Послеполуденный сон фавна

Утро пришло не сразу. Сначала был свет — бледный, декабрьский, пробивающийся сквозь щели в шторах. Потом звуки — редкие машины за окном, воркование голубей на карнизе, тиканье часов в коридоре. А потом Намджун открыл глаза и понял, что прошлая ночь не была сном. Чимин спал рядом — голый, раскинувшись на простыне, как морская звезда. Одна рука под головой, вторая на груди Намджуна, ноги переплетены с его ногами. Свет падал на его лицо, подчёркивая скулы, длинные ресницы, родинку под глазом. На губах застыла лёгкая улыбка — не наглая, не капризная, а спокойная, почти детская. Он был таким красивым, таким манящим, таким невозможным, что Намджун замер, боясь дышать. Он осторожно поднял руку, провёл пальцами по щеке Чимина — мягко, невесомо, боясь разбудить. Кожа была тёплой, гладкой, с лёгкой щетиной у подбородка. Он скользнул пальцами к шее, к яремной впадине, к ключице, где вчера оставил следы — синие, почти чёрные, похожие на отпечатки пальцев. Чимин пошевелился, вздохнул, но не проснулся. Намджун наклонился и поцеловал его в щёку — невесомо, как бабочка крылом. Потом в уголок губ, потом в шею, туда, где бился пульс. — М-м-м, — Чимин потянулся, открыл глаза — мутные, сонные, но сразу нашедшие Намджуна. И улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у профессора внутри всё переворачивалось. — Доброе утро, мистер Ким, — прошептал он и притянул Намджуна за шею для поцелуя. Поцелуй был медленным, тягучим, со вкусом сна и утренней свежести. Чимин пах как всегда — цитрусами, счастьем, чем-то неуловимо родным. Намджун ответил, но первым отстранился. — Завтрак, — сказал он, садясь на кровати. — И пока мы едим, ты рассказываешь мне всё. Чимин приподнялся на локте, склонив голову. — Всё? — переспросил он с лёгкой усмешкой. — Всё. Зачем врал про английский. Что вообще происходит в твоей белобрысой голове. И почему ты решил, что я — подходящая цель для твоих... игр. — Это были не игры, — тихо сказал Чимин, но спорить не стал. Встал, натянул рубашку Намджуна — ту самую, серую, которую профессор любил больше всего — и пошёл на кухню. За завтраком — яичница, тосты, кофе — Чимин рассказывал. Сначала сбивчиво, потом всё более ровно, как будто читал лекцию о самом важном в своей жизни. — Мне было восемнадцать, первый курс, — начал он, глядя в кружку с кофе. — Вы вошли в аудиторию, и я... я забыл, как дышать. Вы были таким... невозможным. Высоким, красивым, с этой вашей снисходительной улыбкой. Вы смотрели на студентов так, будто знали о них всё. И будто это знание вас немного утомляло. — Я был просто преподавателем, — заметил Намджун. — Для всех — да, — согласился Чимин. — А для меня — всем. Я ходил на ваши лекции, даже когда не было пар. Стоял в коридорах, ждал, когда вы пройдёте мимо. Я знал, какое у вас расписание, какой кофе вы пьёте, в каком ресторане обедаете по пятницам. Я был одержим, профессор. Полностью. Он замолчал, сделал глоток кофе. — А вы меня не замечали. Я был просто одним из многих. Красивым мальчиком, который хорошо танцует. И тогда я придумал план. — Притворяться, что не знаешь английского. — Да, — Чимин поднял глаза. — Если бы я учился нормально, вы бы никогда не оставили меня после пар. А так... вы вызывали меня на отработки. Злились. Смотрели на меня. Я был для вас особенным — самым тупым студентом, который бесит вас больше всех. И это было лучше, чем быть никем. Намджун молчал, переваривая услышанное. — Откуда такие познания? — спросил он. — Ты говоришь почти как носитель. Чимин усмехнулся — грустно, почти виновато. — Я два года прожил в США. Стажировка по танцам. Мне было шестнадцать. Я жил в Бостоне, учился в балетной школе, говорил только на английском. За два года язык стал почти родным. — И поэтому ты так хорошо произносишь фразы для соблазнения? — подколол Намджун, но голос его был мягким. — Не только поэтому, — Чимин посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — У меня были отношения. С помощником учителя. — С парнем? — С мужчиной. Ему было двадцать семь. — Чимин сжал кружку так, что костяшки побелели. — Его звали Маркус. Он был ассистентом в балетной школе. Красивый, высокий, сильный. Он говорил, что я талантлив. Что из меня выйдет звезда, если я буду много работать. Сначала он просто поправлял мои движения. Потом прикосновения стали дольше, чем нужно. Потом он начал оставаться после занятий. Говорил, что это просто обучение. Что он помогает мне раскрыться. Намджун чувствовал, как внутри закипает злость — не на Чимина, на того мужчину, который использовал ребёнка. — У нас всё началось в балетном классе, — продолжал Чимин, и голос его стал тише. — На полу. Мне было больно. Очень. Я плакал. А он говорил, что я привыкну. Что я полюблю это. Что он единственный, кто может мне помочь. Что без него я никто. Что только он знает, как сделать из меня звезду. — Чимин... — Я верил ему, — перебил Чимин, и в глазах его блеснули слёзы. — Я был ребёнком. Я не знал, что это неправильно. Я думал, что так и должно быть. Что любовь — это когда тебе больно, когда тебя используют, когда ты умираешь ради другого. Он замолчал, вытер слёзы тыльной стороной ладони. — Мы встречались два года. Он стал поднимать на меня руку. Уверять, что танец — это не моё. Что я должен бросить и остаться с ним. Навсегда. А потом я ушёл. Он плакал, просил не уходить, предлагал свадьбу. Но я... я просто встал и ушёл. Потому что понял: если останусь, умру. Не сразу, но умру. Намджун сидел, не двигаясь. Внутри всё клокотало — от жалости, от злости, от понимания. Откуда у этого мальчишки такое желание быть уничтоженным. Его не научили любить. Его научили умирать для другого. — Ты поэтому... — начал он, но Чимин перебил. — Поэтому я хочу, чтобы вы были жестоки со мной? Да. Потому что я не знаю другой любви. Потому что когда вы делаете мне больно — я чувствую, что нужен. Что вы меня замечаете. Что я существую. — Это неправильно, — тихо сказал Намджун. — Я знаю, — Чимин поднял на него заплаканные глаза. — Но я не умею по-другому. Намджун встал, подошёл к нему, обнял за плечи. Чимин уткнулся носом ему в грудь, и Намджун гладил его по голове, чувствуя, как слёзы пропитывают ткань футболки. — Слушай меня, — сказал он твёрдо. — Если мы хотим продолжать... это. Нужны правила. Чимин поднял голову, вытер слёзы. — Какие? — Первое. Это не отношения. Мы не встречаемся, не пара, не любовники. Мы просто два человека, которые иногда проводят время вместе. — Хорошо, — кивнул Чимин. — Второе. Ты не имеешь права убеждать меня попробовать отношения. Не дави, не уговаривай, не устраивай сцен. Скажешь «люблю» — всё закончится. Чимин побледнел, но кивнул. — Третье. Ты не ревнуешь. К Наён, к студенткам, к кому угодно. Я волен встречаться с кем хочу как и ты, и ты не имеешь права это комментировать. Но я должен знать, с кем ты был. Из соображений безопасности. — Я ни с кем не буду, — тихо сказал Чимин. — Я не хочу никого, кроме вас. — Это четвёртое, — добавил Намджун. — Никаких признаний в любви. Не сейчас. Не потом. Это просто секс. Без обязательств. Чимин сглотнул, но кивнул снова. — Я принимаю ваши условия. Все. Намджун помолчал, потом добавил, уже мягче: — Ты можешь оставаться на ночь. Не обязательно сбегать сразу после секса. И можешь приходить, когда захочешь — не только по звонку. Но предупреждай. — Спасибо, — прошептал Чимин, и в голосе его была такая благодарность, что Намджун сжал его в объятиях крепче. — И ещё, — сказал он, отстраняясь. — Ты можешь не ходить больше на репетиторство. Английский тебе явно не нужен. Чимин рассмеялся — сквозь слёзы, хрипло, почти истерично. — Мне не нужны уроки, — сказал он, глядя Намджуну в глаза. — Мне нужен ваш член. Я согласен на все условия. И я не буду ни с кем встречаться, потому что слишком сильно вас люблю. Даже если вы запрещаете мне это говорить. — Чимин... — Я знаю, — он поднялся, поправил рубашку. — Вы запретили. Но я всё равно буду любить. Молча. Только для себя. Он оделся — в свои вчерашние джинсы, в порванную рубашку, которую Намджун разорвал в машине. У двери обернулся. — Я приду в любой момент, когда вы позвоните. Днём, ночью, на рассвете. Просто скажите, и я буду здесь. Он ушёл, оставив после себя запах цитрусов и пустоту. Намджун долго сидел на кухне, глядя на остывший кофе, и думал о том, что только что подписал себе приговор. Потому что этот мальчишка — наглый, красивый, безумный — теперь знал, где его кнопки. И не боялся их нажимать. *** Метро гудело. Поезд нырял в тоннели, выныривал на мосты, снова нырял, и свет за окном мелькал как в калейдоскопе — серый, чёрный, иногда белый, когда состав выезжал на поверхность. Чимин сидел у двери, сжавшись в комок, и его куртка — тонкая, кожаная, такая крутая в клубе — сейчас казалась насмешкой. Ноябрьский  Сеул дул ледяными ветрами, и даже в вагоне было холодно. Он ёжился, натягивал воротник, но холод пробирался под рубашку, к коже, к тем местам, где прошлой ночью были чужие губы. И мысли, как этот холод, пробирались в голову — липкие, ненужные, давно забытые.  Бостон. Снег. Балетный класс. И он, шестнадцатилетний, в облегающем трико, смотрит в зеркало на свою спину, на прогиб, на руки, которые поднимает над головой. Рядом — Маркус. Высокий, сильный, с ладонями, которые пахнут канифолью и потом. Он подходит сзади, поправляет плечи Чимина — дольше, чем нужно. Пальцы скользят по лопаткам, по позвоночнику, задерживаются на талии. «Ты слишком напряжён, Чимин. Расслабься. Доверься мне». Поезд качнуло, и Чимин открыл глаза. За окном — тоннель, чёрный, бесконечный. Он снова закрыл их. Воспоминания накатывали волнами — не по порядку, хаотично, как бред. Снег за окном балетной школы. Белый, хрустящий, такой чистый, что глазам больно. А внутри — грязно. Маркус сидит на стуле, смотрит, как Чимин танцует вариацию. Взгляд тяжёлый, липкий, как канифоль. Потом — раздевалка. Полумрак, запах мыла и дешёвого дезодоранта. Маркус заходит без стука, садится на скамейку рядом, кладёт руку на колено. Тоже долго. Тоже дольше, чем нужно. «Ты особенный, Чимин. Ты не такой, как все. Ты создан для великих вещей».  Чимин тогда верил. Верил каждому слову. Потому что никто никогда не называл его особенным. Ни родители, вечно занятые работой. Ни учителя в обычной школе, которые видели в нём только танцора, но не человека. Только Маркус. И он хотел быть особенным. Так сильно, что готов был терпеть всё. Даже когда рука поднималась выше колена. Даже когда входила под трико. Даже когда Маркус шептал на ухо вещи, от которых хотелось провалиться сквозь землю. «Это просто обучение, Чимин. Я помогаю тебе раскрыться. Без меня ты никто. Ты это понимаешь?» Он понимал. И боялся. Боялся, что если уйдёт — останется никем. Балетные конкурсы, медали, похвалы судей — всё это было не его. Его делал Маркус. Маркус учил, Маркус хвалил, Маркус наказывал. Маркус бил. Не сильно, не каждый день — но иногда, когда Чимин делал не так, как он хотел. Ладонь по лицу — не больно, унизительно. Пинок под зад — для острастки. «Ты плачешь? Плачешь, как девчонка? Возьми себя в руки. Ты мужчина. Ты танцор». Чимин брал. Вытирал слёзы, надевал улыбку и танцевал. Танцевал так, как требовал Маркус. Не как он сам чувствовал. Первый раз случился в балетном классе после вечерней репетиции. Все ушли, остались только они. Маркус закрыл дверь, выключил свет, оставив только тусклый ночник. Пол был холодным, деревянным, пахло мастикой и пылью. Чимин стоял на коленях, а Маркус возвышался над ним — огромный, как гора. «Ты готов? Ты давно этого ждал, я знаю». Он не ждал. Ему было страшно. Но он кивнул, потому что боялся отказать. Потому что думал, что это часть обучения. Часть того, что делает его особенным. Было больно. Очень. Чимин плакал, закусив губу, чтобы не закричать. Маркус тяжело дышал, входил и выходил, входил и выходил, и его руки сжимали бёдра Чимина так, что оставались синяки. «Ты привыкнешь, — сказал он тогда. — Все привыкают. И ты полюбишь это. Обещаю». Он не полюбил. Но привык. Со временем боль притупилась, стала просто фоном. Как шум метро за окном. Как холод, который не чувствуешь, потому что замёрз так сильно, что рецепторы отключились. Поезд снова вынырнул на поверхность, и свет ударил в глаза. Чимин моргнул, возвращаясь в реальность. За окном проплывали серые многоэтажки, голые деревья, редкие прохожие, кутающиеся в шарфы. Сеул. Зима. Не Бостон. Он уже не в Бостоне. Он в порядке. Но воспоминания не отпускали. Последний год в Америке стал адом. Маркус стал ревновать — к друзьям, к другим танцорам, к преподавателям. Проверял телефон, запрещал выходить из дома, устраивал сцены. А потом начал говорить, что танец — это не его. Что он должен бросить школу, остаться с Маркусом, построить семью. «Ты никому не нужен, кроме меня. Ты это знаешь? Ни родителям, ни друзьям, ни этим твоим глупым учителям. Я единственный, кто тебя любит. Я единственный, кто принял тебя таким, какой ты есть». Чимин почти поверил. Почти остался. Но однажды ночью, когда Маркус спал, он собрал рюкзак, взял билет в один конец — и уехал. В аэропорту дрожал не от холода — от страха. Что если Маркус прав? Что если он правда никому не нужен? Что если он останется один навсегда? Двери поезда открылись, холодный воздух ворвался в вагон. Чимин встал, вышел на платформу. Эскалатор поднимал его наверх, в серое декабрьское небо, и внутри всё сжималось от воспоминаний. Маркус звонил потом много раз — плакал, умолял вернуться, предлагал свадьбу, угрожал, что покончит с собой. Чимин сменил номер. Удалил соцсети. Никогда больше не говорил по-английски с американским акцентом — слишком больно было вспоминать. На выходе из метро ударил ветер. Чимин запахнул тонкую куртку плотнее, но холод уже пробрался под кожу. Или это не холод. Это память. Он зашагал к общаге быстрее, глядя под ноги, стараясь не думать. О Бостоне. О Маркусе. О том, как прошлой ночью Намджун смотрел на него и спрашивал: «Ты поэтому хочешь, чтобы я был жесток?» Да. Поэтому. Потому что он не умеет по-другому. Потому что нежность пугает больше, чем боль. Потому что когда его используют — он чувствует, что нужен. У входа в общагу он остановился, достал сигарету, закурил дрожащими руками. Дым улетал в декабрьское небо, смешиваясь с морозным паром. Чимин смотрел на облака и думал о том, что сегодняшнее утро было самым странным в его жизни. Намджун не выгнал его. Намджун обнял. Намджун сказал: «Ты можешь оставаться на ночь». И внутри, под слоями страха и привычки к боли, затеплилось что-то тёплое. Маленькое, хрупкое, почти неживое. Надежда. Что его можно любить не через боль. Что его можно просто держать за руку. Он затушил сигарету, зашёл в общагу, поднялся на свой этаж. В комнате Хэвон еще спала — или делала вид. Чимин разделся, забрался под одеяло и долго смотрел в потолок, слушая, как за окном воет ветер. На теле ещё оставались следы — синяки на бёдрах, царапины на спине, укусы на шее. Но сегодня он рассматривал их без привычной горечи. Они не напоминали о Маркусе. Они напоминали о Намджуне. О том, как тот шептал на ухо английские фразы. О том, как дрожал, когда кончал. О том, как гладил по голове после. Чимин закрыл глаза и, впервые за много лет, не увидел снег и балетный класс. Увидел кухню, залитую осенним светом, кофе в кружке, чью-то руку, которая держала его за плечо. Увидел Намджуна. И заснул с улыбкой. Потому что завтра он снова его увидит. И, может быть, этот раз всё испортит. Или, может быть, наоборот — всё начнёт по-настоящему. *** Чимин ушёл, и в квартире снова стало пусто. Не так, как раньше — холодной, выстуженной пустотой, от которой хотелось выть. А иначе — тягучей, наполненной запахом цитрусов и невысказанными словами. Намджун сидел на кухне, сжимая кружку с остывшим кофе, и смотрел на пустой стул напротив. Утренний разговор всё ещё звучал в голове, обрывками фраз, интонаций, пауз. «Мне было шестнадцать. Его звали Маркус». Намджун закрыл глаза, и перед внутренним взором возникла картинка — не та, которую он хотел бы видеть. Шестнадцатилетний мальчишка. Тонкий, гибкий, с огромными глазами и испуганной улыбкой. В балетном классе, на холодном деревянном полу. А над ним — мужчина. Взрослый. Который пользуется его доверием, его страхом, его желанием быть особенным. Который говорит: «Это просто обучение. Без меня ты никто». — Твою мать, — прошептал Намджун, поставил кружку и провёл руками по лицу. Он пытался прогнать эти картинки, но они не уходили. Как заноза под кожей. Как осколок стекла, который невозможно вытащить. Чимин на коленях. Чимин плачет. Чимин шепчет: «Я привыкну. Я полюблю это». Ребёнок. Он был ребёнком. Намджун встал, прошёлся по кухне, достал сигарету, закурил прямо у открытого окна. Холодный воздух ударил в лицо, но не остудил. В голове пульсировала одна мысль: «Я не такой. Я не такой, как тот подонок. Я не заставляю. Он сам просит». Он затянулся, выпустил дым в ноябрьское небо. Внутри боролись два голоса. Первый, разумный, говорил: «Ты его преподаватель. Ты старше на двенадцать лет. Ты в позиции власти. Это неправильно, даже если он сам просит». Второй, тот, что просыпался по ночам, возражал: «Ему двадцать три. Он взрослый. Он сам пришёл к тебе. Он сам умолял. Ты не пользуешься его слабостью — ты даёшь ему то, что он хочет». «Но хочет ли он этого на самом деле? — спросил внутренний голос. — Или он просто не знает другой любви?» Намджун затушил сигарету, закурил следующую. Вспомнил, как сегодня утром Чимин смотрел на него — снизу вверх, мокрыми глазами, и говорил о своих правилах, о готовности подчиняться, о том, что он не будет ревновать, не будет требовать, не будет мешать. Он выглядел таким счастливым от одного разрешения оставаться на ночь. Как будто ему подарили весь мир. А это был просто кусок чужой жизни, который Намджун отрезал для него, как отрезают кусок пирога — без сожаления, без обещаний, без будущего. «Это просто секс, — убеждал он себя. — Без обязательств. Без любви. Без чувств. Мы оба скоро насытимся этой игрой и прекратим. Он найдёт парня своего возраста. Я... я налажу жизнь с Наён. И всё станет как прежде». Он знал, что врёт. Что не станет. Что Чимин уже въелся под кожу, как тот самый осколок, который невозможно вытащить. Что каждый раз, когда он закрывает глаза, видит не Наён — его. Его улыбку, наглую и одновременно беззащитную. Его губы, которые шепчут «Professor, please». Его слёзы, которые он прячет, но они всё равно текут. Намджун сел на подоконник, прижался спиной к холодному стеклу. За окном смеркалось — осенний день короток, как спичка. Он смотрел на серое небо и думал о том, что Чимин сейчас, наверное, в общаге. Спит. Или не спит. Думает о нём. Или пытается не думать. Он вспомнил, как Чимин рассказывал про Бостон. Про то, как Маркус говорил ему, что он никто без него. Что только он может сделать из него звезду. Что никто другой не полюбит его таким. И внутри Намджуна снова закипела злость — не на Чимина, на того мужчину, который сломал ребёнка, который научил его, что любовь — это боль, что близость — это унижение, что счастье — это когда тебя используют. «Я не такой, — снова подумал Намджун. — Я не ломаю его. Он сам просит. Я просто даю ему то, что он хочет». Но где-то глубоко, на самом дне сознания, шевелился червь сомнения. А что, если Чимин не знает, чего хочет на самом деле? Что, если его желание быть уничтоженным — это не истинное желание, а следствие травмы? И что, если Намджун, соглашаясь на эту игру, не спасает его, а углубляет рану? — Я не психолог, — сказал он вслух. — Я не обязан его лечить. Он взрослый человек. Он сам выбирает. Слова звучали пусто, как монета, брошенная в колодец — без надежды на эхо. Он вспомнил их первую ночь в машине. Как Чимин плакал и умолял: «Harder, Professor. Don't be gentle». Как он сам, Намджун, срывался, входил жёстко, без подготовки, и чувствовал, как внутри просыпается зверь, которого он боялся даже признавать. Ему понравилось. Ему понравилось быть жестоким. Понравилось смотреть, как этот наглый, красивый мальчишка теряет контроль, плачет, кончает от одного его голоса. И это пугало больше, чем любое признание. Потому что он боялся, что однажды не сможет остановиться. Что ему будет мало. Что он и правда превратится в того, кого ненавидит. — Намджун, ты мудак, — прошептал он, глядя на свои руки. Эти руки гладили Чимина по голове. Эти руки сжимали его горло. Эти руки обещали защиту — и причиняли боль. Он спрыгнул с подоконника, прошёл в спальню. Простыни были смяты, пахли сексом и Чимином. Он не стал их менять — лёг прямо так, уткнувшись носом в подушку, где ещё сохранился запах цитрусов. Закрыл глаза. Перед внутренним взором снова возник Чимин — не сегодняшний, не вчерашний, а тот, из рассказа. Шестнадцатилетний, в балетном классе, на холодном полу. Плачет. А над ним — мужчина. И никто не приходит на помощь. — Я не такой, — прошептал Намджун в подушку. — Я не такой. Я не заставляю. Он сам просит. Мы оба скоро насытимся. Это просто игра. Просто секс. Ничего больше. Он повторял это как мантру, как заклинание, как молитву. Но слова не работали. Потому что внутри, под слоями самоубеждения, жила правда. Её было не вытравить. И она звучала тихо, но отчётливо: «Ты такой же. Ты просто упаковал своё желание во фразы „он сам хочет“. Но сути это не меняет. Ты пользуешься его болью, его травмой, его страхом. И называешь это любовью». — Заткнись, — сказал он пустоте. — Просто заткнись. Он не спал всю ночь. Смотрел в потолок, слушал, как ветер за окном срывает последние листья с деревьев. Думал о Чимине. О Наён. О том, что она, наверное, уже догадалась. О том, что Чонгук тоже. О том, что скоро всё рухнет — работа, репутация, жизнь, которую он строил двадцать лет. И о том, что ему, в общем-то, всё равно. Потому что этот наглый мальчишка сломал его. Или починил — он ещё не понял. Под утро он забылся тревожным сном, и ему снился Чимин — не в постели, не на лекции. В балетном классе, в белом трико, под софитами. Он танцевал — красиво, больно, как человек, который умирает и воскресает в каждом движении. А Намджун сидел в пустом зале и смотрел. И не мог отвести взгляд. Проснулся он с мокрыми щеками. И понял, что плакал во сне. О чём — не помнил. Но сердце болело так, будто по нему прошлись битым стеклом. — Чимин-а, — прошептал он в темноту. — Что ты со мной делаешь? Ответа не было. Только ветер за окном. И запах цитрусов на подушке. И чувство вины, которое не смыть ни душем, ни слезами, ни обещаниями. Он лёг обратно, уставился в потолок и понял, что это только начало. Что хуже будет. Что он не сможет остановиться. И что Чимин — тоже. Потому что они оба сломаны. Просто по-разному. И теперь пытаются собрать друг друга из осколков. Не зная, что осколки режут руки. И что целого не получится никогда.