Послеполуденный сон фавна

Намджун проснулся от настойчивых, горячих поцелуев, которые покрывали его шею, грудь, ключицы, спускаясь всё ниже. Он открыл глаза и увидел Чимина, который уже сидел на нём сверху, сжимая его бёдра, и, чувствуя, как член профессора наполняет его изнутри, начал медленно двигаться. Его голос был капризным, с отчётливым недовольством, когда он ворчал между поцелуями: — Ты спишь, профессор! Как ты можешь спать, когда рядом с тобой такой красивый и соблазнительный парень? Я ждал тебя целый месяц, между прочим! А ты просто дрыхнешь! Намджун усмехнулся, чувствуя, как внутри разливается тепло. Его руки легли на бёдра Чимина, помогая ему двигаться, подаваясь навстречу, чтобы его член входил глубже. Его голос был низким и хриплым, когда он ответил, не сдерживая улыбку: — Ненасытный ты мой. Уже с утра готов скакать на моём члене. Неужели за месяц так соскучился? Чимин фыркнул, но его движения стали быстрее, настойчивее, и он подался ближе, чтобы поцеловать профессора в губы, в уголок губ, в подбородок, как будто хотел украсть каждый его вздох. Он наклонился к его уху, и его голос стал тихим, но полным уверенности: — Ты должен мне месяц секса, профессор. Целый месяц, который мы упустили по твоей вине. И я намерен взыскать этот долг сполна. Каждую минуту, каждый час, каждый день. Ты должен отработать каждый день, который я страдал без тебя. Намджун притянул его к себе, переворачивая, и, войдя в него глубже, заставил его застонать от удовольствия. Он целовал его губы, шею, плечи, и его голос был полон обещания, когда он прошептал: — Тогда я сделаю всё, чтобы этот месяц стал самым незабываемым в твоей жизни. Ты и представить себе не можешь, сколько всего я хочу тебе дать, мой ангел. Чимин выдохнул, чувствуя, как его тело тает в этих словах, в этих прикосновениях. И они двигались в едином ритме, забывая о времени, о боли, о страхах, которые ещё жили где-то в глубине их душ. В этот момент было только они — и их бесконечное, полное любви и желания движение, которое длилось, казалось, целую вечность. Утро после страстного секса было тёплым и ленивым. Они сидели на кухне за маленьким столиком — Намджун с чашкой кофе, Чимин с тостом, который он почти не ел, потому что был занят тем, чтобы закинуть ноги на колени профессора. Намджун машинально поглаживал его щиколотки, одной рукой листая телефон, и это прикосновение было таким привычным, таким домашним, что Чимин чувствовал, как внутри разливается тепло. Но, как всегда, он не мог долго молчать. Чимин вдруг фыркнул, и его голос стал капризным, с нотками театральной обиды, когда он заявил, откидываясь на спинку стула: — Ты знаешь, профессор, я мог бы написать заявление в деканат. Насилие, принуждение, развращение невинного студента. Бедный Чимин, который не мог сопротивляться своему похотливому преподавателю, был вынужден терпеть это изо дня в день. Мне бы поверили. Я бы заплакал, у меня есть талант. Говоря это, он не переставал гладить ступнёй член Намджуна через домашние штаны, едва касаясь, дразняще. Намджун усмехнулся, но не убрал его ногу. Он только поднял глаза от телефона и посмотрел на него с лёгкой усмешкой: — Ты забываешь, ангел мой, что это ты приставал ко мне в подъезде, умоляя оттрахать тебя. У меня есть свидетели и видео с камер. Если ты напишешь заявление, я расскажу деканату про запись Есоль и про то, как ты взломал аккаунт Наён. И тогда невинным Чимином уже не будешь выглядеть. Чимин открыл рот, чтобы возразить, но Намджун уже перехватил его ногу, поднося её к губам. Он поцеловал подъём стопы, обводя языком косточку на лодыжке, и Чимин невольно всхлипнул от неожиданного удовольствия, его тело выгнулось на стуле. Намджун понял, что нашёл то самое место, которое делает мальчишку беззащитным. Он продолжал ласкать его ногу, целовать, покусывать, иногда спускаясь к пальцам, прикусывая их, и Чимин уже не мог говорить связно, только тихо постанывал, чувствуя, как внутри всё сжимается от этих прикосновений. Но Чимин всё ещё пытался огрызаться: — Ты трахал меня пьяного в машине! Это было насилие, профессор! Намджун оторвался от его ноги, и его голос был спокойным, почти скучающим: — Ты сел на мой член сам, Чимин. И умолял не останавливаться. Я всё помню.  У Чимина не осталось аргументов. Он только чувствовал, как язык Намджуна продолжает вылизывать его лодыжку, пальцы ног, как его дыхание становится всё более прерывистым, и его тело содрогнулось от оргазма, который накрыл его без предупреждения. Он кончил, тихо вскрикнув, и откинулся на спинку стула, чувствуя, как внутри разливается сладостная истома. Намджун улыбнулся, целуя его лодыжку, и прошептал, поднимая на него взгляд: — Думаю, мы квиты, мой ангел. А теперь доедай свой завтрак. Нам нужны силы для долгого дня. Чимин не нашёл слов, чтобы возразить. Он просто смотрел на него, улыбаясь и чувствуя, как внутри разливается бесконечное тепло — и он знал, что этот человек будет его навсегда, даже если он этого ещё не понял. Чимин всё ещё дрожал от удовольствия, когда он медленно сполз со стула и опустился на колени между ног Намджуна. Его руки скользнули по бёдрам профессора, и он улыбнулся, глядя на него снизу вверх, с той наглой улыбкой, от которой у Намджуна темнело в глазах. — Это нечестно, — прошептал Чимин, расстёгивая его штаны и освобождая член. — Ты не должен был делать это так нежно. Это был мой план — заставить тебя страдать. Теперь я хочу реванш, профессор. Он наклонился, медленно и нежно проводя языком по стволу члена, целуя его, вбирая в себя. Его движения были настолько плавными, что Намджун почувствовал, как теряет контроль. Чимин продолжал ласкать его, обводя языком головку, целуя бёдра, и Намджун зарычал, запуская пальцы в его волосы. — Ты — моя шлюха, — прошептал он, и его голос сорвался на хрип. — Моя красивая, грязная шлюха. Ты знаешь, как выглядишь на коленях с моим членом во рту? Как картина, которую хочется смотреть вечно. Чимин застонал от этих слов, продолжая ласкать его, но, когда он почувствовал, что Намджун уже на грани, он отстранился, вставая и делая шаг назад, и его голос был полон капризного торжества: — А вот и нет, профессор. Я не дам тебе кончить. Ты должен страдать, как страдал я. Я ухожу. Но Намджун не позволил ему уйти. Он схватил его за руку и заставил упасть обратно на колени, толкаясь в его горло и кончая, удерживая его голову у основания. Чимин задыхался, но не сопротивлялся, чувствуя, как сперма заполняет его рот, как он глотает её, не в силах остановиться. Намджун поднял его, целуя в губы, нежно, почти благоговейно, и его голос стал мягким, когда он прошептал: — Прости меня, мой ангел. Я был груб. Но ты слишком сильно меня провоцируешь. Чимин улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается удовлетворение от того, что ему удалось довести его до исступления. Он прильнул к нему, обнимая за шею, и прошептал, касаясь губами его уха: — Это то, чего я хотел, профессор. Чтобы ты был грубым со мной. Чтобы ты взял меня так, как никто не может. Ты — единственный, кто умеет делать меня счастливым в этой жестокости. Они стояли, прижимаясь друг к другу, и тишина между ними была наполнена невысказанными словами, которые уже не нуждались в том, чтобы быть произнесёнными. Чимин улыбнулся, чувствуя себя наконец дома — там, где его принимали таким, какой он есть, даже в его безумной любви. И он знал, что больше никогда не захочет быть нигде, кроме как в этих объятиях.