Послеполуденный сон фавна

Дверь за девушкой захлопнулась, и в квартире повисла тишина. Намджун стоял посреди гостиной, сжимая в руках пустой стакан, и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Он не успел сделать и шага, как входная дверь резко распахнулась, ударившись о стену. На пороге стоял Чимин — дрожащий от холода, с красными глазами и запахом алкоголя, который перебивал даже запах цитрусов. Его голос был хриплым, когда он заговорил, влетая в комнату: — Ты думал, я не увижу? Думал, я позволю тебе просто забыть меня? Нет, профессор. Я следил за тобой. Я видел, как ты целовал её, как ты привёз её сюда. Как ты трахал её в постели, которая помнит меня. Намджун ошеломлённо смотрел на него, не в силах произнести ни слова. Чимин подошёл к нему, и его взгляд упал на смятую постель, на простыни, которые всё ещё хранили следы чужого присутствия. Он схватил Намджуна за плечи и прижал к стене, впиваясь в его губы требовательным, почти злым поцелуем. Его руки скользнули вниз, сдирая с него футболку, и он припал к его шее, оставляя багровые засосы, больно кусая кожу, почти прокусывая её. Его голос был низким, прерывистым, когда он шептал между поцелуями: — Ты просто похотливая скотина, Намджун. Тебе не нужен был перерыв. Ты просто хотел выгнать меня. Но ни одна блядская девушка не будет лучше меня. Ты слышишь? Ни одна! Я ненавижу каждую из них. Ненавижу, что они касались тебя. Намджун попытался отстранить его, но Чимин вцепился в его плечи, его голос дрожал от злости, когда он продолжил: — Мне плевать на твои правила, профессор. Я устал от них. Я буду разрушать все твои отношения, пока ты не полюбишь меня. Ты должен понять, что я — единственный. И я сделаю всё, чтобы ты это осознал. Намджун смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается шок. — Что ты говоришь? — спросил он, его голос был тихим. — Чимин, что ты сделал? Чимин рассмеялся, но в его смехе не было веселья — только отчаяние: — Я слил запись с Есоль. Я взломал аккаунт Наён. Я разрушал все твои отношения, Намджун. Каждый раз. Потому что ты должен быть только моим. И я не позволю тебе уйти. Намджун резко прижал его к стене, и голова Чимина больно ударилась о поверхность. Его голос был ледяным, когда он прорычал, срывая с него штаны, Намджун рванул его рубашку — пуговицы разлетелись по коридору, открывая бледную грудь, соски, родинки, которые он целовал сотни раз. Он развернул Чимина лицом к большому зеркалу в прихожей, задрал одну ногу, поставил её на стул, открывая, подставляя. Вошёл грубо, без подготовки, чувствуя, как Чимин вскрикивает, вцепляется в зеркальную раму. — Смотри, — приказал Намджун, вбиваясь в него, чувствуя, как Чимин сжимается вокруг него, горячий, тугой. — Смотри, как я вхожу в тебя. Как твоё тело принимает меня. Как ты мокрый от желания. Какая же ты шлюха, Пак Чимин. Чимин смотрел в зеркало — на себя, растрёпанного, с красными следами на шее, с разорванной рубашкой, с запрокинутой головой. На Намджуна, который входил в него глубоко, грубо, не жалея. На их отражения, которые двигались в едином ритме. — Вы трахали её, — прошипел Чимин, не отрывая глаз от зеркала. — Вы кончили в неё? Вы целовали её? — Это не твоё дело, — ответил Намджун, ускоряясь. — Моё, — Чимин выгнулся, принимая его глубже. — Вы мой. Я не отдам вас. Никому. Если вы ещё раз прикоснётесь к кому-то — я исчезну. Вы будете вспоминать только то, как я давал вам уничтожать себя. И больше никто не сможет вам этого дать. — Ты — шлюха, Чимин. И мало того что шлюха, так еще и  маленькая ревнивая дрянь, которая решила, что имеет право на меня. Ты думала, что можешь управлять моей жизнью? Ты ошиблась. Чимин застонал от боли, но его голос был дерзким, почти вызывающим: — Я имею право. Я уничтожал себя ради тебя, профессор. Ты не оценил этого. А теперь мне плевать. Я буду делать, что хочу. И приходить, когда захочу. Ты не остановишь меня. А вы попробуйте меня остановить, — выдохнул Чимин, чувствуя, как оргазм накатывает, как он кончает на зеркало, оставляя мутные следы на стекле. Намджун кончил следом — глубоко, сильно, чувствуя, как Чимин сжимается вокруг него, как принимает всё, не жалуясь, не прося пощады. Он вышел из него, раздвинул ягодицы, показывая Чимину в зеркале, как из него вытекает сперма — белая, густая, текущая по внутренней стороне бедра. — Смотри, — сказал он, и его голос был уже тихим, почти нежным. — Смотри, что я оставил в тебе. Ты мой. Даже когда я сплю с другими — ты мой. Чимин смотрел на себя в зеркало — разбитого, грязного, счастливого. Слёзы текли по его щекам, но он не вытирал их. Чимин рыдал, его голос срывался на всхлипы, когда он прошептал: — Я ненавижу тебя, профессор. Ненавижу себя за то, что не могу разлюбить тебя. Намджун развернул его к себе, обнимая, целуя, не обращая внимания на слабые удары по плечам. Он прижимал его к себе, чувствуя, как дрожит его тело, и его голос стал мягким, почти умоляющим: — Прости меня, Чимин. Прости, что я был таким дураком. Я не должен был прогонять тебя. Я чуть не сошёл с ума без тебя. Он целовал его нежно, осторожно, как самое дорогое сокровище, и шептал, касаясь губами его лба и мокрых щёк: — Ты — мой ангел. И я никогда больше не позволю тебе уйти. Прости меня, мой мальчик. Чимин обмяк в его руках, и его слёзы продолжали течь, но в них уже не было боли — только облегчение от того, что его наконец услышали. Чимин рыдал в руках Намджуна, его тело сотрясали судорожные всхлипы, а голос срывался на хрип, когда он шептал сквозь слёзы — то проклятия, то признания, которые перемешивались в единый комок боли. — Ты — мудак, Намджун. Ты — худшее, что могло случиться в моей жизни. Ты сломал меня и даже не заметил. Ты думал, что можешь просто выгнать меня, когда тебе станет страшно, и я исчезну? Но я не исчезну. Я буду здесь. Всегда. Даже если ты не хочешь этого. Даже если ты снова прогонишь меня. Ты — моя зависимость, профессор. Ты — моя болезнь. И я не могу от тебя вылечиться. Он замолчал, переведя дыхание, и его голос стал тише, но в нём всё ещё звучала боль: — Ты думаешь, я могу уйти? Нет. Я не могу. Я пробовал. Я пытался забыть тебя, но каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел тебя. Твой голос, твои руки, твои глаза. Ты везде, Намджун. И я ненавижу себя за то, что не могу перестать любить тебя. Он снова замолчал, и его пальцы вцепились в плечи Намджуна, оставляя на коже красные следы. Его голос стал почти беззвучным, когда он прошептал, ударяя кулаком по его груди, но удары были слабыми, почти беспомощными: — Я больше не позволю тебе так обращаться со мной. Ты мне не указ. Я уйду и не вернусь. Ты меня больше не увидишь. Я забуду тебя, как страшный сон. Я… Но сам он сильнее прижимался к нему, его тело дрожало, его руки обвивали шею Намджуна так сильно, что, казалось, он пытался задушить его или слиться с ним в одно целое. Его голос сорвался на шёпот, в котором слышалась полная капитуляция: — Но я не могу уйти. Ты — моё проклятие, Намджун. И моё спасение. Я не могу жить без тебя, даже когда ты делаешь мне больно. Даже когда ты ненавидишь меня. Ты — всё, что у меня есть. Намджун чувствовал, как дрожит его тело, как его слёзы оставляют мокрые следы на его плече. Он не знал, что сказать, чтобы успокоить его, и просто обнимал его, прижимая к себе, чувствуя, как этот мальчишка уничтожает его своей любовью. Он не мог представить, что когда-нибудь сможет отпустить его. И, возможно, в этом и заключалась их обоюдная зависимость — в том, что они не могли жить друг без друга, даже когда это причиняло боль. И каждый раз, когда они пытались уйти, они возвращались, потому что их связь была сильнее любых слов, сильнее боли и сильнее самого времени. Намджун не обращал внимания на слабые удары кулачками по его плечам и спине, на сбивчивые проклятия, которые слетали с губ Чимина. Он продолжал целовать его — в мокрые щёки, в дрожащие веки, в солёные от слёз губы, — прижимая его к себе так крепко, будто боялся, что тот исчезнет, растворится в воздухе, если он ослабит хватку. Чимин пытался вырваться, но тело его уже не слушалось — оно обмякло в руках Намджуна, признавая поражение, принимая эту нежность, которую он так отчаянно хотел и так боялся получить. — Ты замёрз, мой глупенький котёнок, — прошептал Намджун, целуя его в висок. — Сидел в засаде, как маленький шпион, поджидал меня, мёрз на улице, пил, чтобы согреться… Иди сюда, я согрею тебя. Он подхватил Чимина на руки — легко, почти невесомо, — и тот, хоть и пытался сопротивляться, ударяя кулачками по его груди, в конце концов уткнулся носом в его плечо, всхлипывая, но уже тише. — Я сам могу мыться, — пробормотал он сквозь слёзы, но голос его дрожал. — Отпусти меня, профессор. Ты не обязан… Мне не нужно, чтобы ты… — он не договорил, потому что Намджун уже зашёл в ванную и осторожно опустил его на бортик, придерживая, чтобы тот не упал. — Конечно, ты можешь, мой хороший, — сказал Намджун, открывая воду и проверяя температуру. — Ты — мой сильный, независимый мальчик. Но я хочу, чтобы ты знал: я здесь. И я никуда не уйду. Он помог ему раздеться — медленно, осторожно, целуя каждый открывшийся участок кожи, шепча что-то тёплое и бессвязное, как заклинание, как обещание. — Я не могу без тебя, Чимин, — сказал он, когда мальчишка уже сидел в тёплой воде, надув губы и отворачиваясь к стене. — Мой глупый, ревнивый, безумный ангел. Ты стал моим воздухом. Моей болью. Моей жизнью. Без тебя я просто существую, а не живу. Прости меня за то, что я сделал. За то, что пытался притвориться, что могу без тебя. Я не могу. И не хочу. Чимин сидел, прижимая колени к груди, его глаза всё ещё блестели, но слёзы уже не текли. Он капризно надул губы и фыркнул, стараясь, чтобы голос звучал как можно более независимо: — Я сам могу помыться. Выйдите, профессор. Я не нуждаюсь в вашей помощи. Намджун улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается нежность, и осторожно чмокнул его в макушку, вдыхая запах его волос — тех самых, которые когда-то сияли золотом, а теперь были просто тёплыми и чуть влажными. — Ты прав, — сказал он, поднимаясь. — Ты можешь всё сам. Но помни, мой котёнок: я буду ждать тебя в спальне. И когда ты будешь готов, я обниму тебя и уже никогда не отпущу. Он вышел из ванной, прикрывая дверь, и прислонился к стене, чувствуя, как в груди бьётся сердце, которое наконец начало дышать. Чимин сидел в ванне, глядя на закрытую дверь, и впервые за долгое время на его губах появилась улыбка — грустная, но тёплая. — Глупый профессор, — прошептал он, смывая с себя слёзы и холод. — Никуда я не уйду. И ты не уйдёшь. Мы оба слишком привязаны друг к другу, чтобы отпустить. Чимин вышел из ванной, завёрнутый в одно белое полотенце, с мокрыми волосами, прилипшими к вискам и шее. Его глаза всё ещё были красными, но в них уже не было той отчаянной боли, которая сжигала его сегодняшним вечером. Он остановился в дверях спальни и увидел Намджуна, который сосредоточенно снимал простыни, явно собираясь сменить постельное бельё. — Не смей даже оставлять этот комплект в доме, — сказал Чимин, и его голос прозвучал капризно и требовательно, как у ребёнка, который требует справедливости. — Если ты сам не выкинешь его на помойку, я сожгу его. И, возможно, заодно и всю квартиру. Ты слышишь меня, профессор? Намджун обернулся, и на его губах заиграла лёгкая улыбка. Он остановился и сделал шаг к нему, протягивая руки, чтобы обнять его, притягивая к себе, укладывая на свежие простыни, пахнущие чистотой, и прижимая к себе так крепко, будто боялся, что мальчишка исчезнет, если он ослабит хватку. — Мой ревнивый ангел, — прошептал Намджун, целуя его влажное плечо, касаясь губами шеи. — Я выброшу эти простыни. Я сожгу их, если ты хочешь. Всё, что ты скажешь, мой мальчик. Мне не нужен этот запах, этот след. Ты — единственное, что мне нужно. Чимин попытался вырваться, его лицо выражало обиду и злость, когда он пробормотал: — Я всё ещё обижен и зол на тебя, профессор. Не думай, что я простил тебя. Ты меня выгнал, ты был с другой. Ты меня предал. Намджун не отвечал на его слова, лишь продолжал целовать его плечи, шею, висок, шепча: — Прости меня. Я был дураком. Я не должен был уходить. Я не должен был делать тебе больно. Ты — моя жизнь, Чимин. Чимин напрягся, но его тело начало понемногу расслабляться, тая в этих объятиях, в этих поцелуях. Он не мог больше сопротивляться, и, наконец, он уступил — его рука скользнула по спине Намджуна, и он закинул ногу на его бедро, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя тепло, которое так долго искал. Его ворчание было недовольным, но в нём уже не чувствовалось той боли, что была раньше. — Здесь всё ещё воняет той шлюхой, — пробурчал он, утыкаясь носом в грудь профессора. — Не веришь? Я чувствую запах. — Завтра я вымою полы, проветрю и сожгу всё, что напоминает о ней, — ответил Намджун, целуя его в макушку, чувствуя, как сердце мальчишки успокаивается в его объятиях. И он знал, что они справятся. Что они были созданы друг для друга, даже если им было трудно признать это. Чимин всё ещё ворчал, но его рука уже поглаживала плечо Намджуна, и тишина между ними была наполнена тёплым теплом, которое уже не могло исчезнуть. Они лежали в тёплой тишине спальни, и мягкий свет ночника окутывал их, как невидимое одеяло. Чимин почти проваливался в сон, его дыхание становилось ровным и спокойным, но он всё ещё упрямо бормотал, не в силах отпустить обиду, которая копилась в нём все эти дни: — Ты заставил меня страдать целый месяц, профессор. Целый месяц я не мог спать, не мог есть, не мог думать ни о чём, кроме тебя. И это только ради того, чтобы попробовать жить без меня. Ты даже не представляешь, как я страдал, как я ненавидел тебя и хотел к тебе одновременно. Намджун не перебивал, не оправдывался. Он просто лежал рядом, прижимая Чимина к себе, и целовал его пальцы — один за другим, нежно и ласково, касаясь губами каждого сгиба, каждой костяшки, вбирая в себя его кожу, его тепло, его боль. Он шептал в ответ на каждый упрёк, его голос был мягким, почти сонным: — Прости меня, мой ангел. Я был дураком. Я думал, что смогу без тебя, но я ошибался. Ты — моя жизнь, Чимин. И я больше никогда не позволю себе сделать тебе такую боль. Чимин затих, чувствуя, как его сердце тает от этих слов и этих прикосновений. Он хотел продолжать злиться, но его тело уже сдалось, и он уже почти провалился в сон, когда услышал голос Намджуна, который заговорил снова: — Останься со мной на Новый год. Всего два дня осталось. Я хочу встретить его с тобой. Хочу, чтобы ты был рядом, когда начнётся новый год. Мы можем остаться здесь, можем уехать куда-нибудь, если хочешь… лишь бы ты был со мной. Чимин хмыкнул капризно, не разлепляя глаз, и его голос прозвучал с лёгкой усмешкой: — Я подумаю. Может быть, останусь. Может быть, нет. Ещё не решил. Но даже сквозь сон, когда он говорил, его тело уже приняло решение: он придвинулся ближе, и, открыв глаза на мгновение, невесомо коснулся губ Намджуна нежным, коротким поцелуем, который был тихим «да» — мягким и безоговорочным. Намджун улыбнулся, обнимая его крепче, и они лежали так, пока сон не забрал Чимина в свои объятия, оставляя их в этой маленькой вселенной, где было только их тепло и их тишина. Намджун смотрел на спящего Чимина, и его сердце сжималось от боли, которую он не мог заглушить. Мальчишка лежал рядом, свернувшись калачиком, его лицо было бледным, а под глазами залегли тёмные круги, которых раньше не было. Он сильно исхудал за этот месяц — острые скулы, тонкие запястья, ключицы, которые выступали слишком отчётливо. Намджун провёл пальцами по его щеке, чувствуя, как под кожей почти проступают кости, и внутри его поднималась волна вины, которая захлёстывала его с головой. Он вспоминал каждый день этого месяца, каждую минуту, когда он убеждал себя, что пауза — это правильно, что они оба должны остыть, что это поможет им избавиться от зависимости. Но теперь, глядя на этого мальчишку, который уничтожил себя ради него, он понимал, что всё это было ложью. Он потерял месяц, месяц, который они могли бы провести вместе, который они могли бы заполнить теплом, смехом, близостью. Всё ради призрачной мысли, что он может научить себя жить без него. Но он не мог. Он никогда не сможет. Он осознал это окончательно. Он любил Чимина. Не просто хотел, не просто был одержим — он любил его. И это осознание было таким острым, таким болезненным, что Намджун почувствовал, как его дыхание сбивается. Но мысль о том, чтобы признаться в этом, вызывала у него страх. Он боялся, что как только Чимин получит его любовь, как только он добьётся своего, ему станет скучно. Что он поймёт, что Намджун — всего лишь стареющий преподаватель с кучей проблем, с кризисом среднего возраста, который не умеет любить, а умеет только разрушать. Он боялся, что их отношения разрушатся так же, как разрушился его брак, как разрушались все его попытки быть с кем-то. Он боялся, что не сможет дать Чимину того, что тот заслуживает. Потому что Чимин заслуживал большего — большего, чем он мог предложить. Он был молод, красив, талантлив, у него была вся жизнь впереди. А Намджун… он был просто преподам с кризисом среднего возраста, который не умел любить и боялся признаться в своих чувствах даже себе. Он провёл рукой по волосам Чимина, чувствуя, как внутри разливается бесконечная нежность, смешанная со страхом, и прошептал, обращаясь скорее к себе: — Я люблю тебя, Чимин. Но я боюсь. Я боюсь, что не смогу быть тем, кто тебе нужен. Боюсь, что разрушу тебя. Но я уже не могу представить свою жизнь без тебя. Просто будь со мной. Пожалуйста. Он не знал, услышит ли его мальчишка во сне, но слова сами срывались с его губ, как будто он пытался убедить себя в том, что они были правдой. Он смотрел на его спящее лицо, на его исхудавшее тело, и понимал, что больше не хочет бояться. Он хотел быть с ним. И надеялся, что у него хватит смелости сказать это, когда Чимин проснётся.