Послеполуденный сон фавна

Лекция шла своим чередом — размеренно, скучно, как всегда перед каникулами. Студенты клевали носами, кто-то листал телефон под партой, кто-то рисовал что-то в тетради. Намджун рассказывал о различиях между Present Perfect и Past Simple, писал примеры на доске, иногда задавал вопросы, на которые никто не хотел отвечать. Он уже собирался мысленно на пятую передачу, когда его взгляд упал на последнюю парту. Чимин сидел в углу, откинувшись на спинку стула, и выглядел так, будто у него температура. Лицо раскраснелось, губы приоткрыты, дыхание тяжёлое и рваное. Глаза затуманены, почти невидящие. А его правая рука... она была под партой. И двигалась. Медленно, ритмично, как будто... Намджун замер, чувствуя, как кровь приливает к щекам. И к паху. Этот наглый мальчишка дрочил прямо на его лекции. Смотрел на него — и дрочил. У Намджуна пересохло во рту. Он отвернулся к доске, сделал вид, что пишет, хотя рука почти не слушалась. В голове пульсировала одна мысль: «Он с ума сошёл? Мы же договорились... никто не должен знать». Но Чимин, кажется, плевать хотел на договорённости. Он смотрел на Намджуна — на то, как тот водит мелом по доске, как напрягаются мышцы спины под рубашкой, как он поправляет очки, — и его рука под партой двигалась всё быстрее. Намджун глубоко выдохнул и медленно повернулся к аудитории. И вдруг перешёл на английский — специально, зная, как Чимин сходит с ума от этого. Голос стал ниже, почти интимным, и каждое слово повисало в воздухе, как обещание. — "Let's continue. The difference between Present Perfect and Past Simple is not just grammatical. It's about how we perceive time. Do we see an action as finished, or do we feel its result in the present?" — Давайте продолжим. Разница между Present Perfect и Past Simple — не только грамматическая. Она о том, как мы воспринимаем время. Мы видим действие как завершённое или чувствуем его результат в настоящем? Он сделал паузу, медленно закатал рукава рубашки до локтей — медленно, почти чувственно, — и снял пиджак, бросив его на стул. Студентки на первых рядах вздохнули — влюблённо, восхищённо, громко. Кто-то прошептал: «Он сегодня особенно красивый». Намджун сделал вид, что не слышит, и продолжил, глядя прямо на Чимина — на его раскрасневшееся лицо, на его приоткрытые губы, на его руку под партой, которая двигалась всё быстрее. — "For example: 'I have lived in Seoul for ten years' means I still live here. But 'I lived in Seoul for ten years' means I don't live here anymore. Do you understand?" — Например: «Я живу в Сеуле десять лет» означает, что я всё ещё живу здесь. Но «Я жил в Сеуле десять лет» означает, что я здесь больше не живу. Вы понимаете? Он начал ходить между рядами — медленно, почти лениво, касаясь плеч студентов, иногда склоняясь к ним, чтобы что-то объяснить. Девушки на первых партах замирали, когда он проходил мимо, — его запах, его голос, его близость действовали как наркотик. Но Намджун шёл не к ним. Он шёл к задней парте. К Чимину. Он остановился рядом, наклонился, как будто чтобы проверить запись в тетради, и провёл пальцами по его голове — мягко, почти невесомо, как учитель, который поправляет студента. Но его рука задержалась на затылке Чимина на секунду дольше, чем нужно. Пальцы скользнули вниз, к шее, оглаживая кожу — случайно? Не случайно. Чимин замер. Всё его тело напряглось, дыхание остановилось, глаза расширились. А потом он выдохнул — тихо, почти беззвучно, — и Намджун почувствовал, как его рука под партой дёрнулась в последний раз. Он кончил. Прямо на лекции. Прямо рядом с Намджуном. В свою ладонь. Намджун выпрямился, прошёл к столу, взял журнал. Сердце колотилось где-то в горле, но голос оставался ровным. — После звонка, Пак, останетесь. Перепишете тест, который завалили. Чимин кивнул, не поднимая глаз. Он всё ещё пытался отдышаться. Звонок прозвенел через десять минут — самых долгих десять минут в жизни Намджуна. Студенты потянулись к выходу, кто-то задержался у стола с вопросами, кто-то просто глазел. Чимин сидел на последней парте, сжимая в кулак испачканную ладонь, и ждал. — Иди сюда, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, почти злым. Чимин подошёл. Намджун схватил его за руку, дернул, так что тот оказался между его ног, на коленях. И прижал его голову к своей ширинке — через ткань брюк, чувствуя, как Чимин сразу припадает губами, целует, дышит тяжело и часто. — Ты хотел этого, — прошептал Намджун, гладя его по волосам. — Ты дрочил на моей паре, как последний извращенец. Ты хотел, чтобы я заметил. Я заметил. Чимин расстегнул пуговицу, молнию, достал член — твёрдый, пульсирующий, влажный от смазки. И взял в рот — глубоко, жадно, почти без рефлекса, насаживаясь на него, заглатывая до горла. Намджун откинулся на спинку стула, запустил пальцы в его волосы, не направляя — просто наслаждаясь. — Good boy, — прошептал он. — Такой хороший мальчик. Ты делаешь это так хорошо. Я знал, что ты талантлив. — Хороший мальчик... Такой хороший мальчик... Чимин застонал на члене, и вибрация прокатилась по телу Намджуна, заставляя его выгнуться. И вдруг — стук в дверь. Намджун замер. Чимин замер. Стук повторился — настойчивый, требовательный. — Ким-сси, вы здесь? — голос Наён. — Чёрт, — выдохнул Намджун, отодвигая Чимина от себя и застёгивая ширинку. — Под стол, быстро. И молчи. Чимин юркнул под стол, как кошка, забился в темноту между ног Намджуна, и Намджун успел придвинуться вплотную к столешнице, чтобы скрыть его полностью. Дверь открылась — он забыл закрыть щеколду. Наён вошла, улыбаясь, в красивом пальто, с книгой под мышкой. — Ты уже закончил? — спросила она, подходя ближе. — Да, — ответил Намджун, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Проверял тесты. — А я соскучилась, — она села на край стола, положила руку на его плечо. — Ты вчера так быстро уехал... я думала, мы проведём больше времени. — Я устал, — соврал он. Под столом Чимин не остановился. Он припал губами к члену Намджуна — через ткань брюк, — и Намджун почувствовал, как его тело покрывается мурашками. Он сжал ручку так, что она хрустнула. — Что-то не так? — спросила Наён, заметив его напряжение. — Всё хорошо, — Намджун улыбнулся — той улыбкой, которую репетировал годами. — Просто устал. Неделя была тяжёлая. — Я хочу, чтобы мы пообедали вместе, — сказала Наён. — Через одну пару. Ты свободен? — Да, конечно. — И вечером я жду тебя на ужин, — она наклонилась, поцеловала его в щёку. — Приготовлю что-нибудь особенное. Ты придёшь? — Обязательно, — ответил Намджун, чувствуя, как язык Чимина скользит по его члену, как мальчишка обводит головку круговыми движениями, не переставая сосать. Наём улыбнулась, поправила пальто, встала. — Тогда до вечера. — она направилась к двери, обернулась на пороге. — Ты самый лучший, Намджун. Я так рада, что мы вместе. Дверь закрылась. Намджун откинулся на спинку стула и запустил пальцы в волосы Чимина, сжимая их в кулак, заставляя мальчишку двигаться быстрее. — You wanted this, — прошептал он, срываясь на английский. — You wanted to be caught. You wanted her to see you on your knees. You're a dirty, dirty boy. — Ты хотел этого. Ты хотел, чтобы тебя застали. Ты хотел, чтобы она увидела тебя на коленях. Ты грязный, грязный мальчик. Чимин застонал, заглатывая его глубже, и Намджун кончил ему в рот — резко, судорожно, с тихим рыком, вцепившись в волосы так, что мальчишка вскрикнул. Чимин не отстранился — он вылизал его начисто, собирая каждую каплю языком, жмурясь от удовольствия, как кот, который дорвался до сливок. Когда член был чистым — вылизанный, блестящий от слюны, — Чимин отстранился, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на Намджуна снизу вверх мокрыми, счастливыми глазами. — You taste so good, Professor, — прошептал он. — I could do this forever. — Вы такой вкусный, профессор. Я мог бы делать это вечно. Намджун помог ему выбраться из-под стола, привёл в порядок — поправил волосы, вытер следы с подбородка. — Ты сумасшедший, — сказал он, но голос его был мягким. — Сумасшедший от вас, — ответил Чимин, улыбаясь. — И вы это знаете. — Иди, — Намджун отпустил его плечи. — У тебя скоро пара. — А вы? — Чимин взял его за руку, прижался губами к пальцам. — Вы пойдёте к ней сегодня? — Да. — Я не буду ревновать, — Чимин поднял на него глаза. — Я просто буду ждать. Здесь. Или у подъезда. Когда вы вернётесь. — Чимин... — Я знаю, — он отпустил его руку, поправил сумку. — Никаких признаний. Просто факты. Я жду. Всегда. Он вышел из кабинета, оставив после себя запах цитрусов и спермы. Намджун долго сидел, глядя на закрытую дверь, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этого «я жду. Всегда». Он убрал со стола, закрыл ноутбук, надел пиджак. Пошёл на следующую пару, стараясь не думать о сегодняшнем вечере. О Наён, которая ждёт его с ужином. И о Чимине, который будет ждать у подъезда. Потому что всегда ждёт. Потому что не может иначе. В коридоре он столкнулся с Чонгуком. Тот посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Ты сегодня какой-то... другой, — сказал философ. — Выспался, — ответил Намджун, и впервые за долгое время это была чистая правда. Вечером он приехал к Наён. Она ждала его с ужином — паста с морепродуктами, красное вино, свечи на столе. Квартира пахла ванилью и корицей, и этот запах был таким уютным, таким безопасным, что Намджуну на мгновение показалось, что он может остаться здесь навсегда. Забыть про Чимина, про его наглые улыбки, про его руки под партой, про его рот, который умел так много. Они ели, говорили о книгах, о студентах, о планах на Новый год. Наён смеялась, и её смех был тихим, как колокольчик. Она была красивой в своём домашнем свитере, с распущенными волосами, без макияжа. Намджун смотрел на неё и пытался чувствовать то, что должен. Тепло. Благодарность. Нежность. Они присутствовали, но где-то на фоне, как радиопомехи, которые не перекрывают основную частоту. После ужина они переместились на диван. Наён прижалась к нему, положила голову на плечо, и он обнял её, чувствуя, как её дыхание выравнивается. Она пахла ванилью и сном. Он поцеловал её в макушку — нежно, почти по-отечески. — Останешься? — прошептала она, поднимая на него глаза. — Останусь, — ответил он, и это было правдой. Секс был нежным. Медленным. Таким, каким должен быть секс с женщиной, которую ты уважаешь. Намджун целовал её плечи, грудь, живот — не спеша, почти ритуально. Она стонала тихо, прикусывая губу, и её руки гладили его спину — мягко, без царапин, без следов. Она не прогибалась под ним так, как Чимин. Не шептала «harder» и «please». Не сжималась вокруг него так, как будто от этого зависела её жизнь. Она просто принимала его — тёплая, податливая, правильная. Он вошёл в неё медленно, и она выдохнула — тихо, почти беззвучно. Двигался он тоже медленно, боясь сделать больно, боясь спугнуть ту хрупкую, почти нереальную иллюзию нормальности, которую они строили последние недели. Она кончила первой — с тихим всхлипом, вцепившись пальцами в его плечи. Он — следом, уткнувшись лицом в её волосы, чувствуя, как внутри всё затихает. Нет бури. Нет шторма. Только тихая гавань, в которой можно спрятаться от самого себя. — Я люблю тебя, — прошептала она, когда они лежали в темноте, переплетённые. — Я тоже, — ответил он, и это была ложь. Он не любил её. Он уважал. Благодарил. Ценил. Но любви не было. Потому что любить он умел только так — через боль, через одержимость, через «harder, please, don't stop». И она не могла дать ему этого. Не должна была. Он думал о Чимине. О том, как тот стонал под ним вчера. Как выгибался, как плакал, как умолял. Как брал его член в рот в кабинете, пока Наён стояла в двух метрах. Как говорил на английском такие вещи, от которых у Намджуна темнело в глазах. Наён не говорила на английском в постели. Она не шептала «I want you so badly» и «you're driving me wild». Она просто стонала — красиво, правильно, как в кино. И Намджуну этого было мало. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри поднимается знакомая тоска. Чимин. Его улыбка. Его губы. Его глаза, которые смотрели снизу вверх и говорили без слов: «Я твой. Сделай со мной что хочешь». — Ты не спишь? — прошептала Наён, поворачиваясь к нему. — Нет. Думаю. — О чём? — О работе. О студентах. О завтрашнем дне. — Ты слишком много думаешь, — она поцеловала его в плечо. — Тебе нужно отдыхать. — Знаю. Он закрыл глаза и попытался уснуть. Но перед внутренним взором снова возник Чимин — на коленях в кабинете, с мокрыми губами и счастливыми глазами. «I could do this forever, Professor». — I know, — прошептал Намджун в темноту, и Наён не расслышала — или сделала вид, что не расслышала. — Я знаю. Утром она готовила завтрак, а он стоял у окна, сжимая кружку с кофе, и смотрел на серое ноябрьское небо. В голове гудело. На теле — следы от чужих губ. На душе — кошки, которые скребли так сильно, что хотелось выть. — Ты сегодня какой-то грустный, — заметила Наён, ставя перед ним тарелку с яичницей. — Просто не выспался. — Может, останешься ещё на день? У тебя же завтра выходной. — Не могу. Дела. Она не настаивала. Поцеловала его на прощание, улыбнулась, сказала «до вечера». Он уехал. Дома он долго стоял под душем, смывая запах ванили. Потом лёг на кровать — туда, где вчера спал Чимин, — и уткнулся носом в подушку. Запах цитрусов ещё сохранился. Он закрыл глаза и представил, что мальчишка рядом. Что он переплетён с ним, как в прошлую ночь. Что он шепчет ему на ухо те самые английские фразы, от которых внутри всё переворачивается. — "I've never felt this way before", — прошептал Намджун в пустоту. — Никогда раньше не чувствовал ничего подобного. И понял, что это правда. С Наён было тепло и спокойно. С Чимином — больно, страшно, неправильно. Но с Чимином он был живым. А с Наён — просто существовал. Он взял телефон, написал Чимину: «Приходи сегодня. Я буду дома». Ответ пришёл через минуту: «Я уже в пути, мистер Ким. Я всегда в пути, когда вы зовёте». Намджун усмехнулся, отложил телефон и пошёл открывать дверь. Потому что знал — Чимин не врёт. Он действительно всегда в пути. Всегда рядом. Всегда готов упасть на колени. Или подставиться под удар. Или любить — так, как умеет только он. Через боль. Через «harder». Через «please, don't stop». И Намджун больше не хотел останавливаться.   Вечер опускался на общагу серой  пеленой. Чимин сидел на подоконнике в своей комнате, сжимая в пальцах остывшую кружку кофе, и смотрел на мокрые крыши домов. Хэвон готовилась к экзамену, что-то бормотала про корейскую поэзию, но он не слышал её. В голове пульсировала одна мысль, одна картинка, одно воспоминание: Наён в кабинете, её голос, её рука на плече Намджуна, её «я соскучилась». А он был под столом. На коленях. С членом Намджуна во рту. И она стояла в двух метрах и не знала. — Ты чего такой? — спросила Хэвон, откладывая тетрадь. — Опять из-за него? Чимин повернул голову, посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Он был с ней сегодня вечером. На свидании. А потом... — он запнулся, подбирая слова. — Он остался у неё на ночь. — Откуда ты знаешь? — Он сам сказал. Написал, что занят. Я спросил, можно прийти, он ответил: «Сегодня нет». И всё. Хэвон молчала, глядя на него с той смесью жалости и усталости, которая появляется у людей, слишком долго наблюдающих чужую агонию. — Чимин, ты же знал, на что идёшь. Он не обещал тебе ничего, кроме... — Кроме секса, да, — перебил Чимин. — Я знаю. Я помню правила. Никаких отношений, никаких признаний, никакой ревности. Но он... он сказал, что не счастлив с ней. Сказал, что не любит её. Зачем тогда? — Может, он не готов к переменам? — предположила Хэвон. — Или боится. Или... — Или она ему нужна как прикрытие, — закончил Чимин, и в голосе его прозвучала горечь. — Чтобы никто не догадался. Чтобы можно было делать вид, что он нормальный. Что ему нужны женщины. Что он не... что он не хочет меня. — А он хочет? Чимин спрыгнул с подоконника, прошёлся по комнате, нервно теребя цепочку на шее. — Он кончил мне в рот, когда она стояла в двух метрах. Понимаешь? Я был под столом, а она стояла и говорила о любви. А он трахал мой рот и смотрел ей в глаза. Ей. А не на меня. Хэвон побледнела. — Ты... вы что, делали это в кабинете? Пока она... — Да, — Чимин остановился, посмотрел на неё. — И знаешь, что самое страшное? Мне понравилось. Мне понравилось, что она не знает. Что он мой, а она — просто декорация. Что он кончает в меня, а целует её. Это грязно, неправильно, я знаю. Но я хочу, чтобы она ушла. Чтобы он был только моим. — И что ты предлагаешь? — спросила Хэвон, и в голосе её не было осуждения — только усталая покорность судьбе. Чимин сел на кровать, поджал ноги, обхватил колени руками. — Я думал об этом весь день. Нельзя, чтобы он узнал, что это я. Он должен сам разочароваться в ней. Сам отвернуться. И тогда... — И тогда он придёт к тебе? — Да, — Чимин поднял глаза. — И тогда я стану для него не просто тайной встречей, а выбором. Хэвон покачала головой. — Чимин, ты не можешь заставить человека разлюбить другого. Особенно если она ничего плохого не делает. — А если делает? — Чимин прищурился. — Если мы покажем ему, что она не такая идеальная, какой кажется? — То есть ты хочешь её очернить? — Я хочу открыть ему глаза, — поправил Чимин. — Она не подходит ему. Она скучная, предсказуемая, она не понимает его. Она даже не знает, что он любит на завтрак — я-то знаю. Она не знает, что он не выносит, когда трогают его очки — я знаю. Она не знает, что он просыпается в три ночи от кошмаров и не может уснуть до утра — я знаю. Потому что я был рядом. Потому что я слушал. А она... она просто занимает место, которое по праву принадлежит мне. Хэвон молчала долго. Потом вздохнула. — Ты говоришь как собственник, Чимин. Как человек, который хочет обладать, а не любить. — А какая разница? — он усмехнулся — горько, почти зло. — Если я обладаю им — значит, я люблю. Если я позволяю ему быть с другой — значит, я не люблю. Я не умею по-другому. Меня так научили. — Маркус? — тихо спросила Хэвон. Чимин кивнул, не глядя на неё. — Он говорил, что любовь — это когда ты не отпускаешь. Когда ты борешься. Когда ты доказываешь, что другой принадлежит тебе. И я борюсь, Хэвон. Я борюсь за Намджуна. Потому что он... он первый, кто не делает мне больно просто так. Он делает больно, потому что я прошу. Потому что мне это нужно. Но он же не бьёт меня. Не унижает. Не говорит, что я никто без него. Он... он просто трахает меня. И после обнимает. — Это не любовь, Чимин. — А что тогда? — он поднял на неё заплаканные глаза. — Что тогда, если не любовь? Хэвон не знала, что ответить. Чимин вытер слёзы, встал, подошёл к окну. — У меня есть план, — сказал он, глядя на тёмное небо. — Ничего страшного. Просто небольшая помощь судьбе. — Какая? — Я узнал, что у Наён есть бывший. Они расстались полгода назад, но он до сих пор пишет ей. Пытается вернуть. Если Намджун увидит их переписку... даже не переписку, просто несколько сообщений, где она отвечает ему слишком тепло... он ведь ревнивый. Я знаю. — Ты хочешь подставить её? — Хэвон побледнела. — Чимин, это грязно. — А она, когда занимает моё место, — чисто? — он обернулся, и в глазах его горел холодный, опасный огонь. — Она не любит его. Она любит идею. Быть женой профессора, быть той, кто вытащила его из депрессии, быть спасительницей. А я... я люблю его таким, какой он есть. Со всей его болью, с его жестокостью, с его желанием ломать меня. — Ты больной, — прошептала Хэвон. — Знаю, — Чимин улыбнулся — той самой улыбкой, от которой Намджун терял голову. — Но это не лечится. Он достал телефон, открыл чат с каким-то знакомым. — У меня есть человек, который может достать пароль от её соцсетей. Не спрашивай как. Я просто зайду, сделаю скриншоты пары сообщений... и отправлю Намджуну с анонимного номера. Он увидит, что она не такая уж идеальная. Что она всё ещё общается с бывшим. Что она, возможно, ему врёт. — А если он спросит у неё? — возразила Хэвон. — Он не спросит. Он замкнётся. Будет терпеть, сомневаться, мучиться. И в один прекрасный момент... просто уйдёт. Как ушёл от жены. — Ты играешь с огнём, Чимин. — Я играю на победу, — ответил он, нажимая «отправить». — Или я получу его, или сгорю. Третьего не дано. Хэвон смотрела на него — красивого, безумного, готового на всё — и чувствовала, как внутри поднимается страх. Не за Чимина. За Намджуна. За Наён. За всех, кто попадёт в эту мясорубку. — Я не буду тебе помогать, — сказала она. — И не надо, — Чимин пожал плечами. — Я сам справлюсь. Он лёг на кровать, уставился в потолок, и в глазах его горел тот самый опасный огонь, который Хэвон видела только раз — когда он рассказывал о том, как ушёл от Маркуса. Тогда он тоже был готов на всё. И победил. Теперь он снова готовился к битве. За человека, который даже не знал, что за него сражаются. — Он будет моим, — прошептал Чимин в темноту. — Или ничьим. Он закрыл глаза и увидел Намджуна — не с Наён, не на лекции, а в своей постели. Голого, сонного, с распухшими от поцелуев губами. Который смотрит на него и говорит: «I choose you». — You will, — прошептал Чимин, засыпая. — You will choose me. I'll make sure of it. А за окном всё шёл дождь. И декабрьская ночь была холодной, как его сердце. Или как его решимость. Он уже не различал.