Послеполуденный сон фавна

Чимин скользнул на пассажирское сиденье, едва успев закрыть дверцу, как уже потянулся к Намджуну для поцелуя. Их губы встретились — жадно, горячо, будто они не виделись целую вечность, а не пару часов. Он отстранился, чтобы прошептать, его голос был чуть хриплым от волнения: — Я успел соскучиться за эти дни. Даже за несколько часов. Это неправильно. Намджун не ответил, завёл двигатель, и они тронулись. Всю дорогу до дома в машине висела напряжённая тишина — та, что бывает перед грозой. Чимин смотрел в окно, чувствуя, как воздух между ними становится плотным, а в груди разливается предвкушение. Дома Намджун втолкнул его внутрь, едва дав переступить порог, и прижал к стене в прихожей. Его руки уже сдирали одежду с Чимина — куртку, футболку, джинсы — и его шлепки были сильными, звонкими, оставляя красные следы на бёдрах и ягодицах мальчишки. — You kissed her back, — прорычал Намджун, переходя на английский, и каждый удар его ладони о кожу Чимина сопровождался словом. — You dared to kiss her in front of me. You let her touch you. You let her claim you. And you responded. — Ты поцеловал её в ответ. Ты посмел поцеловать её на моих глазах. Ты позволил ей прикоснуться к тебе. Ты позволил ей заявить на тебя права. И ты ответил. Чимин стонал, его тело выгибалось от удовольствия, когда Намджун бил его, и слёзы текли по его щекам — но он не плакал от боли, он плакал от наслаждения. Он чувствовал, как внутри разливается жар от этих ударов, как они заставляют его дышать чаще, и каждый шлепок отдавался в нём дрожью. — Thank you, Professor, — шептал Чимин, и его голос срывался от удовольствия. — Thank you for punishing me. For wanting me. For marking me as yours. — Спасибо, профессор. Спасибо, что наказываете меня. Что хотите меня. Что помечаете меня как свою собственность. Он кончил от одних только шлепков, его тело содрогнулось, и он упал бы на пол, если бы Намджун не подхватил его. Намджун развернул Чимина к себе, прижал к груди и впился в его губы поцелуем — требовательным, почти нежным, как будто стирая следы чужого прикосновения. Он отстранился, чтобы прошептать, и его голос был низким, с вкрадчивыми нотками, когда он, проведя пальцем по щеке Чимина, проговорил: — Good boy. My perfect, beautiful boy. You took your punishment so well. So beautifully. You're mine, aren't you? — Хороший мальчик. Мой идеальный, красивый мальчик. Ты так хорошо принял своё наказание. Так красиво. Ты мой, правда? Чимин кивнул, прижимаясь к нему, и его голос был счастливым и усталым, когда он прошептал в ответ: — Yours, Professor. Always yours. Only yours. Forever yours. — Твой, профессор. Всегда твой. Только твой. Навсегда твой. Чимин медленно сполз на колени, чувствуя, как колени касаются холодного пола прихожей, и поднял на Намджуна взгляд, полный обожания. Его пальцы дрожали, когда он расстёгивал брюки профессора, освобождая член, и он тут же взял его в рот, глубоко, до самого основания, жмурясь от удовольствия. Намджун смотрел на него сверху вниз, и в этом полумраке, при тусклом свете лампы, Чимин казался нереальным, почти сказочным — золотые кудри, разметавшиеся по плечам, мерцали, как нимб, и его тело было бледным, почти прозрачным в этом свете. Он выглядел как фея или принц из старых балетных сказок, который спустился на землю, чтобы принести Намджуну наслаждение. Намджун запустил пальцы в его волосы, мягко поглаживая, иногда отстраняя его голову, чтобы провести членом по его губам, размазывая слюну по припухшим губам. Но Чимин жадно вбирал его обратно, заглатывая глубоко, до горла, и вытворял такие вещи, от которых у Намджуна темнело в глазах. Этот минет был лучшим в его жизни. Чимин всегда был идеален, но сегодня — особенно. Может быть, из-за золота в волосах. Из-за того, как его тело изгибалось, принимая профессора. Или из-за того, что он делал это так самозабвенно, так красиво. Намджун почувствовал, как напряжение нарастает, и вышел из его рта, кончая на его лицо — на щёки, на губы, на ресницы, покрытые слезами. Он водил членом по его лицу, размазывая сперму по коже, и смотрел на него — на этого разбитого, красивого мальчишку у своих ног. Намджун наклонился, целуя его в лоб, и его голос был низким, почти ласковым, когда он прошептал, поглаживая по голове: — Ты — моя шлюха. Моя красивая, грязная, идеальная шлюха. Чимин облизал губы, собирая остатки спермы, и улыбнулся — той наглой, капризной улыбкой, от которой Намджун терял голову. — Ваша шлюха, профессор, — прошептал он, касаясь губами его пальцев. — Только ваша. Всегда ваша. В спальне было темно, только уличный свет пробивался сквозь шторы, оставляя золотистые полосы на кровати. Чимин лежал на спине, глядя на Намджуна снизу вверх, его глаза блестели в полумраке, а на губах играла та самая наглая, капризная улыбка, которая сводила профессора с ума. Он потянулся к нему, обхватывая за шею, и прошептал, его голос был низким и хриплым: — Возьми меня жестко, профессор. Умоляю. Сделай мне больно. Я хочу чувствовать тебя, хочу, чтобы ты оставил следы. Пожалуйста. Но Намджун не поддался. Он медленно провёл рукой по телу Чимина, касаясь его кожи, как будто изучая её, и его голос был мягким, почти ласковым, когда он заговорил, наклоняясь к его уху: — Нет, ангел. Сегодня я буду нежным. Я хочу видеть тебя другим. Не сломленным, а раскрытым. Ты слишком прекрасен, чтобы я просто брал тебя. Ты заслуживаешь большего. Чимин замер на мгновение, и его глаза расширились от изумления. Он пытался толкнуть Намджуна, заставить его двигаться быстрее, но тот оставался непоколебимым, его движения были медленными и глубокими, каждое его прикосновение — словно акт поклонения. Он шептал Чимину нежные слова, и в его голосе звучала любовь, которую он редко показывал: — Ты такой красивый, мой ангел. Твоя кожа, твои глаза, твой голос — всё в тебе совершенно. Я хочу, чтобы ты чувствовал, как я тебя хочу. Ты создан для того, чтобы тебя любили, Чимин. Но ты не даёшь мне быть нежным с тобой. Сегодня я буду таким. Позволь мне быть. Чимин захныкал, его тело выгибалось от этих слов, и слёзы градом потекли по его щекам. Это было мучительно — получать то, о чём он так долго мечтал, но не уметь принять это, не зная, как быть с этим, когда он привык к боли, а не к нежности. — Профессор… — простонал он сквозь слёзы, его голос был срывающимся. — Я не могу… я не умею… это слишком… это больнее, чем когда вы бьёте меня… — Знаю, — прошептал Намджун, целуя его в губы. — Но ты справишься. Ты сильный, мой ангел. Ты справишься с этим. Чимин кончил, содрогаясь от рыданий, и его тело била мелкая дрожь. Он зарылся лицом в плечо Намджуна, всхлипывая, и его голос был слабым, почти испуганным: — Я люблю вас, профессор. Я знаю, что вам это не нужно, но я люблю вас. И эта нежность… она хуже любой жестокости. Она убивает меня. Потому что я не знаю, как с ней быть. Намджун смотрел на него — на этого мальчишку с золотыми волосами, мерцающими в полумраке, на его заплаканное лицо, на его разбитую улыбку, — и чувствовал, как внутри разливается странное, почти болезненное тепло. Чимин был уничтожен, и это было прекрасно. Он притянул его к себе, укрывая одеялом, и прошептал, целуя его в макушку: — Ты — мой ангел, Чимин. И ты справишься. Даже с нежностью. Даже со мной. Мы справимся вместе. Утро пришло с первыми лучами солнца, проскользнувшими сквозь шторы. В комнате было тихо и спокойно, только дыхание Чимина нарушало тишину. Намджун открыл глаза и увидел его — спящего, мирного, такого красивого и беззащитного. Чимин лежал на животе, разметавшись по кровати, его волосы всё ещё хранили золотые блёстки, которые мерцали даже в полумраке. Они осыпались на подушку, на простыни, на руки Намджуна. Профессор рассматривал их — маленькие золотые искры, которые застряли в его ладонях, на его груди, на его коже, и думал о том, почему он не может полюбить этого мальчишку, ведь у него есть всё — и даже больше, чтобы быть счастливым. Он был красивым, преданным, готовым на всё ради него. Он был идеальным — в постели, в жизни, в своих танцах, в своих капризах, в своём безумном желании быть уничтоженным. Он был живым, ярким, невыносимым и прекрасным. Но Намджун продолжал убеждать себя, что это просто влечение. Маниакальное, болезненное, но всего лишь сексуальное. Он не мог позволить себе большего. Не мог признаться себе, что этот мальчишка уже стал частью его жизни, его мыслей, его дыхания. Он смотрел на Чимина и думал о том, как тот улыбался, как танцевал на сцене, как шептал ему на ухо слова, от которых у Намджуна темнело в глазах. И внутри него поднималось что-то тёплое, почти нежное, что он отчаянно пытался подавить. Он не мог позволить себе любить его. Потому что любовь — это слабость, а он не мог позволить себе быть слабым. И он продолжал себя убеждать: «Это просто влечение. Ты хочешь его тело, но не его душу. Ты не должен верить в то, что он тебе говорит. Это просто игра. Ты не можешь любить его. Ты не должен.» Намджун коснулся его плеча, провёл пальцами по его спине, чувствуя, как блёстки остаются на его коже, и улыбнулся — грустно, почти с сожалением. Он знал, что не сможет отпустить его. Но он также знал, что не сможет признаться себе в том, что этот мальчишка стал всем для него. И он продолжал лежать, глядя на спящего Чимина, на эти золотые искры, которые остались на его руках, и думал о том, как страшно терять то, что ты не готов принять. Намджун склонился над спящим Чимином, касаясь губами его плеча, шеи, лопаток, покрытых редкими золотыми блестками. Он целовал его нежно, почти благоговейно, и его голос был тихим и вкрадчивым, когда он шептал в самое ухо мальчика, отрываясь от кожи: — Ты такой красивый, когда спишь. Такой мирный, как ангел, который не знает, как его любят. Я мог бы смотреть на тебя вечно. Ты — идеальный, Чимин. Но… Он замолчал, чувствуя, как слова застревают в горле, но он должен был их сказать, даже если каждое из них разрывало его изнутри на части. — Нам нужно взять паузу. Не только на сессию… вообще. Наши отношения неадекватны. Это зависимость, Чимин. Мы должны попробовать прожить друг без друга. Может быть, это поможет нам избавиться от этого наваждения. Будет лучше для нас обоих. Чимин открыл глаза, и его взгляд был спокойным, почти пустым. Внутри него всё дрожало, он хотел закричать, но он сдержался. Он стойко принял его слова, не показывая боли, которая разрывала его изнутри. В его ушах всё ещё звенел голос Намджуна, когда он называл его ангелом, когда был таким нежным в постели. Он медленно сел, его движения были точными и собранными, когда он начал одеваться, натягивая джинсы, футболку, не глядя на Намджуна. Его голос был ровным, почти безразличным, когда он бросил на пороге, уже взявшись за ручку двери: — Как бы вы ни старались убедить себя, что это правильно, профессор, помните: однажды вы пожалеете о своих словах. И я не знаю, захочу ли я вас слушать тогда. Дверь захлопнулась за ним, оставляя в комнате только запах цитрусов и золотые блёстки на подушке. Намджун сидел на кровати, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как внутри поднимается холодная пустота. Он уже сожалел о том, что сказал. Он хотел встать, догнать его, но его тело не слушалось. Он сжал простыни в руках, чувствуя, как блёстки впиваются в кожу, и прошептал в пустоту: — Что я наделал, Чимин… Что я наделал… Но дверь оставалась закрытой, и ответа не было. Только тишина, которая стала тяжелее любых слов. Чимин влетел в комнату общаги, с грохотом захлопнув за собой дверь. Хэвон подняла глаза от книги, и её улыбка тут же увяла, когда она увидела его лицо — мокрое от слёз, красное, с тёмными кругами под глазами. — Чимин, что случилось? — она отложила книгу и встала. — Все ушли отмечать экзамен, а тебя не было. Куда ты пропал? Я звонила тебе несколько раз, ты не отвечал. Что происходит? Чимин не ответил. Он стоял у двери, тяжело дыша, его плечи дрожали, а слёзы уже текли по щекам. Он смотрел в одну точку, как будто не видел её, как будто был где-то далеко, в другом мире. А затем он сорвался. Истерика накрыла его с головой — он упал на колени, закрывая лицо руками, его тело сотрясали рыдания. Хэвон подбежала к нему и обняла, прижимая к себе, чувствуя, как он дрожит в её руках. — Чимин, скажи мне, что случилось! — настаивала она, её голос был полон тревоги. И тогда Чимин заговорил. Сначала прерывисто, тихо, а затем всё громче, как будто слова рвались наружу, как будто он ждал этого момента всю свою жизнь: — Это был он, Хэвон! Профессор… Ким Намджун. Ты знаешь, о ком я говорю. Мы были вместе. Тайно. Всё это время, пока я врал про английский, пока ходил к нему на репетиторство… Мы… мы были любовниками. Он зарыдал громче, сжимая её плечи, и продолжил, его голос срывался на каждом слове: — Мы были вместе. Он называл меня ангелом. Он был со мной нежным, он делал мне больно, а потом утешал. Он сказал, что я его шлюха, и я был счастлив, Хэвон! Я был счастлив! Он поднял на неё заплаканные глаза, и его голос стал тихим, почти испуганным: — А сегодня утром… он сказал, что нам нужно прекратить. Что это зависимость, что это ненормально. Он сказал, что мы должны попробовать жить друг без друга. Он выгнал меня, Хэвон. Он сказал, что я должен уйти, и я ушёл… а он даже не попытался меня остановить… Он замолчал, чувствуя, как слёзы душат его, и его голос затих, превращаясь в шёпот: — А он даже не попытался меня остановить… Хэвон обнимала его, гладила по голове и слушала, чувствуя, как внутри её разливается боль за этого мальчишку, который был так красив, так талантлив, так слепо предан человеку, который не умел любить. — Чимин, — сказала она тихо, — я не знаю, что тебе сказать. Я не знаю, как тебе помочь. Но я здесь. Я всегда буду здесь. Ты не один. Он поднял на неё глаза, и в них была такая безнадёжность, что Хэвон почувствовала, как её сердце сжимается. Но он был благодарен ей за эти слова, за то, что она была рядом, и в её объятиях он чувствовал себя в безопасности, даже если этот мир рушился у него на глазах.