Послеполуденный сон фавна

Намджун смотрел на Чимина, который сидел на кухне, закинув ногу на ногу и с недовольным видом разглядывая пустую чашку. Он уже собирался сказать ему, что ему нужно отъехать по делам, но мальчишка опередил его, вдруг сменив гнев на милость. — Я тоже вспомнил, что у меня есть дела, — сказал Чимин, и его голос был подозрительно спокойным. — Так что давай, профессор. Не задерживайся. Намджун почувствовал лёгкое подозрение, но решил не задавать вопросов. Он поцеловал Чимина в макушку, надел куртку и вышел из квартиры, направляясь в торговый центр. Он бродил по магазинам, чувствуя, как внутри поднимается странное волнение. Новый год был особенным временем, и он хотел подарить Чимину что-то, что он запомнит. Что-то, что скажет больше, чем слова. Он остановился у витрины с украшениями и долго смотрел на мерцающие в свете ламп украшения, пока его взгляд не остановился на браслете из белого золота — тонкий, изящный, почти невесомый. Он подошёл к продавцу, попросил показать его, и его пальцы сжали тёплый металл, чувствуя, как внутри разливается странное тепло, почти как от осознания того, что этот маленький предмет станет частью их истории. Он уже собирался подойти к кассе, когда его взгляд упал на витрину рядом — два кольца из белого золота. Простые, без камней, без украшений. Они лежали рядом, как будто ждали, что кто-то их выберет. Намджун замер, чувствуя, как внутри закипает странное желание. Он не знал, зачем он их покупает — они не были частью плана. Но его руки уже протягивались к ним, и его голос звучал почти автоматически, когда он попросил продавца добавить их к покупке. Когда он вышел из магазина, сжимая в руках два пакета, он почувствовал, как внутри поднимается паника. Он оправдывал себя тем, что когда-нибудь он решится, что однажды он сможет подарить их. Но в его голове крутились обрывки прошлого — голос бывшей жены, кричащей о том, что он испортил ей жизнь, что он погубил её молодость. «Ты не умеешь любить, Намджун. Ты только разрушаешь всё, к чему прикасаешься». Он остановился посреди торгового центра, чувствуя, как его сердце колотится, а мысли путаются. Что он делает? Он не может дать эти кольца. Он не может быть тем, кто нужен Чимину. Он только разрушит его, как разрушал всё остальное. Он сжал пакеты в руках и глубоко выдохнул, пытаясь унять дрожь. Мысли о том, что он должен защитить Чимина от самого себя, снова накрыли его. Он чувствовал, как сомнения разъедают его изнутри, и внутри него закипала борьба между желанием быть с ним и страхом снова всё испортить. Он вышел из торгового центра, сжимая в руках два пакета — один с браслетом, другой с кольцами, — и не знал, сможет ли когда-нибудь подарить их. Но он знал одно: Чимин ждёт его дома. И, возможно, этого было достаточно, чтобы двигаться вперёд. Намджун вернулся домой, переступил порог и сразу почувствовал, что квартира пуста. Чимина не было — его куртка не висела на вешалке, обувь не стояла у двери, и тишина казалась слишком громкой. Он скинул куртку, оставил пакеты с украшениями на тумбе в прихожей и прошёл на кухню, чувствуя, как внутри разрастается какая-то странная тревога. Он решил приготовить ужин — просто чтобы занять руки, чтобы не думать о том, что Чимин задерживается. Он нарезал овощи, поставил вариться рис, достал рыбу из холодильника. Руки делали привычную работу, но мысли были далеко. О кольцах, которые лежали в пакете — два тонких ободка из белого золота, которые он купил, сам не зная зачем. О том, как он смотрел на них в магазине, как держал их в руке, чувствуя тяжесть металла на ладони. О том, что, возможно, он хотел бы подарить их, но панический страх снова вставал перед ним непреодолимой стеной. Он вспоминал слова бывшей жены, её крики: «Ты испортил мне жизнь! Ты погубил мою молодость!» Каждый раз, когда он думал о серьёзных шагах, в голове всплывали эти фразы, заставляя его сомневаться в себе. Что, если он снова ошибётся? Что, если он сломает Чимина, как сломал её? Намджун поставил кастрюлю на плиту, прикрыл глаза и глубоко выдохнул. Он хотел заботиться о Чимине, хотел сделать его счастливым. Но внутри него боролись два человека: тот, кто хотел прыгнуть в эту пропасть, и тот, кто боялся разбиться. Он знал, что его чувства к этому мальчишке были настоящими. Но признаться в них было страшнее, чем признаться в любой другой слабости. Он выглядел как школьник, который боится подойти к объекту своей первой любви, и это осознание заставляло его чувствовать себя одновременно смешным и беспомощным. Вдруг он услышал звук открывающейся двери, и его сердце забилось быстрее. Намджун понял, что Чимин вернулся. Он посмотрел на приготовленный ужин, на свои руки, на пакеты, которые лежали на тумбе в прихожей, и прошептал тихо: — Когда-нибудь я решусь. Но сейчас я просто хочу, чтобы он был рядом. И чтобы мы вместе встретили этот Новый год. Он вышел в прихожую, чтобы встретить Чимина, и, увидев его, понял, что всё остальное могло подождать. Главное было здесь — его улыбка, его голос, его присутствие. И он готов был ждать, сколько потребуется, чтобы найти в себе смелость сказать ему правду. Намджун услышал звук открывающейся двери и вышел в прихожую, чтобы встретить Чимина. Мальчишка стоял у порога, и что-то в его поведении казалось необычным — он мялся, переминался с ноги на ногу, и, что самое странное, впервые за всё время, что они были знакомы, Намджун увидел на нём шапку. Тёплую, объёмную, которая скрывала его волосы почти полностью. Профессор почувствовал лёгкое подозрение, но не подал виду. — Ты задержался, — сказал он, приподнимая бровь. — Я… ну, я сделал кое-что, — пробормотал Чимин, отводя взгляд. — Это может быть непривычно. Но мне нравится. И ты не имеешь права сейчас ругаться на меня, понял? Он стащил шапку, и Намджун замер, чувствуя, как внутри разливается нежность. Волосы Чимина были обновлены — привычный светлый блонд стал чуть светлее, но главное, что по всей голове шли нежно-розовые прядки. Они выделялись на светлых волосах мягкими, почти пастельными оттенками, делая его похожим на зефирку — нежную, воздушную, невыносимо милую. Намджун не сдержал улыбки, шагнул к нему и привлёк к себе, целуя в лоб. — Мне безумно нравится, — сказал он, его голос был мягким, почти ласковым. — Ты стал ещё более соблазнительным. Даже не знаю, как я теперь буду сосредоточиться на чём-то другом. Чимин фыркнул, всё ещё пряча улыбку, и попытался увернуться от его объятий, но в его голосе слышалась капризная нотка: — Ой, да ладно. Ты уже готов в лепешку размазаться, а месяц назад не мог даже чашку кофе мне предложить. Или ты забыл, как выгонял меня? Намджун рассмеялся, целуя его в макушку, вдыхая запах свежего шампуня, смешанный с чем-то сладким. — Готов извиняться перед тобой каждую минуту, мой ангел. Если ты позволишь, я буду делать это вечно. Чимин поднял на него глаза, и внутри него вспыхнуло что-то тёплое, почти болезненное. Но он промолчал, не давая себе надежды, что его чувства когда-нибудь найдут отклик. Он просто прижался к нему и прошептал: — Пойдём, я хочу есть. И я хочу, чтобы ты рассказал мне, что приготовил. Я голодный, как зверь. Намджун улыбнулся, обнял его за плечи и повёл в сторону кухни, чувствуя, как внутри разливается тепло, которое он так долго искал. Он не признался в чувствах, но его сердце уже знало ответ, даже если язык ещё не был готов произнести его вслух. Вечер превратился в нечто большее, чем просто ужин. Чимин достал из пакета бутылку красного вина и с торжествующим видом поставил её на стол. На его губах играла та самая наглая, капризная улыбка, когда он откупорил её и разлил по бокалам. — Сегодня у нас свидание, профессор, — объявил он, поднимая бокал. — Я так решил. Намджун усмехнулся, чувствуя, как внутри поднимается тёплая волна. Он хотел напомнить о правилах, но Чимин не дал ему этого сделать, подняв руку с властным жестом: — Ты не в том положении, чтобы указывать мне, профессор. Если я сказал, что у нас свидание — значит, так и будет. Они ужинали, и разговор был лёгким, почти невесомым. Чимин рассказывал о своих планах, о том, как хочет провести Новый год, и Намджун чувствовал, как его сердце наполняется теплом. Когда они закончили, Чимин встал и, взяв тарелки, направился к раковине. — Я помою посуду. А ты сиди и смотри, — сказал он, бросив на профессора короткий взгляд через плечо. Он мыл посуду, напевая что-то себе под нос, и иногда потягивал вино из бокала. Намджун сидел за столом, наблюдая за его движениями, чувствуя, как его взгляд прикован к каждой линии его тела. Он был прекрасен в этом расслабленном состоянии, с влажными от воды руками и игривой улыбкой на губах. Когда последняя тарелка была вымыта, Чимин подошёл к Намджуну с бокалом в руке. Он сделал глоток, задержав вино во рту, а затем наклонился и тонкой струйкой вылил его на грудь и пах профессора. Красное вино разлилось по белой футболке, пропитывая ткань, которая тут же прилипла к телу, очерчивая каждый мускул, каждый изгиб его торса. Чимин припал к его груди языком, всасывая вино через ткань, проводя языком по напряжённым мышцам, и Намджун почувствовал, как его дыхание сбивается. Он хотел обнять Чимина, прижать к себе, но мальчишка отстранился, и его голос звучал строго, не терпящим возражений: — Не прикасайся ко мне, профессор. Иначе я уйду. Он спустился к члену Намджуна, расстёгивая его джинсы и освобождая его. Смазка смешалась с вином, и Чимин вылизывал его с особым удовольствием, вбирая в себя, наслаждаясь вкусом, который оставлял на губах терпкое послевкусие. Намджун чувствовал, как его тело напрягается, как он уже почти на грани, но Чимин оторвался от него, заставляя его замереть в ожидании. Он стащил с себя джинсы и уселся прямо на стол перед Намджуном, широко раздвинув ноги. Его пальцы скользнули к собственному входу, растягивая, готовя себя, и он тихо постанывал, глядя на профессора сверху вниз. — Теперь твоя очередь, профессор, — прошептал он, и его голос был хриплым от возбуждения. — Я хочу чувствовать твой язык. Сделай это, и, может быть, я позволю тебе больше. Намджуна не нужно было просить дважды. Он припал губами к его входу, дроча ему параллельно, вылизывая, заменяя пальцы Чимина на свои. Мальчишка извивался под его языком, и его стоны были сладкими и манящими. Он уже был готов отпустить, но Чимин отстранился, спрыгивая со стола и увлекая его за собой в спальню, на ходу шепча: — Думаю, я не против оказаться у тебя на лице, профессор. Намджун позволил ему всё. Чимин уселся сверху, наклоняясь, продолжая ласкать ртом его член, пока Намджун вылизывал его до полного безумия. Они двигались в такт, и мир сузился до их дыхания, до их движения, до их желания. Намджун кончил ему в рот, а Чимин кончил на его грудь, и затем, наклонившись, сам слизал всё до последней капли, оставляя кожу чистой и влажной. Когда всё закончилось, Чимин откинулся на кровати, тяжело дыша, и прошептал: — Ты — моя зависимость, профессор. И я не собираюсь от тебя отказываться. Намджун притянул его к себе, укрывая одеялом, и прошептал, целуя его в макушку: — Я тоже не собираюсь от тебя отказываться, мой ангел. И в этом моменте не было ни слов, ни правил — только они, два человека, которые нашли друг друга в этом безумном мире. Они лежали в темноте спальни, переплетённые, сбитые дыхание, и тишина между ними была наполнена теплом их тел, которые всё ещё помнили друг друга. Намджун притянул Чимина ближе, обнимая его за плечи, и его губы коснулись его лба, затем спустились к виску, к скуле, к уголку губ — медленно, невесомо, как будто он боялся спугнуть это хрупкое мгновение. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал он, его голос был низким, хриплым, полным той нежности, которую он так долго прятал. — Особенно когда ты такой капризный и ревнивый. Ты не представляешь, как это действует на меня, мой ангел. Он поцеловал его в шею, чувствуя, как бьётся под кожей его пульс, и продолжил, касаясь губами каждого дюйма его кожи: — Когда ты дуешь губы, когда ты требуешь, когда ты смотришь на меня так, будто я — твоя собственность... я готов сделать всё, чтобы ты продолжал так смотреть. Ты — моя зависимость, Чимин. И я не хочу от тебя избавляться. Чимин прижался к нему, чувствуя, как его сердце тает от этих слов, и его голос дрогнул, когда он прошептал, уткнувшись носом в его плечо: — Я так тебя люблю, профессор. И я хочу, чтобы ты знал: я не отпущу тебя. Никогда. Ты принадлежишь мне. И я не позволю тебе снова сомневаться в этом. Намджун улыбнулся, продолжая целовать его плечи, его спину, его руки, вдыхая его запах, смешанный с вином и желанием. Он гладил его по голове, касаясь нежно-розовых прядок, и его голос стал почти шёпотом, когда он заговорил снова: — Я не хочу больше сомневаться, Чимин. Я хочу быть с тобой. И я хочу, чтобы ты знал: ты — единственный, кто нужен мне. Ты — моя жизнь. Ты — мой свет. И я никогда больше не позволю себе потерять тебя. В этой темноте, в этих объятиях, они не нуждались в словах — они чувствовали друг друга каждой клеткой своего тела, каждым вздохом, каждым ударом сердца. И в этот момент они оба знали, что их связь была не просто случайной встречей, а чем-то неизбежным, тем, что должно было случиться, чтобы они могли наконец стать собой. Они лежали в тишине, и Чимин поднял голову, заглядывая в глаза Намджуна. Его взгляд был мягким, почти прозрачным, и в нём не было ни капли наглости или капризности, только тихая, беззащитная искренность. Он провёл пальцами по щеке профессора, словно пытаясь запомнить каждую чёрточку его лица, и прошептал: — Я люблю тебя, Намджун. По-настоящему. Не как профессора, не как того, кто позволяет мне быть собой. Я люблю тебя таким, какой ты есть — со всеми твоими страхами, сомнениями, со всей твоей нежностью и грубостью. Ты — мой мир. И я хочу, чтобы ты знал это. Он замолчал, и в его глазах блеснули слёзы. Он снова заговорил, уже тише, почти шёпотом, как будто извиняясь за то, что посмел произнести эти слова вслух: — Прости… прости, что я это говорю. Я знаю, что ты не хочешь это слышать. Я знаю, что ты боишься. Но я не могу молчать. Ты должен знать, что для меня есть только ты. Только ты, Намджун. Намджун смотрел на него и чувствовал, как его сердце сжимается от этих слов, от этого взгляда, от этой нежности, которую он не знал, как принять. Он хотел сказать что-то в ответ, но слова застряли у него в горле. Он боялся. Боялся, что если он признается, то всё разрушится. Боялся, что его чувства окажутся недостаточно сильными, что Чимин разочаруется, что он снова ошибётся, как ошибался со своей женой, с Наён, с самим собой. Он провёл пальцами по волосам Чимина, касаясь нежно-розовых прядок, и его голос сорвался, когда он прошептал, не глядя ему в глаза: — Чимин… я не умею быть тем, кто тебе нужен. Я боюсь, что не смогу дать тебе того, что ты заслуживаешь. Ты слишком много для меня. Слишком яркий, слишком живой. Я не хочу причинить тебе боль. Я не хочу снова ошибиться и потерять тебя… Он замолчал, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этих слов, которые были правдой, но не всей правдой. Чимин смотрел на него, и в его глазах мелькнула тень боли, которую он не смог скрыть. Но он улыбнулся — грустно, почти прощая — и прижался к нему, шепча: — Значит, я буду ждать. Я подожду, пока ты не будешь готов. Даже если это займёт вечность. Потому что ты — моя вечность, Намджун. Намджун обнял его, прижимая к себе, и его сердце разрывалось от невысказанных слов, которые он всё ещё боялся произнести. Он не мог перебороть себя, не мог признаться, даже когда его ангел лежал у него на груди и ждал. Но он надеялся, что однажды он сможет сказать эти слова. И пока что он просто держал его в своих объятиях, чувствуя, как его дыхание становится ровным, и в этой тишине он позволял себе хотя бы этот маленький шаг к тому, чтобы научиться доверять своим чувствам.