Расцветает самая красная из роз

Через 2 дня он пришёл к ней в кабинет. Грейс знала, что придёт. Не хотела знать. С самого утра настраивала себя на спокойствие. Никакого давления. Никаких приказов. Никакой руки на шее, никакого голоса, от которого его тело сначала замирало, потом срывалось к ней всей кожей. Они поговорят. Взросло. Ровно. Честно настолько, насколько он выдержит. Она почти поверила себе. До того момента, как дверь открылась. Леон вошёл гладкий, красивый, вычищенный до холодного блеска. Тёмный костюм сидел идеально. Волосы уложены. Лицо спокойное. Ни одного следа той ночи, кроме едва заметной красноты у ворота, которую он, видимо, так и не смог убрать полностью. Он выглядел как человек, который выиграл войну с собственным телом. И проиграл что-то большее. Грейс поднялась из-за стола. — Леон. — Инспектор Эшкрофт. Вот так. Фамилия. Должность. Лёд между ними. Омега в нём притихла. Грейс почувствовала это сразу, и у неё почти щемяще заболело под рёбрами. В прошлый раз его тело тянулось к ней даже через злость, через стыд, через чужой запах и собственную ярость. Сейчас там было глухо. Как будто он встал утром перед зеркалом и запретил себе просить, тянуться, слышать её. Ему было плохо. Слишком ровные плечи. Слишком пустой вдох. Слишком крепко собранная челюсть. Омега стояла где-то внутри, прижатая к полу, и не смела поднять голову. Не потому что больше не хотела. Потому что ей приказали замолчать. Грейс захотелось подойти. Просто коснуться его руки, сказать тихо, что он не обязан сейчас держать эту мёртвую форму. Что она поняла. Что не будет давить. Что, возможно, это и правда был срыв, похожий на течку: альфа рядом, отмена блокаторов, чужой запах как крючок, голод после десятилетий подавления. Он был напуган. Грейс крутила это в голове, пока он стоял перед ней с лицом легенды и резал её без ножа. — Вы хотели поговорить? — спросил Леон. — Да. — О чём? О вашем новом терапевтическом успехе? Она медленно выдохнула. — Сядь. — Нет. Она замолчала. Он заметил, как она остановилась. Как убрала приказ, едва он отказался. Как удержала руки у себя, чтобы не сделать к нему шаг. И ударил туда. — Удобно, наверное, — сказал он. — Сначала довести человека до срыва, потом назвать это близостью. Грейс смотрела на него. — Это не то, что произошло. — Конечно. У вас наверняка лучшее описание. Клиническое. Чистое. С красивой подписью в конце. — Леон. — Не называйте меня так. Она чуть опустила глаза. Он увидел. И стал злее. — Что, больно? — Да. Ответ был тихий. Слишком честный. Леон усмехнулся. — Хорошо. Грейс подняла на него взгляд. Он стоял гладкий, холодный, безупречный. И всё равно она видела под этим ночь: его лицо у её груди, его “не прогоняй”, его сон, тяжёлый и судя по карте впервые спокойный, его тело, которое обмякло под её руками не от слабости, а от того, что наконец перестало держать удар. Он тоже помнил. И именно поэтому бил. — Вы правда решили, что это что-то значит? — спросил он. — Одна ночь, удачный момент, немного гормонального шума — и вы уже строите из себя нужную? Грейс молчала. — Слабая позиция для альфы. Он сделал шаг ближе к столу. — Хотя, может, в этом и дело. Молодая. Красивая. Амбициозная. Доступ к закрытому делу, к карте, к легенде, которую вся система трясла десятилетиями. Слишком хорошая возможность, чтобы не лечь под неё. У Грейс перехватило дыхание. Он увидел. И не остановился. — Не надо делать из себя святую, Эшкрофт. Таких, как вы, у меня было. И будет. Тишина ударила по кабинету. На секунду она даже не поняла, что встала. Просто оказалась перед ним. Леон смотрел на неё сверху вниз, почти с вызовом, но в глубине глаз уже мелькнуло что-то другое. Слишком позднее понимание, что он перешёл не границу игры. Человеческую. — Заткнись, Кеннеди! Он замер. Он послушался. Без желания и согласия: тело услышало её голос раньше головы, как всегда, и этот короткий провал подчинил его сильнее любой ласки. Грейс звонко ударила его по лицу. Ладонь вспыхнула болью сразу. Звук вышел страшно чистым в стерильном кабинете. Голова Леона чуть повернулась от удара. На скуле быстро проступило красное пятно. Он не двинулся. Несколько секунд просто стоял, повернув лицо в сторону. Потом медленно посмотрел на неё. В глазах не было торжества. Не было даже привычной злости. Только шок. И под ним — что-то совсем голое, почти детское, мгновенно раздавленное тем, что она всё-таки ударила. Грейс дышала тяжело. — Убирайся. Он молчал. Будто не понял. Будто приказ не дошёл. Будто часть его, самая больная, всё ещё ждала, что после удара она положит руку на щёку, скажет “прости”, заберёт обратно, удержит, не даст уйти. Грейс сжала пальцы в кулак, чтобы не сделать этого. — Я непонятно сказала? — Голос сорвался ниже, жёстче. — Убрался отсюда! Леон наконец моргнул. Лицо собралось обратно по кускам. Медленно. Больно. Слишком заметно для человека, который всю жизнь делал это быстрее. Красное пятно на скуле горело почти непристойно, как метка другого рода: не ласка, не укус, не право. Предел. Он поправил манжет. Очень аккуратно. — Хорошо, — сказал он. Слово вышло пустым. Потом повернулся и пошёл к двери. Грейс стояла неподвижно, пока он выходил. Голос остался при ней. Руки — вдоль тела. Она могла объяснить, что поняла его страх, поломанную связь с телом, привычку называть правду симптомом, а потребность — унижением. Всё это было правдой. И всё это ничего не отменяло. Он сделал ей больно намеренно. На пороге Леон остановился на долю секунды. Не обернулся. — Какая же ты сука, Эшкрофт. Дверь закрылась. Грейс осталась одна. Рука болела. Горела в ладони, в пальцах, в запястье. На коже будто всё ещё стояла его скула. Тёплая. Живая. Невыносимо близкая. Она медленно опустилась в кресло. В кабинете пахло им. Холодным одеколоном. Чистой тканью. Гневом. Подавленной омегой, которой запретили просить так жестоко, что она почти исчезла из воздуха. Грейс закрыла глаза. Понимала, что он рвал всё, до чего мог дотянуться, потому что иначе пришлось бы признать: тело ночью не врало. Хотело. Просило. Верило. Отогревалось у неё на груди. Понимала, что он назвал её слабой, потому что сам испугался собственной слабости. Понимала, что ударил словом “таких”, потому что иначе пришлось бы признать её единственной, кто видел его таким и не отвернулся. Понимание снова ничего не обезболило. Грейс посмотрела на свою ладонь. Потом на дверь. И впервые за всё время позволила себе не быть ни альфой, ни инспектором, ни человеком, который всё понимает. Просто прошептала в пустой кабинет: — Мразь.