Расцветает самая красная из роз

Неделя прошла плохо. Леон делал всё правильно. Работал. Спал по три часа. Ел, когда вспоминал. Тренировался дольше, чем нужно, пока тело не начинало болеть обычной понятной болью: мышцы, суставы, старые травмы, дыхание после спарринга. С этой болью можно было жить. Её можно было назвать нагрузкой. Возрастом. Дисциплиной. Чем угодно, кроме желания. Вечерами он возвращался к тому, что всегда умел. Чужие постели. Чужие руки. Чужие альфы — когда хотелось ударить себя глубже. Чужие омеги — когда хотелось доказать: тело всё ещё принадлежит ему, а голод послушно принимает любую форму. Он делал это привычно, чисто: короткий взгляд, закрытая дверь, чужая кожа, утро без следа привязанности. Слова оставались снаружи. Обещания — там же. Всё гасло раньше, у самого края того страшного места, где человек вдруг становится нужен. Раньше этого хватало. Разрядка. Тепло. Запах на коже, который можно смыть утром. Ничья территория. Ничья вина. Теперь каждый раз становилось хуже. Чужие ладони не держали. Чужой запах не собирал дыхание. Чужой рот, чужое бедро, чужая шея под пальцами — всё было телом, но не тем местом, куда тянуло его тело. Он уходил от них с той же вежливой жестокостью, с какой приходил, и уже в машине понимал, что голод не ушёл. Он только стал злее. Омега внутри перестала скулить вслух даже для него. Она забилась вглубь и ждала. Не других. Её. Ту, которая утром могла кормить его с кухни, а ночью держать за волосы так больно, что он переставал врать. Ту, которая сказала “я дам столько, сколько ты попросишь” и этим разрушила всё, что он успел собрать за жизнь. Леон ненавидел её за это. Потом ехал к другим. Потом ненавидел себя сильнее. Через неделю он пришёл к ней. В кабинет. В конце рабочего дня, когда коридор медицинского крыла становился тише, а свет в стеклянных перегородках холоднее. Он остановился у двери, постучал один раз и вошёл до ответа, как раньше. Грейс подняла голову. И сразу поняла. Он пришёл без оружия. Одет безупречно, гладкий, красивый, слишком собранный. Волосы как всегда уложены. Рубашка свежая. Кожа чистая до сухости, но под этим уже не было прежней показной стерильности. Скорее пустота после слишком многих попыток смыть всё подряд. На лице — усталость, спрятанная так хорошо, что другой бы не увидел. Грейс увидела. Омега в нём была усмирена. Как животное, которому слишком долго запрещали идти на запах, пока оно не легло на пол и не стало ждать удара. Её почти не было в воздухе. Только тонкая, болезненная нота под одеколоном и чистой тканью. Запрет. Стыд. Голод, который больше не просил, потому что его за просьбу уже ненавидели. У Грейс защемило под рёбрами. Хотелось подойти. Сразу. Без слов. Положить руку ему на шею, выдохнуть рядом, сказать, что она видит. Что он снова пришёл измотанный. Что чужие постели не помогли, потому что дело давно уже не в сексе. Что его тело не врёт, даже когда голова строит из лжи целую крепость. Она не подошла. Сидела за столом, ровная, холодная. — Я сказала тебе уходить, — сказала Грейс. — Зачем ты пришёл? Леон стоял напротив стола. Молчал слишком долго. В прошлый раз она открыла дверь. Впустила. Увидела его на пороге голодным, вычищенным, почти сломанным, и сказала “иди ко мне”. Дала всё, что он даже боялся бы попросить. Сама. Ласку, грубость, постель, душ, еду, утро. Держала, пока он спал, будто его сон был чем-то драгоценным. Сейчас она смотрела так, будто все двери уже закрыты. Леон сглотнул. Звук вышел почти незаметный. — Таких, как я, было и будет. Он сказал это ровно. Почти насмешливо. Но фраза упала неправильно. Попытка сделать себя обычным. Заменяемым. Грязным. Одним из многих, кого можно впустить, пережить, выгнать и забыть. Если он сам назовёт себя таким, ей не придётся снова выбирать его. Грейс побледнела совсем чуть-чуть. — Я не приму. Он поднял глаза. — Что? — Это. — Она не повысила голос. — Твою грязь вместо просьбы. Твой яд вместо правды. Твоё “таких” вместо имени. Я не приму. Уходи. Леон почти оглох. В кабинете что-то звенело. Может, вентиляция. Может, кровь. Уходи. В прошлый раз это слово выгнало его в коридор злым. Сейчас оно вошло глубже, потому что он пришёл уже без силы для красивого отступления. Всё, что держало его неделю, было тупой надеждой: она увидит. Она поймёт. Она пожалеет, даже если он снова испортит всё с порога. А она поняла. И всё равно не взяла. Он сделал короткий вдох. Грудь не раскрылась. — Значит, всё? — спросил он. — Нет. На секунду его лицо дрогнуло, как у человека, который почувствовал щель в двери и готов броситься туда всем телом. Грейс сжала пальцы на краю стола. — Но так — нет. Он смотрел на неё, и в глазах у него поднимался обречённый страх. Почти ярость, но не она. Ярость была бы проще. Ярость можно было вернуть. Страх — нет. Ему было больно. Он растерян. Ему нужна была забота. Нужна ласка. Покой. Её рука на затылке. Её голос у места метки. Её “я здесь” и “я дам столько, сколько попросишь”. Нужно было просто лечь рядом и перестать удерживать омегу за горло хотя бы на час. Нужна была она. А просить он умел только так, чтобы его выгнали. — Ты правда думаешь, что можешь выбирать форму? — сказал он тихо. Грейс подняла глаза. — Да. — Сука! — Ты знал. Он усмехнулся, но губы почти не слушались. — Холодная стала. — Научилась. Это ударило. Потому что он сам научил. Своими словами. Чужими запахами. Уходами. Возвращениями, в которых каждый раз приносил не просьбу, а нож и ждал, что она обнимет лезвие. Леон отступил на шаг. — Хорошо. Грейс не двинулась. Он ждал. Ещё секунду. Ещё одну. Безумно, унизительно ждал, что она всё-таки встанет. Остановит. Скажет его имя так, чтобы тело опять услышало раньше гордости. Она не встала. Леон вышел. Дверь закрылась тихо. Грейс осталась сидеть за столом, пока у неё не заболели пальцы. Потом медленно выдохнула. Ей было горько. Терпимо. Она правда могла выдержать. Желание не убивало. Тяга не отменяла позвоночник. Её альфа рвалась за ним, в коридор, к его пустому запаху, к этой усмирённой омеге, которой стало так плохо, что она перестала просить даже телом. Но Грейс умела держать себя. Она не санитар. Не мать. Не удобная тёплая клетка для взрослого мужчины, который приходит лечиться о неё и называет это её слабостью. Она положила ладонь на стол. Та самая ладонь, которой ударила его. Почти не болела уже. Коридор за дверью молчал. Леон остановился в нескольких метрах от кабинета, у глухой стены, и так и не смог сделать следующий шаг. Воздух был пустым, слишком чистым, вымытым от неё. Тело отказывалось понимать закрытую дверь: за ней его ждала только пустота — без рук, слов и даже боли. Ему стало страшно от собственной беспомощности. Он мог пойти к другим снова. Сегодня же. Через час. Найти запах, тело, рот, кожу, любой способ доказать, что нужда не имеет имени. И уже знал, что вернётся оттуда голоднее. Леон закрыл глаза. За дверью была Грейс. Холодная. Единственная, кому он не мог позволить стать единственной. Он оттолкнулся от стены и пошёл к лифту, не оглядываясь. А Грейс сидела в кабинете и слышала его шаги, пока они не исчезли. Только тогда она закрыла лицо руками. Не заплакала. Хотела. Потому что дальше будет хуже. Он всё равно придёт снова. И в следующий раз ему придётся либо попросить по-настоящему, либо разрушить себя до состояния, где просьба уже не будет похожа на выбор.