Послеполуденный сон фавна

Зал был залит холодным светом софитов, и воздух пах потом, канифолью и старой древесиной. Чимин стоял у станка, повторяя па, которые уже знал наизусть, но его тело всё равно требовало движения, а голова — тишины. В зеркале отражался мальчишка с влажным лбом и горящими глазами, который гонял вариацию снова и снова, доводя до совершенства. Педагог — пожилой мужчина с седой щетиной, в старом потёртом трико — сидел в кресле у окна, наблюдая за ним с одобрительной улыбкой. — Пак, ты молодец, — сказал он, когда Чимин остановился перевести дыхание, опершись о станок. — У тебя отличная техника. Пора определиться с вариацией. Что выберешь? — «Послеполуденный сон фавна», — ответил Чимин, поправляя лямку тренировочного костюма. — Это моя любимая вариация. Педагог усмехнулся, одобрительно кивая. — Хороший вкус, — сказал он, вставая и подходя ближе. — Губа у тебя не дура. Фавн — это танец одиночества, мечты, желания, которое нельзя осуществить. Ты чувствуешь это? — Чувствую, — тихо ответил Чимин, опуская глаза. — Если хочешь, можем добавить ещё одну, — предложил педагог, задумчиво поглаживая бороду. — Например, «Синяя птица». Она покажет твою технику прыжков. — Если позволят, я исполню две, — Чимин пожал плечами, но в его голосе слышалась уверенность. — Но в приоритете — фавн. Это моё. Педагог одобрительно похлопал его по плечу, пристально глядя в глаза. — Ты сложен идеально для классического танца, — сказал он, и в его голосе звучало искреннее восхищение. — В сольном нет тебе конкурентов. Но дуэтный танец всё ещё хромает. Ты не уделяешь партнёрше должного внимания. Ты смотришь сквозь неё, а не вместе с ней. — Я не умею притворяться, — пробормотал Чимин, отворачиваясь к станку. — На экзамене я предлагаю вынести дуэт Марии и Принца из «Щелкунчика», — сказал педагог, и в его голосе прозвучала сталь. — Это твой шанс научиться работать с партнёршей. Чимин устало застонал, запрокидывая голову назад, и его лицо исказилось от отвращения. — Я ненавижу эту вариацию, — процедил он сквозь зубы, но в его голосе слышалась покорность. — И моя партнёрша… она всё никак не похудеет. Мне тяжело её поднимать в этой вариации. Она слишком большая для классического танца. Педагог нахмурился, но промолчал, лишь покачал головой. — Я прослежу за этим, — сказал он сухо, возвращаясь на своё место. — А пока продолжай. Сегодня мне нужно увидеть, как ты пройдёшь адажио. Полностью. Чимин неохотно повернулся к станку, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Он презирал дуэты, презирал необходимость подстраиваться под кого-то. Но он знал — это нужно для экзамена. И он сделает это. Потому что он всегда делал то, что должен. И в его голове уже созревал новый план: сделать так, чтобы этот дуэт был безупречен. Любым способом. На следующий день в репетиционный зал вошёл педагог, а за ним — невысокая стройная девушка с длинными тёмными волосами, собранными в аккуратный пучок. Её звали Ли Нара — она училась на курс младше, но уже считалась одной из самых способных учениц в дуэтном классе. У неё были большие карие глаза, тёплая улыбка, и она двигалась с той лёгкостью, которая бывает только у тех, кто родился для сцены. Нара с любопытством разглядывала Чимина, пока он стоял у станка, и едва заметно улыбнулась. — Чимин, это Нара, — сказал педагог, жестом приглашая её выйти в центр зала. — Она будет твоей партнёршей для адажио. Нара — опытная танцовщица, уверен, вы сработаетесь. Чимин окинул её беглым взглядом — оценивающим, почти холодным — и, не сказав ни слова, просто кивнул, поворачиваясь к станку. Внутри него всё кричало: «Она — всего лишь ещё одно тело в моём пространстве». Но он знал, что спорить с педагогом бесполезно, и решил попробовать. Они начали репетировать адажио — медленные, тягучие движения, полные поддержек и нежности, которые должны были передавать глубокую связь между партнёрами. Нара двигалась легко, пластично, её руки скользили по его плечам, а его руки сжимали её талию. Каждая поддержка давалась на удивление легко — она была лёгкой, податливой, и Чимин чувствовал, как её тело откликается на каждое движение, как она доверяется ему, вкладывая в каждое прикосновение искреннюю эмоцию. Она смотрела на него так, будто он был единственным мужчиной на свете, и Чимин ловил себя на мысли, что с ней поддержки удаются почти идеально. Но когда педагог крикнул «эмоции!», Чимин замер, чувствуя, как его лицо остается каменным, а взгляд — пустым. Он пытался сосредоточиться на партнёрше, удерживая её в руках, но его мысли всё равно ускользали куда-то в сторону, заставляя его смотреть сквозь неё, а не вместе с ней. — Стоп! — рявкнул педагог, хлопнув в ладоши, и музыка оборвалась. — Чимин, ты снова проваливаешь эмоции! Ты смотришь сквозь неё, как сквозь стекло. Она — твоя партнёрша, ты должен играть любовь, должен верить в неё! Ты смотришь на неё так, будто она — пустое место. Чимин отпустил Нару и, сгорбившись, отошёл к станку, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Он знал, что педагог прав, но ему было трудно заставить себя чувствовать то, что он не чувствовал. Нара подошла к нему, тронув за плечо, и её голос был мягким, почти успокаивающим: — Всё в порядке, Чимин. Мы попробуем снова. Просто… смотри на меня. Не как на партнёршу, а как на человека. Я здесь, я настоящая. Просто поверь мне на мгновение. Чимин поднял на неё глаза, и в его взгляде мелькнула искра чего-то похожего на благодарность. Он выдохнул и кивнул, возвращаясь в центр зала. — Давай попробуем ещё раз, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно. Они начали снова, и Чимин попытался сосредоточиться — на её глазах, на её дыхании, на том, как её пальцы сжимают его плечи. Но его мысли всё равно улетали к другому человеку, к профессору, который обещал прийти на его экзамен. Чимин смотрел на Нару, а перед глазами стоял Намджун — с его усталой улыбкой, с его голосом, с его телом, которое он знал так хорошо. И Чимин чувствовал, как внутри поднимается знакомая боль. Это чувство мешало ему сосредоточиться, заставляло его мысли блуждать, когда он должен был чувствовать свою партнёршу и довериться ей. Педагог продолжал хмуриться, но не останавливал их, давая шанс исправиться. Нара чувствовала его напряжение, но не отстранялась, лишь прижимаясь ближе, будто пытаясь разорвать его внутреннюю оборону и коснуться души, спрятанной так глубоко, что он сам уже не знал, как её достать. Педагог хлопнул в ладоши, останавливая музыку, и его голос разнёсся по залу, жёсткий и требовательный: — Чимин, хватит. Отпусти Нару. Ты не в дуэте, ты в собственном мире. Иди сюда, будем пробовать фавна. Может, это поможет тебе переключиться и успокоить голову. И не забудь: после фавна я жду от тебя прогон «Синей птицы». Обе должны быть безупречны. Чимин отпустил Нару, кивнул педагогу, и его лицо расслабилось, когда он шагнул в центр зала. Он встал в начальную позицию, закрыл глаза на мгновение, выдыхая, и когда открыл их — в его теле появилась та самая текучесть, которой не хватало в дуэте. Чимин начинал «Послеполуденный сон фавна» — и в этом танце не было ни капли неуверенности. Он двигался плавно, почти лениво, его тело текло, как вода, изгибалось, как тростник на ветру. Каждое движение было наполнено чувственностью и томлением, он смотрел в пространство, как будто видел невидимую нимфу, и музыка вела его в этом танце. Его руки рисовали в воздухе плавные линии, ноги ступали по паркету с грацией дикого зверя, а тело, казалось, дышало в такт мелодии. В его глазах горел огонь одержимости и желания, и он был полностью погружён в этот танец — в одиночество, в мечту, в эту запретную красоту. На полу, у стены, Нара сидела, прижав колени к груди, и не могла оторвать от него взгляда. Она следила за каждым его шагом, за тем, как он вытягивал пальцы ног, как его спина становилась струной, как он падал в финальное движение, замирая на мгновение, будто время остановилось. Чимин был безупречен. В этом танце он был не просто танцовщиком, он был самим танцем — загадочным, притягательным, недосягаемым. Нара почувствовала, как в груди разливается тепло, и поняла, что это восхищение. Она смотрела на него и видела мальчишку, который был красивым, одержимым, недоступным, и умел быть таким живым только на сцене, когда никто не требовал от него быть с кем-то. А затем музыка сменилась, и Чимин начал «Синюю птицу». Его прыжки были лёгкими, почти невесомыми, он парил в воздухе, как будто у него выросли крылья. Его лицо было сосредоточенным, но счастливым — он был в своей стихии, он был свободен. Техника была отточена до идеала, и педагог одобрительно кивал, наблюдая за каждым его движением. Когда Чимин закончил, в зале повисла тишина. Педагог первым нарушил её, хлопнув в ладоши, и его голос звучал с искренним восхищением: — Идеально, Чимин. Абсолютно идеально. Вот это я хочу видеть на экзамене. А ты, Нара, — он повернулся к девушке, которая всё ещё сидела на полу, не отрывая взгляда от Чимина, — заметила, как должен выглядеть настоящий танец? Нара кивнула, но её взгляд всё ещё был прикован к Чимину, который стоял у станка, вытирая пот с лица. Чимин мельком взглянул на неё и заметил этот восхищённый взгляд, но он не придал этому значения. Его мысли были заняты другим: экзаменом, профессором, который обещал прийти, и этим странным чувством, которое он не мог объяснить.   Группа Чимина собралась в аудитории за пять минут до экзамена. Студенты перешёптывались, перелистывали конспекты, некоторые нервно кусали ручки. Намджун сидел за столом, перебирая экзаменационные билеты, и когда он поднял глаза, чтобы поприветствовать группу, его взгляд невольно задержался на Чимине. Мальчишка стоял у окна в своей обычной наглой позе, но сегодня в его глазах горел особенный свет — предвкушение, смешанное с уверенностью. Чимин подошёл к столу, его голос был мягким, но в нём слышалась твёрдость, когда он поздравлял: — С наступающим, профессор. Удачи вам в новом году. За ним потянулась вся группа, и в их голосах звучало искреннее тепло, когда они желали ему счастья и успехов. Они также пригласили его на экзамен по классическому танцу, надеясь, что он сможет прийти. Намджун коротко поблагодарил всех, и, когда последние поздравления стихли, он жестом пригласил студентов занять места, готовясь начать экзамен. Он начал вызывать студентов по списку, его голос был ровным и спокойным, пока он спрашивал их билеты, слушал ответы, иногда задавал уточняющие вопросы. Чимин сидел на задней парте, напряжённый, ожидая своего вызова, но Намджун переходил от одной фамилии к другой, каждый раз пропуская его. Сердце Чимина билось чаще с каждым разом, как будто часы пробивали последние удары перед бурей. Наконец, когда последний студент покинул аудиторию, и за ним закрылась дверь, Намджун поднял глаза и посмотрел на него с лёгкой улыбкой. Его голос был спокойным, но с ноткой загадки: — Прости, Чимин. Ты будешь отвечать последним. Не хочу задерживать группу. Иди сюда, садись за стол. Чимин подошёл к столу, садясь напротив профессора, и начал отвечать, как ни в чём не бывало, его английский был безупречным, он говорил легко и свободно о предложенной теме. В какой-то момент Намджун медленно обошёл стол и остановился позади него. Его голос прозвучал у самого уха Чимина, когда он наклонился к нему, почти касаясь губами его уха: — Don't stop your answer, Чимин. Keep going. I want to hear every word. — Не останавливай свой ответ, Чимин. Продолжай. Я хочу слышать каждое слово. Чимин замер на мгновение, его дыхание сбилось, но он продолжил, чувствуя, как руки Намджуна скользят по его плечам, опускаясь ниже, к поясу. Намджун стащил с него брюки и бельё, и Чимин почувствовал, как его язык прижимается к его входу, вылизывая его. Он застонал, едва сдерживая крик, его тело выгнулось, и голос прервался на полуслове. — Stop... please, — простонал Чимин, его голос был прерывистым. — I can't... I can't concentrate... — Остановись... пожалуйста... Я не могу... Я не могу сосредоточиться... — Continue, — сказал Намджун, шлёпая его по ягодице. — I said continue. Don't you dare stop. — Продолжай. Я сказал продолжай. Не смей останавливаться. Чимин сглотнул, чувствуя, как член Намджуна входит в него, жёстко и глубоко, как он вдалбливается, толкая его грудью в стол, заставляя его тело вибрировать от каждого движения. Он продолжал отвечать — его голос дрожал, но он не останавливался, перечисляя теоремы и примеры, чувствуя, как Намджун двигается внутри него. Намджун перехватил его член, сжимая его у основания, мешая ему кончить, и Чимин почувствовал, как его сознание начинает затуманиваться. — Please... I'm almost done... let me... — Пожалуйста... я почти закончил... позволь мне... — Not until you finish your answer, — услышал он голос Намджуна, и его дыхание коснулось его шеи. — Finish the last sentence. — Только когда закончишь свой ответ. Закончи последнее предложение. Чимин проговорил последнюю фразу, его голос сорвался, и когда он замолчал, Намджун отпустил его член, позволяя ему кончить в свою ладонь. Чимин содрогнулся, его тело выгнулось, и он почувствовал, как оргазм накрывает его с головой, оставляя только ощущение полного опустошения. — Good boy, — прошептал Намджун, целуя его в шею, в плечи. — Clean it up. Lick it all. — Хороший мальчик. Слижи всё. Начисто. Чимин послушно слизал сперму с его ладони, чувствуя, как губы Намджуна касаются его кожи, и его голос был почти нежным, когда он заговорил снова: — You were perfect, Чимин. I couldn't resist the chance. But now... we really need a break. Two weeks. No meetings. Just exams. — Ты был идеален, Чимин. Я не мог удержаться от этой возможности. Но теперь... нам правда нужен перерыв. Две недели. Без встреч. Только экзамены. Чимин кивнул, чувствуя, как внутри поднимается тихая, привычная боль, но на его лице застыла улыбка, которую он не мог сдержать. — I'll wait, — сказал он, его голос был хриплым, но тёплым. — I'll always wait for you, Professor. — Я подожду. Я всегда буду ждать тебя, профессор.