Послеполуденный сон фавна

Он приехал через сорок минут после сообщения. Намджун открыл дверь, даже не дав ему поздороваться — втянул внутрь, прижал к стене в прихожей, впился в губы. Чимин застонал в поцелуй, обхватив его шею руками, и этот стон был таким голодным, таким отчаянным, что у Намджуна внутри всё перевернулось. — Я потный, — прошептал Чимин, отрываясь на секунду. — И вонючий. Торопился. Решил забить на душ. Намджун усмехнулся, провёл носом по его шее, вдохнул запах — цитрусы, канифоль, пот, чистый, живой запах тела, которое только что танцевало. Которое сжималось в прыжках, выгибалось в арабесках, падало и вставало снова. — Мне плевать, — сказал он, целуя его шею, ключицы, грудь через тонкую ткань футболки. — Так даже лучше. Ты настоящий. — Я всегда настоящий с вами, — выдохнул Чимин, вцепившись в его плечи. — Только с вами. Намджун повёл его в спальню — не спрашивая, не предлагая, просто взяв за руку и потянув за собой. Чимин шёл послушно, как на поводке, и улыбался — той самой наглой, капризной улыбкой, от которой у Намджуна темнело в глазах. В спальне он толкнул его на кровать — небрежно, почти грубо, и Чимин упал на спину, раскинув руки, счастливый и покорный. Намджун навис над ним, стягивая футболку, расстёгивая джинсы, целуя каждый открывшийся кусочек кожи. Чимин помогал — извивался, снимал с себя одежду, притягивал Намджуна ближе, шептал: — Быстрее... пожалуйста... я ждал весь день... — Я знаю, — ответил Намджун, переходя на английский, потому что знал — это заводит Чимина больше всего. — I know you did. I know you've been thinking about me all day. About my hands. About my mouth. About my cock inside you. — Я знаю. Я знаю, что ты думал обо мне весь день. О моих руках. О моём рте. О моём члене внутри тебя. Чимин застонал — громко, не стесняясь, и выгнулся на кровати, как кошка, которую гладят по животу. — Yes, — прошептал он. — Yes, Professor. Only you. Always you. — Да, профессор. Только вы. Всегда вы. Намджун вошёл в него без подготовки — не потому, что хотел сделать больно, а потому что Чимин был уже мокрым, готовым, ждущим. Он сам насаживался на член Намджуна, помогая бёдрами, и его глаза блестели от счастья и слёз одновременно. — You feel so good, — шептал Намджун, двигаясь медленно, глубоко, чувствуя, как Чимин сжимается вокруг него. — So tight. So perfect. You were made for me. — Ты такой приятный на ощупь. Такой тугой. Такой идеальный. Ты создан для меня. — Yes, — всхлипнул Чимин, вцепившись в его плечи. — Yes, I was made for you. Only for you. — Да, я создан для тебя. Только для тебя. Намджун ускорился, входя всё глубже, и Чимин плакал и кончал под него — без прикосновений, от одних толчков, от его голоса, от того, что его наконец взяли. Взяли так, как он хотел. Жестоко. Беспощадно. Красиво. — I love you, — прошептал Чимин, когда Намджун кончил в него, уткнувшись лицом в его шею. — I love you so much. I know I'm not supposed to say it. But I do. I love you. — Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю. Я знаю, что не должен этого говорить. Но я люблю тебя. Намджун замер. Потом поднял голову, посмотрел на него — на мокрые ресницы, на припухшие губы, на разводы слёз на щеках. И внутри что-то сломалось. Или построилось заново. — I know, — сказал он, и это было не «я тебя тоже», но Чимин услышал то, что хотел услышать. Они лежали в темноте, переплетённые, потные, пахнущие друг другом. Чимин гладил Намджуна по спине, и его пальцы дрожали. — Вы сегодня не пошли к ней? — спросил он, не уточняя, кто такая «она». — Нет, — ответил Намджун. — Я хотел побыть с тобой. Чимин прижался к нему, уткнулся носом в его ключицу. — Можно я останусь на всю ночь? — Оставайся. — А завтра? Я могу прийти завтра? — Завтра у меня свидание с Наён, — Намджун почувствовал, как Чимин напрягся. — Но после — да. Приходи. — Буду ждать, — прошептал Чимин, и в голосе его не было обиды — только тихая, почти испуганная благодарность. Они лежали в тишине, слушая, как за окном воет ветер. Намджун гладил волосы Чимина и думал о том, что сегодня он сказал «нет» женщине, которая ждала его. И «да» мальчишке, который ждал всегда. И это был первый шаг. Куда — он ещё не знал. Но шаг был сделан. И назад дороги не было. Чимин заснул первым — на его груди, с улыбкой на лице. А Намджун смотрел в потолок и думал о том, что завтра он снова увидит Наён. Улыбнётся. Поцелует в щёку. Скажет, что всё хорошо. И она не узнает, что несколько часов назад он трахал своего студента, покрывая его тело поцелуями, и что он не чувствовал ничего более правильного за всю свою жизнь. И что, возможно, он начинает понимать, кого на самом деле хочет. И это пугало больше, чем измена жены. Потому что жену можно выгнать. А от самого себя не убежишь. Они лежали в темноте, переплетённые, потные, всё ещё тяжело дышащие после недавнего. Чимин приподнялся на локте, провёл пальцами по груди Намджуна, очерчивая мышцы, спускаясь ниже, к животу. Потом наклонился и поцеловал его — медленно, со вкусом, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Потому что слова были запрещены. А поцелуи — нет. — Ни одна женщина, — прошептал Чимин, отрываясь от его губ, — не даст вам того же, что и я. Ни с одной не будет так хорошо. Только я позволю себя уничтожать. Делать со мной что угодно. Вы поняли, мистер Ким? Я особенный. Я — ваш. Намджун усмехнулся — гортанно, низко, тем смехом, который Чимин слышал только в постели. Тот смех, от которого внутри всё переворачивалось, а сердце уходило в пятки. — Думаешь, твоя дырка особенная? — переспросил он, разворачивая Чимина лицом вниз и закидывая его ноги себе на плечи — гибкость мальчишки позволяла делать это легко, почти небрежно. — Думаешь, она лучше женской? Чимин замер, прикусил губу, чувствуя, как член Намджуна упирается в его вход — твёрдый, пульсирующий, готовый. — Она уже, — продолжал Намджун, входя одним резким толчком, заставляя Чимина вскрикнуть, — и она желаннее. Но она такая же. Просто дырка. Которую я трахаю, когда хочу. Не возводи это в культ. Он двигался жёстко, глубоко, почти жестоко, вбиваясь в Чимина с каждым толчком. Тот стонал, вцепляясь в простыни, выгибаясь навстречу, и слёзы текли по его щекам — не от боли, нет, от переполнявших его ощущений. Но тут же голос Намджуна менялся — становился мягче, почти нежным. — Good boy, — шептал он, гладя Чимина по спине, проводя пальцами по позвоночнику. — Такой хороший мальчик. Ты так хорошо принимаешь меня. Так глубоко. Я горжусь тобой. — Хороший мальчик. Чимин сходил с ума от этих контрастов. Жёсткость и нежность. Боль и ласка. Оскорбление и похвала. Он больше не понимал, где заканчивается боль и начинается удовольствие — они слились в одно, как две реки, которые не различить в устье. — Не останавливайтесь, — прошептал он, поворачивая голову, чтобы видеть Намджуна. — Пожалуйста, не останавливайтесь. Кончите в меня. Хочу чувствовать вас внутри. Хочу, чтобы вытекло. Хочу, чтобы вы пометили меня. Намджун ускорился, входя всё глубже, и Чимин кончил первым — с судорожным всхлипом, сжимаясь вокруг Намджуна так сильно, что тот не выдержал и последовал за ним. Он кончил внутрь, как и просил Чимин — горячо, обильно, чувствуя, как чужое тело принимает его, как мальчишка дрожит и плачет от переполняющих его ощущений. Они лежали в тишине, не двигаясь. Намджун всё ещё был внутри Чимина, и тот чувствовал, как член постепенно опадает, как сперма вытекает и стекает по бёдрам. — Вы сказали, что моя дырка такая же, как женская, — прошептал Чимин, уткнувшись лицом в подушку. — Но она не такая. Вы не кончали в Наён. А в меня — кончаете. Всегда. Намджун промолчал. Потому что это была правда. Он медленно вышел из Чимина, перевернул его на спину, посмотрел в глаза — мокрые, красные, с расширенными зрачками. — Ты прав, — сказал он, и в голосе его не было прежней жесткости — только усталая, почти испуганная честность. — Не такая. Не с ней. Чимин притянул его за шею, поцеловал — нежно, почти неслышно. — Тогда зачем вы с ней? — прошептал он в губы. — Потому что должен, — ответил Намджун. — Пока не могу иначе. — А когда сможете? — Не знаю, — он провёл пальцами по щеке Чимина, стирая слёзы. — Но, кажется, это скоро случится. Чимин улыбнулся сквозь слёзы — той самой улыбкой, от которой Намджун терял голову. Счастливой, наглой, безумной. — Я подожду, — сказал он. — Я умею ждать. Я ждал два года. Подожду и ещё. — Ты сумасшедший, — усмехнулся Намджун, падая на спину и притягивая Чимина к себе. — Сумасшедший от вас, — ответил Чимин, устраиваясь на его плече. — Это не лечится. Они лежали в темноте, слушая, как за окном воет ветер. Чимин быстро заснул — на груди Намджуна, с улыбкой на лице. А Намджун смотрел в потолок и думал о том, что сказал ему этот мальчишка: «Ты не кончал в Наён. А в меня — кончаешь. Всегда». И это было правдой. Он не знал, что с этим делать. Но знал, что это важно. Может быть, важнее всего. Он закрыл глаза и, впервые за долгое время, заснул без кошмаров. Потому что Чимин был рядом. Потому что пах цитрусами. Потому что он был дома. Даже если дом — это не квартира. А человек, который спит на твоём плече и улыбается во сне. Утро пришло не через окно — шторы были задёрнуты, и  свет едва пробивался сквозь тяжёлую ткань. Чимин проснулся от того, что кто-то гладил его бёдра — тёплые ладони скользили по коже, поднимаясь выше, сжимая, раздвигая. Сон не отпускал, тело было ватным, но знакомое возбуждение уже пульсировало внизу живота, заставляя его мурлыкать сквозь полудрёму. — Профессор похотливый, — прошептал Чимин, не открывая глаз, и голос его был сонным, хриплым, счастливым. Намджун усмехнулся — низко, гортанно, тем смехом, от которого у Чимина внутри всё переворачивалось даже сквозь сон. Он не ответил сразу — просто продолжал гладить, сжимать, раздвигать. А потом Чимин почувствовал, как его ногу задирают высоко — почти до головы, благо растяжка позволяла это без боли, — и тёплые губы припали к внутренней стороне бедра. — Из похотливого здесь только твоя задница, — сказал Намджун, прикусывая нежную кожу на задраной ноге, оставляя след. — Я проснулся, смотрю — из тебя течёт. Вся простыня мокрая. Ты спишь, а моя сперма вытекает из тебя и пачкает постель. Чимин открыл глаза — мутные, сонные, но уже горящие. — И вы не удержались? — прошептал он, улыбаясь. — Не удержался, — Намджун вошёл в него одним плавным, глубоким толчком, чувствуя, как влажное, податливое тело принимает его без сопротивления. — Придется наполнить тебя снова. Чтобы не вытекало. Чимин застонал — длинно, сладко, выгибаясь навстречу. Его нога всё ещё была задрана к плечу, и эта поза позволяла Намджуну входить так глубоко, что тот задыхался. — Вы меня убьёте когда-нибудь, — прошептал Чимин, вцепившись в простыни. — Убью, — согласился Намджун, двигаясь медленно, почти лениво, дразня. — Но не сегодня. Сегодня я хочу смотреть, как ты кончаешь от одного моего члена. Без рук. Без прикосновений. Только я. Чимин сжимался вокруг него, плакал, стонал, умолял быстрее, глубже, сильнее. И когда Намджун наконец ускорился, входя резко, почти жестоко, мальчишка кончил — с криком, вцепившись в плечи профессора, царапая кожу. — Вот так, — прошептал Намджун, кончая в него следом, чувствуя, как Чимин дрожит под ним. — Теперь не вытечет. Теперь ты наполнен. Он вышел, перевернул Чимина на бок, прижал к себе. Тот снова мурлыкал — как кот, который дорвался до сметаны. — Вы ненормальный, — прошептал Чимин, утыкаясь носом в его ключицу. — Ты сделал меня таким, — ответил Намджун, гладя его по спине. — Я горжусь собой, — усмехнулся Чимин. — Молчи, — Намджун поцеловал его в макушку. — Дай поспать. — Не дам, — Чимин поднял голову, посмотрел на него с той наглой, капризной улыбкой, от которой у Намджуна темнело в глазах. — У нас есть ещё час до твоей лекции. — Час? — Намджун приподнял бровь. — Как минимум, — Чимин уже сползал ниже, под одеяло, целуя его грудь, живот, бёдра. — Я хочу попробовать то, что из меня вытекло. Чтобы знать, каким вы бываете на вкус утром. Намджун откинулся на подушку, запустил пальцы в его волосы и закрыл глаза. — Ты меня убьёшь, — прошептал он. — Убью, — ответил Чимин, обхватывая губами его член. — Но не сегодня. А за окном всё шёл декабрьский дождь. И им было тепло. Потому что они были вместе. Даже если это было временно. Даже если это было неправильно. Даже если завтра всё могло рухнуть. Сегодня — только сегодня — они принадлежали друг другу. Полностью. Без остатка. И этого было достаточно. Чимин сполз вниз требовательными поцелуями — шея, ключицы, грудь, живот, оставляя влажные дорожки на разгорячённой коже. Его губы были жадными, почти злыми, как будто он боялся, что кто-то отнимет у него это право — быть здесь, быть ближе, быть единственным. Намджун откинулся на подушку, смотрел на него сверху вниз и чувствовал, как внутри закипает знакомое, тёмное, почти болезненное желание. Чимин взял член в рот — глубоко, сразу, без разогрева, заглатывая до горла, жмурясь от удовольствия. Он сосал жадно, в ритме, который задавал сам, и его руки с кольцами сжимали бёдра Намджуна, пальцы впивались в кожу, оставляя следы. — Good boy, — прошептал Намджун, гладя его по голове, запуская пальцы в спутанные волосы. — Такой хороший мальчик. Ты так хорошо это делаешь. Я знал, что у тебя талант. Чимин застонал на члене, и вибрация прокатилась по телу Намджуна, заставляя его выгнуться. — Ты любишь это, да? — продолжал Намджун, и голос его стал ниже, опаснее. — Любишь, когда я хвалю тебя. Когда говорю, какой ты послушный. Какой красивый с членом во рту. Чимин поднял на него глаза — мокрые, с размазанной тушью (он забыл снять её вчера), и в них была мольба. И обожание. И что-то ещё, чему Намджун не хотел давать имя. Но вдруг его пальцы сжались на затылке Чимина — не нежно, нет. Грубо, жёстко, прижимая голову, заставляя мальчишку взять глубже. Чимин захрипел, по щекам потекли слёзы — от нехватки воздуха, от давления, от того, что его использовали. Но он не сопротивлялся. Он расслабил горло, позволил Намджуну толкаться в его рот грубыми, резкими движениями, не обращая внимания на слёзы, на хрипы, на то, как мальчишка царапает его бёдра. — Don't stop, — прошептал Намджун, срываясь на английский, и его голос был почти злым. — Take it all. You wanted this. You begged for this. So take it. — Не останавливайся. Прими всё. Ты хотел этого. Ты умолял об этом. Так прими. Чимин плакал и сосал, сосал и плакал, чувствуя, как член Намджуна упирается в его горло, как перехватывает дыхание, как мир сужается до одного ощущения — его вкус, его запах, его сила. Он кончил, даже не прикасаясь к себе, — от унижения, от боли, от того, что его использовали так, как он просил. Испачкал живот и простыни, и Намджун почувствовал это — почувствовал, как Чимин содрогнулся и замер на секунду, а потом засосал с новой силой, как будто хотел высосать из него душу. Намджун кончил ему в рот — резко, судорожно, с тихим рыком, вцепившись в волосы так, что мальчишка вскрикнул. Чимин не отстранился — он вылизал его начисто, собирая каждую каплю языком, и только когда член стал чистым — вылизанный, блестящий от слюны и спермы, — откинулся на подушку, тяжело дыша, с мокрыми ресницами и счастливой, разбитой улыбкой. — I love you, — прошептал он, закрывая глаза. — I love you, Professor. Even when you're cruel. Especially when you're cruel. — Я люблю тебя, профессор. Даже когда ты жесток. Особенно когда ты жесток. Намджун не ответил. Он просто притянул Чимина к себе, укрыл одеялом, и они лежали в тишине, слушая, как за окном всё идёт дождь. Через час Чимин уйдёт. Потому что Намджуну нужно на лекцию. Потому что он не может опоздать. Потому что они оба должны делать вид, что ничего не было. Но сейчас — только сейчас — они были здесь. Вместе. В этой тёмной комнате, где пахло сексом и дождём. И этого было достаточно. Пока. Они ещё немного лежали в тишине, нарушаемой только дыханием и редкими ударами капель по стеклу. Чимин целовал Намджуна — коротко, почти невесомо, в губы, иногда спускаясь к шее, к ключицам, к яремной впадине, где бился пульс. Намджун рассеянно гладил его голые плечи, спину, проводил пальцами по позвоночнику, не думая, просто чувствуя. — Расстаньтесь с ней, — прошептал Чимин между поцелуями, и голос его был тихим, почти умоляющим. — Она никогда не даст вам того же. Речь даже не о жестокости, которую я вам позволяю. Она даже минет вам не сделает. Никакой. А об уровне моего… — он запнулся, улыбнулся, — обслуживания и речи нет. Рука Намджуна, гладившая его ягодицу, вдруг сжалась — больно, до хруста, — и следом прилетел сильный шлепок, от которого Чимин вскрикнул и выгнулся. — Ты забываешься, — сказал Намджун, и голос его был низким, опасным, без капли прежней нежности. — Я не стану расставаться с ней. А ты — всего лишь похотливая сучка, которая возомнила, что может мне указывать. Чимин замер на секунду, а потом рассмеялся — тихо, почти беззвучно, прижимаясь ближе, утыкаясь носом в его шею. — Если вы так продолжите, профессор, — прошептал он, — то не выпустите меня из этой постели. Ни сегодня, ни завтра. Никогда. — Не переоценивай себя, — ответил Намджун, но рука его уже гладила там, где только что шлёпнула, успокаивая. Чимин поцеловал его в уголок губ, потом в щёку, потом в плечо. И отстранился. Встал с кровати — медленно, демонстративно, давая Намджуну насладиться видом. Голый, красивый, со следами укусов на шее, груди, бёдрах. С раскрасневшейся ягодицей, где отпечаталась его ладонь. Он одевался не спеша — сначала трусы, потом джинсы, застёгивая молнию так медленно, что Намджун сжал простыни в кулаках. Потом футболка — он натянул её через голову, и ткань на секунду задержалась на груди, открывая живот, родинку под ребром. Намджун закурил, не отрывая взгляда. — Ты делаешь это специально, — сказал он, выпуская дым. — Конечно, — усмехнулся Чимин, натягивая носки. — Я хочу, чтобы вы запомнили, что теряете, когда я ухожу. — Я ничего не теряю, — ответил Намджун. — Ты приходишь, когда я зову. Уходишь, когда я говорю. — Пока да, — Чимин наклонился за курткой, и край футболки задрался, открывая поясницу. — Но однажды вы позовёте — и я не приду. И тогда вы поймёте, что теряли всё это время. — Угрожаешь? — Намджун приподнял бровь. — Констатирую факт, — Чимин надел куртку, подошёл к кровати, наклонился и поцеловал его в губы — долго, сладко, с языком. — До завтра, мистер Ким. Он уже взялся за ручку двери, когда Намджун окликнул его: — Чимин. Тот обернулся. — Заканчивай носить это блядство, — сказал Намджун, и в голосе его прозвучало что-то такое, от чего Чимин замер. — Не одному мне твоя задница нравится. А я не хочу, чтобы ты ещё кого-то соблазнял. Чимин улыбнулся — той самой наглой, капризной улыбкой, от которой Намджун терял голову. — Ревнуете, профессор? — Нет, — слишком быстро ответил Намджун. — Просто не люблю, когда моё трогают без спроса. — Я никому не позволю, — Чимин приложил руку к сердцу. — Только вы. Всегда только вы. Он вышел, закрыв за собой дверь, и Намджун остался один в прокуренной спальне, на мокрых простынях, с чувством, которое он отказывался называть ревностью. Потому что ревность — это когда боишься потерять. А он не должен был бояться. Чимин был всего лишь студентом. Всего лишь похотливым мальчишкой. Всего лишь... — Чёрт, — прошептал Намджун, затягиваясь сигаретой. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он затушил окурок, закрыл глаза и попытался не думать о том, что через несколько часов он снова увидит Наён. Улыбнётся. Поцелует в щёку. Скажет, что всё хорошо. И она не узнает, что утром он трахал своего студента, глядя, как тот плачет и кончает. И что он ревнует его к несуществующим любовникам. — Ты пропал, Ким Намджун, — сказал он себе в пустоту. — Ты пропал окончательно и бесповоротно. Он встал, зашёл в душ, долго стоял под ледяной водой, смывая запах Чимина. Но запах не смывался — он был под кожей, в крови, в каждом воспоминании. Чимин на коленях. Чимин с мокрыми ресницами. Чимин, который улыбается и говорит: «Только вы. Всегда только вы». — Только я, — прошептал Намджун, глядя на своё отражение в запотевшем зеркале. — Будь ты проклят, Пак Чимин. Будь ты проклят за то, что сделал со мной. В зеркале отражался чужой человек — постаревший, потерянный, с горящим в глубине зрачков безумием. И Намджун знал, что это безумие не пройдёт. Потому что оно было не болезнью. Оно было любовью. Которую он не заслуживал. И которую не мог отпустить.