойке, все считали секунды. Потом заметил, что уехал Намджун, расстроился, наорал на меня, поймал такси и укатил к нему. Чимин резко сел, голова закружилась, и он схватился за край кровати. — Я поехал к нему? — голос его сорвался на фальцет. — Зачем? Что я там делал? — Не знаю, — пожала плечами Хэвон. — Меня там не было. Ты уехал, а через час он привёз тебя обратно. Сказал, что ты ворвался к нему пьяный, начал что-то говорить, а потом уснул прямо в прихожей. Он тебя поднял, посадил в такси и привёз сюда. Чимин выдохнул — с облегчением, почти со стоном. — Значит, я ничего не сказал? Ничего лишнего? — Он сказал, что ты бормотал что-то невнятное, но ничего внятного, — соврала Хэвон, потому что не могла передать ему правду. Не сегодня. — Ты просто уснул, и он решил, что будет правильно вернуть тебя в общагу. — Слава богу, — Чимин откинулся на подушку, прижал ладони к лицу. — Я уже испугался, что наговорил ему... ну, ты понимаешь. — Ничего ты не наговорил, — твёрдо сказала Хэвон. — Ты просто перебрал. Все бывает. Он не злится. — Он сказал что-нибудь? — Чимин приоткрыл глаза, посмотрел на подругу. — Сказал, чтобы я дала тебе воды и уложила спать на бок. И что утром ты будешь плохо себя чувствовать. — она протянула ему стакан воды и таблетку. — Как видишь, он был прав. Чимин выпил, закашлялся, потом закрыл глаза и попытался вспомнить хоть что-то из вчерашнего вечера. Обрывки: музыка, стойка, парень с губами. Потом пустота. И снова — холодный воздух, машина, чей-то голос. Может быть, Намджуна. Но слова не всплывали, только ощущение — тёплое, почти нежное. И запах. Кофе и одеколон. — В институт поедешь? — спросила Хэвон. — Придётся, — вздохнул Чимин, садясь на кровати. — У меня репетиторство сегодня. — Может, перенесёшь? — Нет, — он помотал головой и тут же пожалел об этом — голова загудела с новой силой. — Не хочу, чтобы он думал, что я слабак. Или что мне стыдно. Он кое-как привёл себя в порядок — холодный душ, две чашки кофе, ещё одна таблетка, — и поплёлся в университет. Каждый шаг давался с трудом, но он шёл, стиснув зубы. Потому что сегодня вечером он снова увидит Намджуна. И ему нужно было выглядеть так, будто ничего не случилось. На лекции Намджун вёл себя как обычно — спокойно, снисходительно, иногда шутил. Но Чимин заметил: когда их взгляды встречались, профессор отводил глаза первым. Не резко, не вызывающе — просто чуть быстрее, чем обычно. И на репетиторство он пришёл, как всегда, но какая-то неуловимая грань сместилась. Намджун сидел дальше от него, чем обычно. Не подходил поправить руку, когда Чимин писал. Не наклонялся близко, чтобы объяснить ошибку. Держал дистанцию — вежливую, преподавательскую, чужую. — Мистер Ким, — сказал Чимин под конец занятия, когда Намджун уже закрывал журнал. — Я хотел извиниться за вчерашнее. Говорят, я приехал к вам пьяный и устроил дебош. — Ничего ты не устроил, — ответил Намджун, не поднимая головы. — Просто уснул в такси. Я решил, что будет правильно вернуть тебя в общагу. — Я ничего не помню, — признался Чимин. — Надеюсь, я не наговорил вам ничего... неуместного. Намджун поднял глаза. Посмотрел на него долгим, изучающим взглядом — и Чимину показалось, что профессор видит его насквозь. Но потом Намджун улыбнулся — привычной снисходительной улыбкой — и сказал: — Ты говорил что-то про экзамены и про то, что боишься не сдать. Всё. Больше ничего. — Правда? — Чимин почувствовал, как с плеч сваливается гора. — Правда, — Намджун кивнул, встал и начал собирать вещи. — Иди, Пак. Завтра в это же время. Не опаздывай. Чимин вышел из кабинета с лёгким сердцем. Он ничего не сказал. Он просто напился и уснул. Всё нормально. Он не разрушил то, что строил так долго. Хэвон ждала его в коридоре. — Ну как? — спросила она. — Нормально, — Чимин улыбнулся. — Он ничего не помнит. Или делает вид, что ничего не помнит. Мне всё равно. Главное, что я ничего не сказал. — Ты ничего не сказал, — повторила Хэвон, но внутри у неё всё сжалось. Потому что он сказал. Сказал всё. И даже больше. Просто забыл. Или заставил себя забыть. Они пошли в столовую, и Чимин всю дорогу болтал о том, как хорошо, что всё обошлось, как глупо было пить столько виски, и как он больше никогда не будет так напиваться. Хэвон кивала, улыбалась, но думала о Намджуне — о том, как он привёз пьяного Чимина и соврал ему. Как сохранил его достоинство. Как защитил от правды, которая могла разрушить всё. — Он хороший человек, — сказала Хэвон вслух. — Кто? — не понял Чимин. — Намджун. Он хороший человек. — Знаю, — Чимин улыбнулся той самой наглой, капризной улыбкой. — Поэтому я его и хочу. Они вошли в столовую, и Чимин сразу увидел Намджуна — он сидел с Чонгуком и Наён. Смеялся. Пил кофе. Не смотрел в сторону Чимина. — Всё будет хорошо, — сказал Чимин, садясь за свой столик. — Ты увидишь. Хэвон не ответила. Она смотрела на Намджуна и видела в его глазах то, чего Чимин не замечал — усталость, боль и что-то ещё, похожее на страх. Он боялся. Боялся себя. Боялся того, что может сделать. Боялся Чимина — не как студента, а как мужчину, который однажды пришёл к нему ночью и сказал всё, что должен был сказать. Она перевела взгляд на Чимина — он уже что-то оживлённо рассказывал, жестикулировал, смеялся. Такой красивый, такой живой, такой слепой. — Ты даже не знаешь, как близко был, — прошептала она так тихо, что никто не услышал. — И как далеко ты сейчас. Чимин не расслышал. Он смотрел на Намджуна, который наконец повернулся в его сторону — и их взгляды встретились. На секунду. Не больше. Но в этой секунде было что-то, что заставило сердце Чимина биться быстрее. Что-то тёплое, почти нежное. Может быть, прощение. Может быть, надежда. А может быть, он просто придумал это. Потому что очень хотел верить. Намджун сидел в машине на парковке университета и не мог заставить себя выйти. Часовая стрелка перевалила за два, обед заканчивался, а он всё сжимал руль и смотрел в одну точку — на вход в корпус, где минуту назад скрылся Чимин. Вчерашний вечер стоял перед глазами, как зацикленное видео. Он прокручивал его снова и снова, с мазохистским удовольствием, ненавидя себя за каждую деталь. Подъезд. Холодный, пахнущий сыростью и табаком. Чимин прижимает его к стене — несильно, но с такой отчаянной решимостью, будто от этого зависит его жизнь. Голос пьяный, срывающийся, полный боли и желания. «Вы смотрите сквозь меня. Как на брата. Как на сына». Намджун закрыл глаза, и темнота взорвалась новыми картинками. Губы Чимина на его шее. Мокрые, горячие, жадные. Язык, скользящий по коже, оставляющий влажные дорожки, которые потом высыхали и начинали гореть. Запах — цитрусы, виски, возбуждение. И руки, которые шарили по его поясу, пытались расстегнуть пуговицу, проникнуть внутрь. «Я мечтаю оказаться на вашем члене, мистер Ким». Намджун выругался, ударил ладонью по рулю, открыл глаза. В груди колотилось сердце, в паху было тяжело — снова, уже который раз за последние сутки. Он думал об этом всю ночь. Всё утро. Всю дорогу до университета. Он привёз Чимина в общагу, сдал его на руки Хэвон, сел в такси и поехал домой. Дома он долго стоял под душем, вода была ледяной — он специально сделал холодную, чтобы сбить жар. Не помогло. Лёг в кровать, закрыл глаза, и перед внутренним взором снова возник Чимин — пьяный, мокрый, умоляющий. «Я на коленях перед вами готов стоять». Он потом долго лежал в темноте, чувствуя, как отвращение смешивается с  желанием. Он представил, что не остановился. Что позволил Чимину расстегнуть ширинку. Что взял его за волосы — жестко, как того требовало тело, — и развернул лицом к стене. «Вы хотели профессора, Пак? Получите». Он бы не был нежным. Он бы не спрашивал, больно ли, не целовал, не шептал ласковых слов. Он бы трахал его — грубо, глубоко, так, чтобы стереть эту наглую улыбку, чтобы вместо неё появились слезы, мольбы, подчинение. «Professor, please, slower». «Professor, I'll be good». Он бы сжал его горло — не сильно, просто чтобы чувствовать пульс под пальцами. Он бы шептал на ухо грязные фразы на английском, которые тот сам просил перевести. «You're mine now». «Say my name». «Beg me». А после — когда бы кончил, когда бы Чимин лежал под ним разбитый, мокрый от слёз и спермы, — он бы гладил его по голове и говорил: «Ты хотел этого. Ты сам просил». Намджун тряхнул головой, выходя из машины. Ноги дрожали, в голове гудело. Он пересёк парковку, вошёл в корпус, кивнул вахтёрше. По пути к аудитории он встретил Чонгука — тот стоял у окна с чашкой кофе и смотрел на него с тревогой. — Ты бледный, — сказал Чонгук. — Спал вообще? — Нет, — честно ответил Намджун. — Что случилось? — Ничего. Вчера была вечеринка. Я перебрал. — Ты вчера уехал рано, — заметил Чонгук. — Я видел. — Устал. Потом не спал. — Намджун не смотрел другу в глаза. — Всё нормально, Чонгук. Правда. — Ты врёшь, — тихо сказал философ. — Но я не буду давить. Ты знаешь, где меня найти. Намджун кивнул и пошёл дальше. Лекцию он вёл на автомате — открыл ноутбук, продиктовал тему, написал на доске пару примеров. Студенты что-то спрашивали, он отвечал, не слыша себя. Взгляд его то и дело улетал в третий ряд, где сидел Чимин — сегодня в белой рубашке, расстёгнутой на две пуговицы, с тёмными кругами под глазами и похмельной бледностью на лице. Он смотрел на Намджуна и улыбался — слабо, виновато, как котёнок, который нашкодил, но не помнит, что именно. Намджун отводил глаза каждый раз, когда их взгляды встречались. Он думал о том, как эти губы целовали его шею вчера. Как эти руки расстёгивали его ширинку. Как этот голос шептал: «Я хочу вас. До безумия». И как он сам, Намджун, хотел нагнуть его над столом здесь и сейчас, при всех, на глазах у всего курса, чтобы никто больше не сомневался — этот наглый мальчишка принадлежит ему. После лекции Чимин подошёл к столу — с рюкзаком, с улыбкой, с этим своим «мистер Ким, можно вопрос?». Намджун ответил, глядя в журнал, не поднимая головы. Чимин спросил про домашнее задание — глупый вопрос, потому что задание было написано на доске. Намджун ответил сухо, коротко, не глядя ему в глаза. — Вы на меня злитесь? — тихо спросил Чимин. — За вчерашнее? — Нет, — ответил Намджун, и это было правдой. Он злился на себя. — Вы какой-то... другой сегодня. — Я устал, Пак. Идите. У вас следующая пара. Чимин ушёл, и Намджун выдохнул, прижавшись лбом к прохладной столешнице. Внутри всё кричало: догони, схвати, прижми к стене, поцелуй так, чтобы он забыл всё, кроме твоего имени. Но он сидел и сжимал ручку, пока она не треснула. Вечером он поехал к Наён. Она встретила его в мягком свитере, с книгой в руках, с тёплой улыбкой. Поцеловала в щёку, сказала, что соскучилась. Он обнял её и почувствовал — ничего. Пустота. Тепло её тела не зажигало искры, её запах не кружил голову. Она была правильной, хорошей, удобной. Но она не пахла цитрусами. Не смотрела нагло. Не целовала шею мокрыми губами. Они сидели на диване, пили чай, смотрели какой-то фильм. Наён положила голову ему на плечо, и он погладил её по волосам, думая о том, как вчера гладил по голове Чимина — когда тот уже спал в такси, уткнувшись ему в плечо. Тогда он позволил себе быть нежным. Потому что Чимин не видел. — Ты сегодня молчаливый, — заметила Наён. — Устал, — ответил он. — Всё время усталый, — она поцеловала его в уголок губ. — Может, тебе к врачу? — Может быть. Он уехал от неё в десять, не остался ночевать — сказал, что завтра рано вставать. На самом деле он боялся, что во сне скажет имя Чимина. Дома он разделся, встал под душ. Вода была холодной, но тело горело. Он провёл рукой по члену — твёрдому, пульсирующему, — и закрыл глаза. В темноте снова возник Чимин — пьяный, мокрый, умоляющий. Его руки на шее Намджуна. Его губы на его губах. «I want you so badly, Professor». Намджун кончил с глухим стоном, прижавшись лбом к кафельной стене. А потом долго стоял под водой, чувствуя, как стекает сперма, смешиваясь с водой, и как внутри поднимается отвращение — к себе, к своим желаниям, к тому, что он не может их контролировать. — Ты чудовище, — прошептал он, глядя на своё отражение в мутном стекле душевой кабины. — Ты больное, грязное чудовище. Он лёг в кровать, но сон не шёл. Он прокручивал в голове вчерашний вечер — как мог бы всё повернуть, если бы не остановился. Как трахал бы Чимина у стены в подъезде, не думая о последствиях. Как тот плакал бы и умолял, а потом — как он сам, Намджун, ненавидел бы себя за это. — Зачем ты пришёл ко мне? — прошептал он в темноту, обращаясь к Чимину, которого не было рядом. — Зачем ты сводишь меня с ума? Зачем ты делаешь меня тем, кем я не хочу быть? Ответа не было. Только стук сердца в тишине. И образ наглого, красивого, безумного мальчишки, который разрушал его жизнь. Или строил новую — он ещё не понял. Намджун закрыл глаза и пообещал себе, что завтра будет другим. Что возьмёт себя в руки. Что не будет смотреть на Чимина. Не будет думать о нём. Не будет хотеть. Это была ложь. Такая же грязная, как его фантазии. Он знал это. Но другого выхода не было. Потому что если признаться себе в правде — всё рухнет. Работа, репутация, отношения с Наён, дружба с Чонгуком. И он сам — рухнет вместе с ними. Ночь пришла не сразу. Намджун лежал в темноте, глядя в потолок, и чувствовал, как сознание медленно проваливается в липкую, тягучую дремоту. Границы реальности размывались, и комната вокруг начала исчезать — стены, окно, новая кровать, всё уходило куда-то в серый туман, а вместо них появлялся другой свет, другой воздух, другая реальность. Сон накрывал его, как тёмная вода, затягивая на дно. Его кабинет. Но не тот, который он знал — при дневном свете, с учебниками и стопками эссе. Этот кабинет был другим: приглушённый свет торшера, шторы зашторены, на столе — только бутылка виски и два стакана. И Чимин. Он стоял у окна, спиной к Намджуну, в той самой расстёгнутой рубашке — белой, почти прозрачной, открывающей ключицы, плечи, родинку под лопаткой. Волосы влажные, будто только что из душа, и от него пахло цитрусами и чем-то ещё — возбуждением, потом, желанием. — Подойди ко мне, — сказал Намджун, и голос его был низким, чужим, без той привычной снисходительной нотки. Чимин обернулся. В глазах его не было наглой улыбки — только ожидание, смешанное со страхом. Или со страстью. Намджун уже не различал. — Мистер Ким... — начал Чимин, но договорить не успел. Намджун шагнул к нему, схватил за воротник рубашки, рванул на себя. Пуговицы разлетелись, застучали по полу, и рубашка упала с плеч, обнажая грудь, живот, тонкую талию. Чимин не сопротивлялся — только выдохнул, когда спина ударилась о стену. — You wanted this, — прошептал Намджун ему в губы, и каждое слово падало как камень. — You came to me. You begged. — Ты хотел этого. Ты пришёл ко мне. Ты умолял. Чимин облизнул губы — тот самый жест, от которого Намджун сходил с ума в реальности. Но сейчас он не был игривым. Сейчас он был сдачей. Признанием. Капитуляцией. — Yes, Professor, — прошептал Чимин, и голос его дрожал. — Да, профессор. Намджун развернул его лицом к стене, прижал грудью к холодным обоям. Одной рукой держал за затылок, прижимая щекой к штукатурке, второй расстегнул ремень, ширинку, спустил штаны вместе с бельём. Чимин не двигался — только дышал часто, прерывисто, и пальцы его царапали стену. — Don't move, — сказал Намджун, и голос его не терпел возражений. — Не двигайся. Он не стал готовить — ни смазки, ни прелюдий. Только плюнул на пальцы, грубо провёл между ягодиц Чимина, чувствуя, как тот вздрагивает и сжимается. Вошёл резко, одним толчком, до конца, и Чимин вскрикнул — не от боли, а от неожиданности, от полноты ощущений. — Professor... — выдохнул он, утыкаясь лбом в стену. — Professor, it's too much... — Слишком много... — You can take it, — Намджун начал двигаться — жёстко, глубоко, без ритма, без нежности. — You wanted it. You begged for it. So take it. — Ты выдержишь. Ты хотел этого. Ты умолял об этом. Так терпи. Чимин стонал — глухо, сдавленно, вжимаясь ладонями в стену, пытаясь удержать равновесие. Из глаз его текли слёзы — не от боли, нет, от переполнявших его ощущений. Он не просил остановиться. Он просил больше. — Harder, Professor, — прошептал он, поворачивая голову, чтобы видеть Намджуна. — Please, harder. Don't stop. I want to feel you tomorrow. I want to feel you forever. — Сильнее, профессор. Пожалуйста, сильнее. Не останавливайся. Я хочу чувствовать тебя завтра. Я хочу чувствовать тебя вечно. Намджун сжал его горло — не сильно, просто чтобы чувствовать пульс под пальцами. Он ускорился, входя резче, глубже, почти жестоко, и Чимин плакал и кончал под него — без прикосновений, от одних толчков, от его голоса, от того, что его наконец взяли. Взяли так, как он хотел. Жестоко. Беспощадно. Красиво. — You're mine now, — прорычал Намджун, чувствуя, как оргазм накатывает судорогой. — Say it. Say you're mine. — Ты теперь мой. Скажи это. Скажи, что ты мой. — I'm yours, Professor, — выдохнул Чимин, уже теряя сознание. — Only yours. Always yours. — Я твой, профессор. Только твой. Всегда твой. Намджун кончил с глухим стоном, уткнувшись лицом в затылок Чимина, чувствуя, как тот дрожит под ним мелкой дрожью. В комнате было тихо — только их дыхание, только запах секса и виски, только тепло разбитых губ. Он открыл глаза. Потолок. Серая краска, трещины у люстры. Пустая кровать рядом. Никакого Чимина. Никакого кабинета. Только мокрые простыни, тяжесть в паху и чувство вины, которое разъедало изнутри хуже любой кислоты. Намджун сел на кровати, провёл рукой по лицу. Она была мокрой — от слёз, которых он не заметил. Или от пота. Он не знал. Всё смешалось — явь и сон, желание и отвращение, любовь и ненависть. — Что ты со мной делаешь, — прошептал он в темноту, и в голосе его не было вопроса — только констатация неизбежного. Он кончил во сне. В тридцать пять лет. Как мальчишка. От фантазии о собственном студенте. О парне. О том, кого он не должен хотеть, но хотел так сильно, что тело не слушалось разума. Он встал, переодел постель, выпил стакан воды, потом ещё один. Закурил у окна, глядя на пустую улицу. Где-то там, в общаге, спал Чимин. Наглый, красивый, безумный. Который не знал, что этой ночью Намджун трахал его во сне. Который не знал, что Намджун кончил, представляя его слёзы и мольбы. — I want you so badly, — прошептал он по-английски, и этот язык, который он преподавал, сейчас казался чужим. Потому что настоящие слова, настоящие желания не требуют перевода. Он докурил, затушил сигарету, вернулся в постель. Закрыл глаза, надеясь, что сон не вернётся. Но сон вернулся — и в нём снова был Чимин. Стоящий на коленях, глядящий снизу вверх мокрыми глазами, говорящий: «Thank you, Professor». И Намджун гладил его по голове и чувствовал, что сходит с ума. Утром он проснулся разбитым, с красными глазами и с новой порцией отвращения к себе. В зеркале ванной на него смотрел чужой человек — постаревший, потерянный, с горящим в глубине зрачков безумием. — Ты справишься, — сказал он своему отражению. — Ты должен. Но он не знал — как. И с каждым днём это "как" становилось всё более невозможным.