Послеполуденный сон фавна

Понедельник начался с решения. Намджун стоял перед зеркалом, завязывая галстук, и смотрел на своё отражение — красные глаза, серая кожа, тёмные круги под глазами. Он не спал уже третью ночь подряд, если не считать тех урывков, что дарили кошмары. И каждый кошмар был о Чимине. О том, как тот плачет под ним. О том, как умоляет. О том, как шепчет «Professor, please» своим разбитым голосом. — Хватит, — сказал он вслух, и голос его прозвучал глухо, как из могилы. — Сегодня ты перестанешь. Он взял телефон, открыл чат с Чимином и написал: «Пак-сси, занятия на этой неделе отменяются. Я заболел. Как поправлюсь — напишу». Чимин ответил через минуту: «Что случилось? Может, принести лекарства? Или суп? Я хорошо готовлю, честно!». Намджун прочитал сообщение три раза, чувствуя, как внутри всё сжимается от этого «я хорошо готовлю, честно». Такой живой, такой настоящий, такой невозможный. «Не надо. Только отдых. Увидимся на лекции». Он убрал телефон в карман и поехал в университет. На лекции он вошёл последним, не глядя по сторонам. Быстро открыл ноутбук, продиктовал тему, начал писать на доске. Он чувствовал взгляд Чимина — тот сидел на третьем ряду, и его взгляд жег спину. Но Намджун не оборачивался. Он говорил, писал, отвечал на вопросы других студентов, а когда голос Чимина прозвучал с вопросом про домашнее задание — ответил, глядя в журнал, даже не подняв головы. — Мистер Ким, вы меня слышите? — спросил Чимин, и в голосе его прозвучала обида. — Да, Пак. Всё в журнале записано. Следите за объявлениями. Он не посмотрел на него. Не посмотрел, даже когда услышал, как Чимин разочарованно выдохнул и откинулся на спинку стула. Не посмотрел, даже когда закончил лекцию и быстро вышел из аудитории, чувствуя на себе чужой взгляд — такой же жгучий, как и его собственный. В буфете он сел за столик в углу, спиной к входу. Перед ним поставили американо и круассан, но он не ел, просто смотрел в окно. Чонгук подошёл через пять минут, сел напротив. — Ты чего такой? — спросил он, рассматривая друга. — Опять не спал? — Спал, — соврал Намджун. — Просто голова болит. Дай покоя. — Ты избегаешь Чимина, — сказал Чонгук, и это был не вопрос. — Я заметил.  Отменил репетиторство. Сидишь здесь, чтобы не видеть его. — С чего ты взял? — Намджун поднял глаза, но тут же опустил. — Я тебя знаю двадцать лет, Намджун. Я вижу, когда ты врёшь. — Чонгук отпил кофе, поставил кружку. — Что между вами произошло? — Ничего, — слишком быстро ответил Намджун. — Просто он меня утомляет. Вечный нытьё, вечные проблемы. Я устал. — Ты устал не от него. Ты устал от себя. Намджун промолчал. Чонгук ещё посидел, потом вздохнул и встал. — Ладно, — сказал он. — Не хочешь говорить — не говори. Но ты меня обманываешь не первый день. И это больно, Намджун. Потому что я твой друг. — Знаю, — ответил Намджун, не глядя на него. — Прости. Чонгук ушёл, и Намджун остался один. Он сидел, сжимая кружку с остывшим кофе, и чувствовал, как взгляд Чимина буравит его спину из другого конца зала. Он сидел и не оборачивался. Сидел и считал секунды до того, как сможет уйти. Всю неделю он избегал Чимина с маниакальной тщательностью. На лекциях садился за столом так, чтобы видеть всех, кроме третьего ряда. В коридорах сворачивал в другую сторону, если замечал знакомую наглую улыбку. В буфете сидел в дальнем углу, спиной к входу, и делал вид, что читает новости в телефоне. Когда Чимин подходил с вопросами после пар — отвечал коротко, не глядя в глаза, и быстро уходил. На отменённое репетиторство ссылался на болезнь, хотя Чимин уже пять раз предлагал принести лекарства и суп. — Мистер Ким, вы что, меня избегаете? — спросил Чимин в четверг, когда они столкнулись в преподавательской. Намджун стоял у ксерокса, Чимин зашёл за ведомостью. — С чего ты взял? — Намджун нажал кнопку копирования, глядя на бумагу, а не на студента. — Вы не смотрите на меня. Не отвечаете на сообщения. Отменили занятия. Сидите в буфете так, чтобы не видеть меня. — Чимин говорил тихо, почти шёпотом, и в голосе его не было наглости — только боль. — Я что-то сделал? На вечеринке? Я помню, что приезжал к вам, но вы сказали, что я ничего не говорил. Вы сказали, что я просто уснул. Но вы ведёте себя так, будто я... будто я наговорил вам чего-то ужасного. — Ты ничего не говорил, — Намджун забрал копии, повернулся к выходу. — Я правда болел. А теперь выздоравливаю. Всё нормально, Пак. Не выдумывай. Он вышел, не оглядываясь, чувствуя, как внутри всё разрывается от желания обернуться. Взять его за плечи, прижать к стене, сказать: «Ты ничего не говорил. Но ты сделал больше. Ты пришёл ко мне. Ты умолял. Ты целовал меня. А я... я трахал тебя во сне, представляя, как ты плачешь подо мной». Вместо этого он зашёл в туалет, закрылся в кабинке и долго стоял, прижавшись лбом к холодной пластиковой стене, и пытался успокоить сердце, которое колотилось как бешеное. В пятницу он поехал к Наён. Она встретила его в новом платье, с улыбкой, с ужином на столе. Он поцеловал её в щёку, сел за стол, налил вина. Она говорила о книгах, о студентах, о том, как прошла неделя. Он кивал, иногда улыбался, но мысли его были далеко. В аудитории, где на третьем ряду сидит мальчишка с наглой улыбкой. В буфете, где он больше не смеет смотреть в его сторону. В своей постели, где он кончает по ночам, сжимая подушку и шепча: «I want you so badly». — Намджун, — голос Наён вернул его в реальность. — Ты меня вообще слышишь? — Что? Да, извини. Задумался. — О чём? — О работе. Студенты завалили эссе. Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом вздохнула, встала, убрала тарелки. — Ты врёшь, — сказала она, не оборачиваясь. — Не знаю, о чём ты думаешь на самом деле, но это не работа и не студенты. Ты слишком далеко отсюда, Намджун. Слишком далеко от меня. Он хотел возразить, но не нашёл слов. Потому что она была права. Он был далеко. В кабинете, где пахнет цитрусами. В подъезде, где кто-то целовал его шею. В постели, где он кончал, представляя чужие слёзы. — Прости, — сказал он, глядя в пол. — Я не хотел тебя обидеть. — Ты не обидел, — она села напротив, взяла его за руку. — Ты меня потерял. Не сегодня, не завтра, но если так пойдёт дальше — потеряешь. — Я постараюсь. — Постарайся, — она отпустила его руку, улыбнулась — грустно, понимающе. — А сейчас поезжай домой. Тебе нужно отдохнуть. Настоящий отдых. Не у меня. Он хотел остаться, но понял, что это будет ложь. Он поцеловал её в щёку, сказал «спокойной ночи» и уехал. Дома он долго сидел на кухне, пил виски и смотрел на телефон. Чимин написал: «Мистер Ким, вы завтра на репетиторство? Я выучил все модальные глаголы. Честно». Намджун прочитал сообщение десять раз, потом удалил диалог, чтобы не отвечать. Но через минуту восстановил — потому что не мог потерять даже эти слова. Он не ответил. Не мог. Потому что если ответит — сорвётся. Напишет что-нибудь вроде «Я хочу тебя. Я болен не гриппом. Я болен тобой». И тогда всё рухнет. Его жизнь, его работа, его репутация. И Чимин — его Чимин, которого он ещё не потерял, — тоже рухнет. — Прости, Пак, — прошептал он в темноту. — Прости, что я такой. Прости, что не могу быть тем, кто тебе нужен. Он допил виски, лёг спать и снова увидел сон. Чимин стоял на коленях, смотрел снизу вверх мокрыми глазами и шептал: «Why are you running away from me, Professor? Why?» — «Почему ты убегаешь от меня, профессор? Почему?» Намджун хотел ответить, но слова застряли в горле. Он проснулся с криком, который затих в подушке. — Потому что я хочу тебя, — прошептал он в темноту. — Потому что я хочу тебя, а это неправильно. Ответа не было. Только тишина. И образ мальчишки, который разрушал его жизнь. Или строил новую. Он всё ещё не знал. Субботний вечер тянулся бесконечно. Намджун сидел на кухне в одиночестве, пятый раз пересматривая вчерашний диалог с Чимином, на который так и не ответил. Виски стоял перед ним почти пустой, пепельница была полна окурков, и он чувствовал, как тишина квартиры давит на плечи. За окном моросил декабрьский дождь, и капли стекали по стёклам, как слёзы. Звонок Чонгука прозвучал как гром среди ясного неба. — Собирайся, — сказал друг без предисловий. — Едем в клуб. Ты уже неделю сидишь дома как сыч, не ешь, не спишь, сбегаешь от студентов. Хватит. — Не хочу, — устало ответил Намджун. — Ты никогда не хочешь, — Чонгук вздохнул. — Но поедешь. Потому что я твой друг и я тебя выволакиваю из этой ямы. Жду у подъезда через полчаса. Будешь ныть — запру в машине и отвезу силой. Чонгук сбросил звонок, и Намджун ещё минуту смотрел на потухший экран. Потом встал, надел джинсы, чёрную футболку и кожаную куртку. Волосы не укладывал, просто провёл рукой и вышел. В клубе было душно, пахло дешёвым виски и чужими духами. Музыка била басами в грудь, свет стробоскопов резал глаза, и Намджун сразу захотел обратно — домой, в тишину, в одиночество. Но Чонгук уже тащил его к бару, заказывал двойной виски, поднимал свой бокал: — За то, чтобы ты перестал быть идиотом. — За это я пью, — усмехнулся Намджун и выпил залпом. Потом ещё. И ещё. Виски лился в него как вода, разжигая внутренний огонь, туманя разум, стирая границы. Он пил, чтобы забыть, пил, чтобы не думать, пил, чтобы перестать чувствовать. И когда через час он уже плохо понимал, где находится, музыка показалась ему приятной, люди вокруг — не такими чужими, а жизнь — почти сносной. Чимин увидел его, когда танцевал с какой-то девушкой. Увидел — и замер. Потому что Намджун стоял у барной стойки, пьяный, с красными глазами, в расстёгнутой куртке, и выглядел так, будто мир ему надоел. Но Чимину он показался самым красивым человеком на свете. — Отойди, — бросил он девушке, которая что-то говорила ему в ухо, и пошёл через толпу. — Мистер Ким! — крикнул он, перекрывая музыку. — Вы обещали не быть как дед! Вы обещали танцевать! Намджун обернулся, и в глазах его мелькнуло что-то — удивление, боль, желание. Всё вместе. — Пак, ты... — начал он, но Чимин уже схватил его за руку и потащил на танцпол. — Танцевать! Вы обещали! Вы не можете обманывать студентов! Это непедагогично! Чимин прижимался к нему бедрами, двигаясь в ритме музыки, и Намджун чувствовал каждое движение, каждый изгиб этого гибкого, опасного тела. Он пытался держать дистанцию, напоминая себе, что он преподаватель, что это неправильно, что он не должен. Но алкоголь делал своё дело — руки сами легли на талию Чимина, притягивая ближе. — Пак, прекрати, — прошептал он, но Чимин только усмехнулся и вжался сильнее, бедрами, бёдрами, так, что Намджун почувствовал его возбуждение через ткань джинсов. — Вы чувствуете, мистер Ким? — прошептал Чимин ему в ухо, и голос его был пьяным и таким возбуждённым, что у Намджуна пересохло во рту. — Это вы. Только вы. Всегда вы. Намджун оглянулся. Чонгук стоял в углу, обнимал какую-то девушку и целовал её, не обращая внимания на окружающий мир. Не до него. Никто не смотрит. — Угомонись, — прорычал он Чимину на ухо, прижимая его к себе так, что они оказались грудью к груди. — Или ты окажешься там, о чём умолял меня в подъезде. И я не буду с тобой нежен. Чимин рассмеялся — пьяно, счастливо, безумно. — Я не помню ничего о подъезде, мистер Ким, — сказал он, и глаза его блестели в свете стробоскопов. — Может, покажете? Это была последняя капля. Намджун схватил его за руку, потащил через толпу, мимо охраны, на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, но не остудил. Он открыл заднюю дверь своей машины, втолкнул Чимина внутрь, залез следом, и дверь захлопнулась, отрезая шум клуба. — Ты хотел этого, — прошептал он, нависая над Чимином, чувствуя его запах — цитрусы, алкоголь, возбуждение. — Ты хотел этого с первого дня. — Да, — выдохнул Чимин, обхватывая его шею руками. — Да, да, да. Намджун поцеловал его — жадно, страстно, с языком, кусая губы, прижимая к сиденью. Чимин стонал, отвечал, вжимался бёдрами, и его руки уже шарили по поясу, расстёгивая пуговицы. — Слишком много одежды, — простонал Чимин, и Намджун разорвал его рубашку — пуговицы разлетелись, открывая грудь, ключицы, родинку под ребром. Он припал к его шее, целуя, кусая, оставляя следы, спускаясь ниже, к ключицам, к груди. Чимин выгибался под ним, пальцы вцепились в его волосы, и он шептал: — Professor... Professor, please... I need you... I've been waiting so long... — Ты получишь, — прорычал Намджун, стаскивая с него штаны вместе с бельём. — Ты получишь всё, о чём просил. Он не стал готовить. Только плюнул на пальцы, грубо провёл между ягодиц Чимина, чувствуя, как тот вздрагивает и стонет. Вошёл резко, одним толчком, и Чимин вскрикнул — от боли, от неожиданности, от того, что это наконец произошло. — Harder, — прошептал он, прикусывая губу. — Harder, Professor. Don't be gentle. I don't want gentle. Намджун двигался жёстко, глубоко, почти жестоко, вбиваясь в Чимина с каждым толчком. Тот насаживался сам, помогая бёдрами, пальцы впивались в плечи Намджуна, царапая кожу через ткань футболки. — You feel so good, — прошептал Намджун на ухо Чимину, и голос его был низким, хриплым, полным похотью. — So tight. So perfect. You were made for me. — Ты такой приятный на ощупь. Такой тугой. Такой идеальный. Ты создан для меня. — Yes, — всхлипнул Чимин, и слёзы текли по его щекам — не от боли, от переполнявших его ощущений. — Yes, Professor. Only for you. Always for you. — Say my name, — потребовал Намджун, ускоряясь. — Not Professor. My name. — Намджун... Намджун... — Чимин повторял его имя как молитву, как заклинание, как единственное слово, которое имело значение. Они кончили почти одновременно — Чимин первым, с судорожным всхлипом, вцепившись в Намджуна так, будто боялся, что тот исчезнет. Намджун следом, уткнувшись лицом в его плечо, чувствуя, как тело сотрясает дрожь. В машине пахло сексом, потом, нарушенными обещаниями. Намджун сидел на заднем сиденье, прижимая Чимина к груди, и чувствовал, как внутри что-то ломается. — Это была ошибка, — прошептал он, и Чимин поднял на него мокрые, испуганные глаза. — Не говорите так, — попросил он. — Пожалуйста. Не сейчас. Намджун помолчал, потом отстранился, перелез на водительское сиденье. — Я отвезу тебя в общагу. Чимин молча одевался дрожащими руками. Рубашка была порвана, пуговиц не хватало, и он просто накинул её поверх, застегнув на одну, единственную уцелевшую. Всю дорогу они молчали. Намджун смотрел на дорогу, Чимин — в окно. Только когда машина остановилась у общежития, Чимин повернулся к нему. — Не прогоняйте меня, — прошептал он, и в голосе его было столько боли, что у Намджуна сжалось сердце. — Пожалуйста. Хотя бы одну ночь. Не оставляйте меня одного. Я не хочу быть один. — Чимин... — Я не прошу ничего, — перебил Чимин, и слёзы снова потекли по его щекам. — Я не буду мешать. Я просто... я просто хочу быть рядом.Всего лжна ночь, пожалуйста. Намджун смотрел на него — разбитого, пьяного, с порванной рубашкой и мокрыми глазами — и чувствовал, как сопротивление тает. Потому что он тоже не хотел быть один. Потому что эта ночь уже всё изменила. — Ладно, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ладно. Чимин улыбнулся сквозь слёзы, перелез на переднее сиденье, и они поехали к Намджуну. В полной тишине. Но их пальцы переплелись на ручке переключения передач. И никто не отнял руку.   Квартира встретила их тишиной и полумраком. Намджун закрыл дверь, повернулся — и Чимин уже стоял на коленях. Это было так неожиданно, так резко, что у Намджуна перехватило дыхание. Чимин смотрел на него снизу вверх — с мольбой, с желанием, с чем-то таким, что нельзя было подделать. Его руки дрожали, когда он расстегнул ремень, пуговицу, ширинку. Чимин вытащил член Намджуна, и его глаза расширились — не от страха, от предвкушения. — Я так хотел этого, профессор, — прошептал Чимин, проводя языком по головке, слизывая каплю предэякулята. — Так мечтал. Вы даже не представляете, сколько ночей я думал о том, как буду стоять перед вами на коленях. Он взял в рот — глубоко, сразу, без намёка на рвотный рефлекс, и Намджун вцепился ему в волосы, сжимая светлые пряди так, что Чимин застонал — вибрацией, от которой у Намджуна подкосились ноги. — Чёрт, — выдохнул он, двигая бёдрами, толкаясь глубже, чувствуя, как Чимин принимает его без сопротивления, как его горло сжимается, как слёзы текут из глаз, но он не останавливается — только сильнее прижимается, только громче стонет. — Ты… откуда ты умеешь так? Чимин вынул его изо рта на секунду, облизнул губы, посмотрел вверх — мокрыми, горящими глазами. — Я много практиковался, профессор. Представлял, что это вы. Всегда вы. Он снова взял в рот, и Намджун перестал сдерживаться. Двигался резко, грубо, толкаясь в его горло, чувствуя, как Чимин давится, но не отстраняется — только сжимает его бёдра, притягивая ближе. — Достаточно, — прорычал Намджун, вытаскивая его изо рта, поднимая на ноги, толкая к спальне. — В постель. Быстро. Чимин подчинялся с пугающей покорностью. Он стянул с себя остатки разорванной рубашки, скинул джинсы, бельё, и Намджун замер, рассматривая его — голого, прекрасного, с мокрыми дорожками слёз на щеках, с твёрдым членом, прижатым к животу. — Ложись, — сказал Намджун, и Чимин перевернулся на живот, сам встал на четвереньки, прогнувшись в спине так, как не умела ни одна женщина. Бёдра подняты высоко, спина — идеальной дугой, ягодицы — круглые, напряжённые, ждущие. — Вы даже не знаете, профессор, — прошептал Чимин, поворачивая голову, глядя на него через плечо. — Как долго я ждал, чтобы вы увидели меня таким. Чтобы вы взяли меня. Пожалуйста. Не останавливайтесь. Намджун натянул презерватив (он должен был быть где-то в тумбочке — с тех пор, как Харин ушла, он не прикасался к ним, но они лежали, старые, но годные), смазал член, приставил к входу и вошёл — одним глубоким, резким движением. Чимин вскрикнул, вцепился в простыни, но не отстранился — наоборот, подался назад, принимая его целиком. — Чёрт, — выдохнул Намджун, замирая на секунду, чувствуя, как Чимин сжимается вокруг него, горячий, тугой, идеальный. — Ты… ты как созданный для этого. — Для вас, — прошептал Чимин. — Только для вас, профессор. Намджун начал двигаться — медленно сначала, потом быстрее, жёстче. Он вбивался в него, сжимая бёдра, шлёпая по ягодицам, и Чимин только стонал, не прося остановиться — умоляя не останавливаться. — Ещё, — выдыхал он, — сильнее, профессор. Пожалуйста. Я хочу чувствовать вас внутри ещё долго после того, как вы уйдёте. Хочу помнить каждую секунду. Намджун шлёпнул его — сочно, громко, оставляя красный след на бледной коже. Чимин вскрикнул, но подался назад, насаживаясь на член ещё глубже. — Ты считаешь, что заслужил наказание, Пак? — спросил Намджун, и его голос был низким, опасным. — Да, профессор, — простонал Чимин. — За то, что врал. За то, что притворялся. За то, что хотел вас так долго. Накажите меня. Намджун шлёпал его снова и снова, пока ягодицы не стали алыми, горячими на ощупь. Чимин плакал — не от боли, от переизбытка чувств, и каждый всхлип отдавался в члене Намджуна электрическим разрядом. — Вы мой, — шептал Чимин, наваливаясь на член, двигаясь в такт, сам регулируя глубину и ритм. — Только мой. Вы не представляете, как я вас хотел. На каждой паре. В каждом вашем «молодец, Пак». Я кончал в туалете после ваших лекций, представляя, что это вы меня трогаете. — Заткнись, — прорычал Намджун, вбиваясь в него с такой силой, что кровать ударилась в стену. — Заткнись, или я кончу прямо сейчас. — Тогда кончите, — выдохнул Чимин, поворачивая голову, глядя на него мутными, счастливыми глазами. — Кончите в меня, профессор. Я хочу чувствовать вас внутри. Хочу вытечь из меня, когда вы уйдёте. Хочу помнить эту ночь всегда. Намджун кончил с рыком, уткнувшись лицом в спину Чимина, чувствуя, как тот дрожит под ним, как его собственное тело содрогается в последних спазмах. Через секунду Чимин кончил сам — без прикосновений, только от трения и слов, оставляя мокрое пятно на простыне. Они лежали, тяжело дыша. Намджун вытащил член, снял презерватив, бросил в сторону. Чимин не двигался — только лежал на животе, повернув голову набок, с мокрым лицом и красными ягодицами. — Профессор Ким, — прошептал он, и голос его был хриплым, измученным, счастливым. — Что, Пак? — спросил Намджун, и в его голосе тоже не осталось ничего преподавательского. — Я люблю вас, — сказал Чимин. — Вы знаете. Вы теперь точно знаете. Намджун не ответил. Он перевернул Чимина на спину, накрыл своим телом и поцеловал — глубоко, медленно, так, как целуют, когда хотят сказать всё, но не могут найти слов. А потом обнял его, прижал к себе и прошептал в волосы: — Завтра мы будем об этом жалеть. — Не буду, — ответил Чимин, зарываясь носом в его ключицу. — Никогда. Намджун хотел сказать что-то ещё, но не стал. Он лежал, обнимая студента, который только что называл его профессором во время самого дикого секса в его жизни, и думал о том, что завтра наступит утро. И им придётся встретиться глазами в институтском коридоре. Но сейчас — сейчас была только эта ночь. И он хотел запомнить каждую секунду. Как и тот, кто лежал в его объятиях, дрожа и улыбаясь сквозь слёзы. Чимин лежал на плече Намджуна, слушая его сердце. Ритм был ровным, спокойным — таким, каким не был сам Чимин. Он чувствовал тепло чужого тела, запах секса и сигарет, и внутри всё пело, хотя голос разума шептал: «Ему пора. Не навязывайся. Уходи, пока не выгнали». — Мне, наверное, пора, — сказал он тихо, и голос его дрогнул. Намджун молчал несколько секунд. Потом провёл рукой по его волосам — медленно, почти невесомо. — Я не из тех, кто выгоняет после того, как оттрахал, — сказал он, и в голосе его не было насмешки, только усталость. — Лежи. Чимин поднял голову, посмотрел на него — в темноте глаз было не видно, только силуэт, жёсткую линию челюсти, влажные после поцелуев губы. — Остаться? — Останься. Чимин снова устроился на его плече, прижимаясь ближе. Тишина была долгой — не неловкой, а той, которая бывает после важных разговоров. Или до них. — Это повторится? — спросил Чимин, и в его голосе не было надежды — только страх. Намджун долго не отвечал. Потом выдохнул — тяжело, как перед прыжком в ледяную воду. — Нет. И нам обоим следует забыть о том, что произошло. Чимин сел на кровати, обхватив колени руками. Свет уличных фонарей падал на его лицо — бледное, испуганное, с мокрыми глазами. — Забыть? — переспросил он, и голос его сорвался. — Вы... вы серьёзно? Намджун тоже сел, опёрся спиной о спинку кровати. Он не смотрел на Чимина — только перед собой, в темноту. — Это была ошибка, Пак. Я твой преподаватель. Ты мой студент. Если кто-то узнает... — Никто не узнает, — перебил Чимин, и в голосе его прозвучала такая отчаянная искренность, что Намджун наконец повернулся к нему. — Я никому не расскажу. Никогда. Вы же знаете. — Дело не только в этом, — Намджун провёл рукой по лицу. — Мы оба были пьяны. Ты не понимал, что делал. Я не должен был... — Я всё понимал, — Чимин подался вперёд, взял его лицо в ладони, заставляя смотреть в глаза. — Я понимал, что делаю. Я хотел этого. Хотел вас. С первого курса. Он поцеловал его — мягко, почти неслышно, касаясь губами уголка губ, щеки, подбородка. — Я сходил по вам с ума, — шептал Чимин между поцелуями. — Каждый раз, когда вы входили в аудиторию, у меня останавливалось сердце. Я не мог дышать, когда вы смотрели в мою сторону. Я мечтал об этой ночи. И теперь, когда она случилась... я не могу забыть. Я не хочу забывать. — Чимин... — Я ничего не требую, — перебил он, и слёзы потекли по его щекам. — Не требую отношений. Не требую, чтобы вы бросили Наён. Не требую, чтобы вы меня любили. Просто... позвольте мне иногда быть рядом. Не прогоняйте. Я буду делать всё, что вы скажете. Буду молчать. Буду ждать. Буду вашим... чем захотите. Только не выгоняйте. Намджун закрыл глаза. Внутри всё кричало, что это неправильно, что он должен встать, одеться, отвезти его в общагу и никогда больше не оставаться с ним наедине. Но тело не слушалось разума. Руки сами обвили талию Чимина, прижимая ближе. Губы сами нашли его губы — нежно, почти жалко. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал Намджун в его губы. — Ты знаешь? — Надеюсь, — ответил Чимин сквозь слёзы, и в голосе его прозвучала та самая наглая нотка, от которой у Намджуна плавилось сердце. — Ты моя ошибка, — продолжал Намджун, гладя его по спине, проводя пальцами по позвоночнику. — Самая большая ошибка в моей жизни. — Тогда не совершайте её, — прошептал Чимин, прижимаясь ближе. — Или совершайте. Снова. И снова. Намджун поцеловал его — уже не нежно, а почти жадно, вспоминая, как этот мальчишка давал себя уничтожать в машине, как стонал, как просил жестче, как смотрел снизу вверх мокрыми глазами и шептал «Professor, please». И внутри что-то сдалось. Окончательно. Бесповоротно. — Иногда, — сказал он, отрываясь от губ Чимина. — Мы можем встречаться иногда. Вот так. Проводить время. Но никто не должен знать. Ты понимаешь? Чимин смотрел на него, не веря своим ушам. Потом улыбнулся — той самой наглой, капризной, безумной улыбкой, от которой Намджун терял голову. — Понимаю, — прошептал он. — Я буду нем как рыба. Буду приходить, когда вы позовёте. Буду уходить, когда скажете. Буду делать всё, что вы захотите. — Даже если я захочу, чтобы ты страдал? — спросил Намджун, и в его голосе прозвучала та самая опасная нотка, которую Чимин почувствовал ещё в подъезде. — Даже тогда, — ответил Чимин без колебаний. — Я хочу страдать ради вас. Я хочу быть вашим. Намджун прижал его к себе так сильно, что Чимин почти задохнулся. — Ты больной, — прошептал он ему в макушку. — Это вы меня таким сделали, — ответил Чимин, улыбаясь в его плечо. Они лежали в темноте, слушая дождь за окном, и Намджун гладил Чимина по спине круговыми движениями, чувствуя, как тело постепенно расслабляется, как дыхание выравнивается. — Как же я теперь буду смотреть на тебя на лекциях? — спросил он, и в голосе его прозвучала грусть. — Как обычно, — ответил Чимин, уже проваливаясь в сон. — Как на тупого студента, который не знает английского. — Ты не тупой, — тихо сказал Намджун. — Я знаю, — зевнул Чимин. — Но вы не знаете. И это вас бесит. А мне нравится, когда вы злитесь. Намджун усмехнулся, поцеловал его в висок и закрыл глаза. Он не знал, что будет завтра. И послезавтра. И через месяц. Но сегодня — только сегодня — он позволил себе быть слабым. Позволил себе хотеть. Позволил себе Чимина. А Чимин спал на его плече, и впервые за долгое время ему не снились кошмары. Только тёплые руки, только низкий голос, только английские фразы, которые он обещал выучить. Но так и не выучил. Потому что зачем? Ведь настоящий английский он учил совсем не по учебникам.