Послеполуденный сон фавна

Следующий месяц превратился для Чимина в бесконечную серую полосу, которая тянулась, не оставляя просвета. Он кое-как закрыл сессию, сдавая экзамены на автомате, будто его тело двигалось само по себе, а разум оставался где-то далеко. Он старался не попадаться на глаза Намджуну — переходил на другую сторону коридора, если видел его издалека, садился на последние ряды в аудиториях, где тот появлялся, и выходил раньше всех, чтобы не столкнуться с ним лицом к лицу. Дни сливались в один тягучий ком, и Чимин почти перестал есть — еда казалась безвкусной, а его тело перестало чувствовать голод. Он почти не спал, проводя ночи в общаге, лёжа на кровати и глядя в одну точку на потолке, где когда-то давно он представлял себе их будущее. Он вспоминал, как Намджун называл его ангелом, как его голос становился мягким и вкрадчивым, когда он шептал ему эти слова. Как он целовал его — нежно, почти благоговейно, будто он был хрупким созданием, которое нужно беречь. «Ты заслуживаешь любви», — звучало в его голове снова и снова, и каждый раз эти слова разрывали ему сердце. А утром, несколько часов спустя, тот же голос холодно произнёс: «Нам нужно расстаться», и дверь захлопнулась за ним, оставляя Чимина наедине с этим холодом. Он не мог понять, как можно быть таким нежным, а затем таким безразличным. Как можно говорить о любви и тут же отталкивать. Он чувствовал себя сломленным, разбитым на тысячи кусочков, которые не могли собраться воедино. Хэвон приходила каждый вечер, принося еду, которую он не ел, и садилась рядом, не требуя слов. Она просто была рядом, и это было единственное, что удерживало его на плаву. Иногда она брала его за руку, и он сжимал её пальцы, чувствуя, как сквозь холодную пустоту пробивается тепло, которого ему так не хватало. — Ты справишься, — говорила она, и он верил ей, даже если внутри него всё кричало, что это не так. Он должен был справиться. Он должен был научиться жить без него. Но пока он лежал на кровати, глядя в потолок, и думал о том, как Намджун называл его ангелом, а затем выгнал, как будто он был никем. Этот месяц стал для Намджуна не меньшим адом. Он пытался убедить себя, что поступил правильно, что пауза была необходима, что они оба должны были остыть и переосмыслить свои чувства. Но с каждым днём он всё больше осознавал, что это была не пауза, а просто трусость, прикрытая заботой. Он не мог перестать думать о Чимине. О том, как тот смотрел на него в последний раз — с болью, которую он не мог скрыть. О том, как он ушёл, не обернувшись. О том, как его золотые волосы мерцали в свете утра, когда он лежал рядом, и как его голос звучал, когда он шептал: «Я — ваша шлюха», — и это звучало как признание в любви. Намджун много пил. Вечерами он сидел в своей квартире, сжимая бутылку виски, и смотрел на золотые блёстки, которые всё ещё оставались на подушке, на его руках, на его коже. Он не мог стряхнуть их, не мог избавиться от них, как не мог избавиться от мыслей о том мальчишке, который сломал его, даже не пытаясь. Чонгук забеспокоился, когда Намджун не появился на работе несколько дней подряд. Он пришёл к нему домой, нашёл его в кресле с пустой бутылкой и красными глазами, и понял, что что-то серьёзно не так. — Что происходит, Намджун? — спросил он, садясь напротив. — Ты уничтожаешь себя. Ты не появляешься на работе, не отвечаешь на звонки. Всё из-за паузы, о которой ты говорил? Ты должен объяснить мне, что происходит. Намджун поднял на него глаза, и его взгляд был потерянным, почти испуганным, когда он начал говорить, и каждое его слово было как удар, который он наносил сам себе: — Я попал в зависимые отношения, Чонгук. Я не могу сказать тебе с кем, но это было настолько интенсивно, что я не мог дышать без этого человека. Я думал, что беру паузу, чтобы защитить нас обоих, чтобы убедиться, что это не просто мания. Но я понял, что это была трусость. Я уничтожил его. И себя. Я не знаю, что с этим делать, Чонгук. Я не знаю, как жить с этим. Чонгук смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается холодная тревога, и не знал, что ответить. Он видел, как его друг разрушает себя изнутри, и понимал, что слова сейчас не помогут. Он знал, что Намджуну нужна не помощь, а просто чьё-то присутствие рядом. — Дай мне время, — сказал Чонгук, пожимая его плечо. — Всё наладится. Ты сможешь это пережить. Но если тебе нужна будет помощь, я буду рядом. Ты знаешь это. Намджун не ответил, но в его глазах мелькнула искра благодарности, которую он не мог выразить словами. И в той темноте, где он потерял себя, он чувствовал, что, может быть, ещё не всё потеряно. Они сидели в гостиной Намджуна, и пустая бутылка виски стояла на столе между ними, напоминая о прошедших неделях. Чонгук смотрел на друга с той смесью тревоги и понимания, которая рождается только в долгой дружбе. Намджун откинулся на спинку дивана и закрыл глаза, чувствуя, как слова рвутся наружу, как будто он ждал этого момента всю свою жизнь. — Он младше меня, — сказал Намджун, и в его голосе слышалась усталость. — Намного младше. Я даже не хочу говорить, насколько. Это неправильно, Чонгук. Я знаю, что это неправильно. Но я не могу перестать думать о нём. Чонгук пристально посмотрел на него, и в его глазах мелькнула тень подозрения. Он не спрашивал, кто это, но догадка уже формировалась в его голове, когда он заговорил: — Это кто-то из твоих студентов, Намджун? Тот, с кем у тебя были эти отработки? Тот парень, который вечно опаздывал и смотрел на тебя так, будто ты был его личным божеством? Намджун не ответил, но его молчание было громче любых слов. Чонгук вздохнул и провёл рукой по лицу, и его голос стал мягче, почти отеческим, когда он продолжил: — Намджун, ты должен понять одну вещь. Может быть, это и к лучшему. Пока никто не узнал об этом. Если бы это вскрылось, ты бы потерял всё — работу, репутацию, будущее. И он тоже. Это могло бы разрушить вас обоих. Может быть, пауза — это единственное правильное решение, которое ты мог принять в этой ситуации. По крайней мере, пока вы не остынете и не переосмыслите свои чувства. Намджун открыл глаза и посмотрел на друга, чувствуя, как внутри поднимается волна горечи. Он знал, что Чонгук прав, но это знание не облегчало его страданий. — Я знаю, что ты прав, — сказал он. — Но это не помогает мне перестать думать о нём. Я не могу перестать думать о том, как он смотрел на меня. Как он называл меня профессором. Как он был нежным и жестоким одновременно. Это разрывает меня изнутри, Чонгук. Чонгук взял его за руку и сжал её, давая ему почувствовать, что он не один. Он заглянул в глаза другу с той уверенностью, что могла исходить только от человека, который видел его в самые тёмные моменты жизни: — Ты справишься с этим, Намджун. Ты сильнее, чем думаешь. Но если тебе станет совсем плохо — я буду рядом. Мы найдём способ это пережить. Намджун почувствовал, как в груди разливается слабое тепло, и он слабо улыбнулся, благодарный за то, что у него есть человек, который может быть рядом в самые трудные моменты. В глубине души он надеялся, что когда-нибудь сможет простить себя за свою трусость и разобраться в своих чувствах к тому мальчишке, который стал его навязчивой идеей и его величайшей болью. Чонгук настоял на том, чтобы Намджун выбрался из дома. Он приехал к нему с твёрдым намерением вытащить друга из заточения — из этой квартиры, где стены, казалось, пропитаны запахом виски и отчаяния. Всю дорогу до клуба он говорил о том, что Намджуну нужно отвлечься, выпить, позволить себе хотя бы на одну ночь забыть о проблемах. — Ты не можешь сидеть в четырёх стенах и уничтожать себя, — сказал Чонгук, когда они зашли в клуб. — Выходи на танцпол, познакомься с кем-нибудь. Может, это поможет тебе начать новую жизнь. Намджун скептически усмехнулся, но всё же взял бокал и сделал глоток. Алкоголь разлился по телу, принося с собой лёгкое забытье. Он даже не заметил, как начал флиртовать с высокой темноволосой девушкой у барной стойки. Она была симпатичной, уверенной в себе, смеялась над его шутками, и он, сам того не ожидая, позволил себе расслабиться. Через некоторое время он уже целовал её — чувственно, но без души, просто чтобы ощутить тепло, чтобы забыться. Девушка отвечала на поцелуй, а его руки лежали на её талии, как будто он пытался убедить себя, что может быть с ней — нормальной, не такой, как Чимин, не такой яркой и опасной. Но в этот момент краем глаза он заметил знакомую фигуру в толпе. Чимин стоял у колонны, прислонившись к ней, и его взгляд — полный боли и ярости — был устремлён прямо на него. Он не подошёл, не заговорил. Он просто смотрел, как Намджун целует ту девушку, как его руки сжимают её талию, как её пальцы запутываются в его волосах. А затем Чимин развернулся и, не оглядываясь, ушёл с каким-то парнем, который стоял рядом с ним, — незнакомцем с наглой улыбкой, который обнял его за плечи и повёл к выходу. Намджун смотрел, как они исчезают в толпе, и чувствовал, как внутри поднимается холод, который не мог заглушить алкоголь. Он всё ещё держал девушку за руку, но его мысли были уже далеко — с тем мальчишкой, который растворился в ночи, унося с собой частицу его самого. Намджун смотрел на закрывшуюся за ними дверь, чувствуя, как в груди разрастается пустота. Он хотел броситься за ним, но что-то удерживало его на месте. Возможно, это был страх снова причинить ему боль. Или страх услышать то, что он больше не хочет его видеть. Чонгук подошёл к нему, но Намджун уже смотрел в пустоту, ощущая, как внутри снова зарождается та же боль, которую он пытался заглушить. Он понял, что убежать от своих чувств невозможно. Чимин был везде: в его голове, в его воспоминаниях, в его сердце. И, возможно, эта ночь показала ему то, что он пытался отрицать. Ночь прошла, как в тумане. Девушка, которую он подцепил в клубе, оказалась прекрасной — с длинными каштановыми волосами и тёплой улыбкой. Она была податливой, страстной, знала, чего хотела, и её тело отвечало на каждое его прикосновение. Она стонала красиво, изгибалась под ним, но Намджун чувствовал, что это не то. Он смотрел на неё, на её лицо, закрытое глаза, но внутри всё оставалось пустым. Её тело было совершенным, но в нём не было ни искры, ни того огня, который зажигал его Чимин. Когда он закрыл глаза, чтобы кончить, перед ним всплыл Чимин — его золотые волосы, мерцающие в полумраке, его губы, сжимающие его член, его взгляд, полный обожания и желания. Он кончил, вспоминая тот вечер в прихожей, как Чимин стоял перед ним на коленях, умоляя о большем, и чувствуя, как его тело вздрагивает от удовольствия. Девушка почувствовала, что что-то не так, и её голос был мягким, когда она спросила, гладя его по щеке: — Ты в порядке? — Да, просто устал, — ответил он, и она не стала задавать лишних вопросов. Утром она быстро оделась. Уже у дверей она обернулась, и в её голосе звучала лёгкая улыбка, когда она поцеловала его на прощание и сказала: — Если захочешь повторить — звони. Мне было хорошо. Она ушла, оставляя его одного с мыслями о другом человеке. Он сидел на краю кровати, сжимая в руках простыню, всё ещё пахнущую чужим телом. Внутри него было пусто, и он не знал, как жить с этим чувством. Как жить, зная, что он потерял того, кого любил больше жизни. И как смотреть в глаза будущему, когда всё, что он знал о любви, было сосредоточено в одном человеке — в Чимине. Он знал, что не сможет забыть его, и это знание разрывало ему сердце, оставляя только горькое послевкусие одиночества.