Tie me down.

      Аластор вышел из магазинчика Рози и остановился на пороге, щурясь от алого света адского неба. Над головой клубились серые облака, в которых то и дело вспыхивали молнии, а в воздухе витал привычный запах серы и горелого металла. Он глубоко вдохнул, и его ноздри дрогнули — даже сквозь городскую вонь он чувствовал собственный запах, приглушённый, но всё ещё живой.       — "Лесной ты наш", — пробормотал он, передразнивая Рози, и поправил бабочку. — Ну что ж, третий круг, готовься. К тебе идёт чудо.       Он двинулся вперёд, его копыта звонко цокали по мостовой. Ад жил своей жизнью — грешники сновали туда-сюда, демоны торговали душами, в воздухе витал смех и крики. Но Аластор не обращал на них внимания. Он шёл ровно, грациозно, с лёгкой улыбкой на губах, и прохожие расступались перед ним, кто-то даже отворачивался, пряча глаза. Репутация работала.

Третий круг, — думал он, оглядывая улицы, которые становились всё более убогими по мере удаления от центра. — Задворки ада. Здесь живут те, кто не заслужил даже нормального огня. Банды альф, которые думают, что они тут главные. Ну-ну.

      Он остановился у высокого здания с облупившейся вывеской, на которой было написано: «Штаб-квартира Третьего круга». Внутри было темно, и оттуда доносился гул голосов.       — Прямо как у Рози, только без чая, — хмыкнул Аластор и толкнул дверь.       Внутри оказалось тесно. За столом сидели несколько демонов разного калибра: альфы, все как один, с настороженными взглядами. В углу стоял высокий, тощий демон с глазами змеи, который лениво точил когти. У стены развалился здоровяк с бычьими рогами, жующий что-то похожее на угли. Все они смотрели на Аластора с откровенной неприязнью.       — Ну, здравствуйте, — сказал Аластор, проходя в центр комнаты и разводя руки в стороны. — Я ваш новый хозяин. Точнее, оверлорд. Не пугайтесь, я не кусаюсь. — он оскалился, обнажая острые зубы. — Ну, почти.       Змееглазый демон отложил точилку и прищурился.       — Слышали, слышали. К нам прислали омегу. Тебя, что ли, Кармилла решила наказать?       Аластор приложил руку к груди.       — Наказать? Меня? О, нет, милый. Кармилла меня повысила. Она поняла, что этот район нуждается в настоящем таланте, а не в кучке альф, которые не могут поделить даже мусорку.       В комнате повисла тишина. Быкоголовый демон перестал жевать и медленно поднялся.       — Ты хочешь сказать, что мы тебя слушаться будем? — прорычал он, его голос был низким, как рёв.       Аластор посмотрел на него с лёгкой, почти скучающей улыбкой.       — Я хочу сказать, что теперь вы будете делать так, как я скажу. Или вы не будете делать ничего. Вообще. Вы меня поняли?       Он сделал шаг вперёд, его запах — влажный, лесной, с нотами грозы — ударил в ноздри присутствующих. Быкоголовый на секунду замер, втянув воздух, в его глазах промелькнуло что-то тёмное, голодное. Аластор это заметил и внутренне закатил глаза.

Даже здесь, даже сейчас, эти альфы не могут думать ни о чём, кроме запаха. Ну, придётся учить вас манерам.

      — Мой запах тебя волнует, рогатый? — спросил он, подходя ближе. — Хочешь проверить, каково это — быть нанизанным на мою радиомачту?       Быкоголовый зарычал, но Змееглазый положил ему руку на плечо.       — Спокойно, Уголь. Он пришёл не один. За ним стоит Рози. И Кармилла. Пока не время.       Аластор театрально поклонился.       — О, я так рад, что здесь есть кто-то с мозгами. Змееглазый, да? Ты будешь моим помощником. Расскажешь мне, как тут всё устроено. А ты, Уголь, — он повернулся к быкоголовому, — если хочешь сохранить свои рога, ты будешь делать, что тебе скажут. И без лишних запахов. Договорились?       Уголь сжал кулаки, но промолчал. Аластор довольно кивнул, прошёл в центр комнаты и уселся за стол, закинув ногу на ногу.       — Итак, рассказывайте. Кто здесь главные, кто платит налоги, кто пытается обмануть. И кто из вас думает, что омега не может управлять территорией. Я хочу знать всех поименно. Это будет моя первая радиопередача из Третьего круга.       Он улыбнулся, в этой улыбке было что-то опасное, почти гипнотическое.       Змееглазый помедлил, но потом начал говорить. Аластор слушал, краем глаза наблюдая за реакциями альф. Он чувствовал, как их запахи — пот, злость, страх — смешиваются с его собственным, лесным, и это давало ему власть.

Ну что ж. Сначала заставим их бояться. Потом они начнут уважать. А потом, возможно, даже полюбят. Но не слишком — а то они зазнаются.

      Аластор сидел в продавленном кресле, слушая монотонный голос Змееглазого, и краем глаза рассматривал комнату. Стены в копоти, паутина в углах, на столе — горы бумаг, которые никто не читал. «Штаб-квартира Третьего круга», блядь. Похоже на заброшенный склад, где забыли выключить свет.       — ...и поэтому налоги с южного сектора мы не собираем уже три месяца, — закончил Змееглазый, скрестив руки на груди. — Местные альфы создали свой «совет» и говорят, что никому не должны.       — Совет, — протянул Аластор, пробуя слово на вкус. — Как мило. А они случайно не называют себя «Стая» или «Клыки возмездия»? Такие названия просто кричат о серьёзности.       Змееглазый хмыкнул — кажется, впервые за час.       — «Хранители праха», — сказал он с лёгкой усмешкой.       — О, Всевышний, — Аластор закатил глаза. — «Хранители праха». Это звучит как название дешёвого готического клуба. Ну что ж, придётся нанести им визит. Лично. Сегодня же. У них есть главный?       — Есть. Альфа по кличке Гром. Здоровенный, злой и тупой. Идеальный кандидат для... переговоров.       Аластор поднялся, поправляя бабочку.       — Переговоры — это по-моему. Я обожаю переговоры. Особенно когда одна сторона приходит с зубами, а уходит без них.       Он направился к выходу, но на пороге остановился и обернулся.       — Змееглазый, как тебя зовут-то на самом деле? Не по кличке, а имя.       — Випер, — ответил тот, чуть наклонив голову.       — Отлично, Випер. Ты — мой первый заместитель. Хочешь ты этого или нет. Следи за порядком, пока меня нет. И если Уголь попытается сделать что-то глупое — скажи ему, что его рога уже заказала Кармилла на броши.       Он вышел, оставляя за собой лёгкий аромат хвои.       На улице Аластор снова остановился, вдыхая воздух. Третий круг пах бедностью, отчаянием и дымом. Это был не тот ад, где он привык вращаться — роскошные залы, дорогой алкоголь, оверлорды в шелках. Здесь было грязно. Но Аластор любил вызовы. И он знал: что бы ни говорили про омег, он может превратить это место в настоящий рай. Ну, или в свой личный театр.       Он пошёл по главной улице, оглядывая обшарпанные здания. В окнах мелькали тени, слышались голоса. Грешники, которые не могли позволить себе даже нормальное пламя в камине. Демоны, которые не смогли пробиться наверх.       — Ну что, ребята, — сказал он вслух, обращаясь к пустоте. — Я ваш новый хозяин. Радио-демон, Оверлорд и просто лучший. Вы меня полюбите. Или умрёте. В любом случае, будет весело.       Он дошёл до перекрёстка, где толпились несколько альф-бандитов. Они играли в карты, пили какое-то местное пойло и громко смеялись. Когда Аластор приблизился, они не сразу его заметили. А когда заметили — замерли.       Один из них, рыжий и угловатый, уставился на него с масляным взглядом.       — Слышь, щегол, ты не заблудился? Это не твой район. Тут пахнет табаком и потом, а не цветочками.       Аластор остановился, улыбнулся и скрестил руки на груди.       — Я — твой новый хозяин. И я прошу тебя, друг мой, обращаться ко мне уважительно. Или я сам научу тебя манерам.       Рыжий расхохотался, но его смех оборвался, когда Аластор шагнул вперёд. Всего один шаг, и его запах ударил в нос — влажный, дразнящий, лесной. Альфа замер, в его глазах мелькнула знакомая тень голода. Аластор видел это миллион раз и всегда знал, что делать.       — Ты чувствуешь, да? — спросил он, наклоняясь ближе. — Хочешь попробовать? Ну, давай. Просто попробуй. И ты узнаешь, почему меня называют «лесным пожаром».       Рыжий попытался схватить его, но Аластор был быстрее. Он перехватил руку, вывернул её и прижал альфу к стене, навалившись всем телом. Его голос стал низким, шипящим, почти радиопомехами.       — Ты думаешь, омега — это слабо? Ты думаешь, я здесь случайно? Нет, милый. Я здесь, потому что Кармилла знает: я — единственный, кто может принести порядок в этот бардак. И если ты ещё раз посмотришь на меня так — я вырву твой позвоночник и сделаю из него радиоантенну. Ясно?       Рыжий закивал, и Аластор отпустил его, отряхнув руки.       — Хороший мальчик. Теперь иди и передай всем: завтра в полдень я собираю всех. В центре, у статуи сгоревшего грешника. Я объявлю свои правила. Кто не придёт — тот не захочет жить. А жить в Третьем круге — это, знаете ли, привилегия.       Он развернулся и пошёл дальше, чувствуя, как бандиты смотрят ему вслед.

Так. Первый шаг сделан. Теперь надо найти штаб для своей радиостанции, организовать патрули и понять, кому можно доверять.

      Он шёл по улицам, запоминая дома, переулки, лица. Он зашёл в старый заброшенный театр, который стоял в центре района, и остановился на сцене, глядя на пустые кресла. Внутри пахло пылью и вековой тишиной.       — Прекрасно, — сказал он. — Это будет моя сцена. И я, блядь, буду на ней главным.       Он улыбнулся и начал планировать, как превратит этот театр в своё новое радио-убежище.       Аластор обошёл сцену по кругу, цокая копытами по старым доскам. Пыль взметнулась в воздух, и он чихнул — громко, театрально.       — Боже, какой бардак, — сказал он, обращаясь к пустому залу. — Вы только посмотрите на это! Пыль, паутина, вонь. А ведь здесь, между прочим, будет моя радиостанция! Моя! Я, Аластор, радио-демон, повелитель эфира, король сарказма и единственный омега в этой дыре, который способен превратить говно в конфетку.       Он подошёл к центру сцены, остановился и задрал голову, разглядывая обшарпанные балки.       — Ну, что скажешь, здание? — спросил он, похлопывая по колонне. — Ты меня боишься? А надо бы! Я тебя обновлю так, что ты засияешь! Я, блядь, гений! Я самый харизматичный, самый опасный, самый... ах, какой же я ахуенный! Я бы себе памятник поставил, если бы не скромность. Вот где моя скромность, кстати? А, я её потерял. Вместе с совестью. И с нормальной жизнью.       Он прошёлся по краю сцены, размахивая руками.       — Ну что, посмотрите на меня, грешники и демоны! Смотрите и облизывайтесь! Я — омега, да. Омега! Но вы, альфы, только посмотрите, что я сделаю с этим районом. Я превращу его в райский уголочек ада. Здесь будет музыка, будет смех, будет моя улыбка. И, конечно, мои враги будут висеть на стенах как эксклюзивные украшения.       Он остановился, взял в руки старый микрофон, который валялся за кулисами, и приложил его к губам.       — Алло, алло, проверка микрофона. Третий круг, вы меня слышите? Говорит ваш новый повелитель, Аластор. Я, конечно, прекрасен, но вы тоже неплохи. Пока что. Но если кто-то опять попытается украсть мои налоги — я сожру его завтрак, обед и ужин. Метафорически. Или буквально — я ещё не решил.       Он хохотнул, обернулся к пустым креслам и поклонился.       — Спасибо, спасибо, вы слишком добры. Да, я знаю, я великолепен. А этот костюм? — он повернулся на пятках, демонстрируя свой красный пиджак. — Вы видели, как он сидит? Как по мне сшит! Я не просто радио-демон, я — икона стиля, блядь!       Он опёрся о колонну, задумчиво глядя вверх.       — Так, что ещё мне сделать? Сменить обои? Купить нормальные кресла? О, и конечно, поставить сцену, с которой я буду вещать всем этим бедолагам, которые даже не поняли, как им повезло, что я здесь появился. Я же их буду развлекать, учить уму-разуму, показывать, как надо жить. Ну, и иногда — отрывать головы тем, кто не слушается. Но это, знаете, мелочи. Это даже мило.       Он щёлкнул пальцами и заговорил чуть тише, обращаясь к микрофону, как к старому другу:       — А ты, микрофон, будешь моим главным союзником. Ты будешь доносить мой голос до каждого уголка. И если кто-то посмеет сказать, что омеги не могут управлять районами — я ему лично спою колыбельную. Ритмичную. С глухим звуком падения.       Он сделал пируэт и захохотал — громко, нарочито, по-театральному.       — О, боже, я сам себя обожаю. Это не нарциссизм, это факт, объективная реальность! Я — лучшее, что случилось с этим адом за последние тысячелетия. И если кто-то с этим не согласен — он либо дурак, либо, что ещё хуже, альфа с комплексом неполноценности.       Он повернулся к залу, встал в героическую позу, задрал голову и заявил:       — Добро пожаловать в мой мир! Здесь будет уютно, страшно и смешно одновременно! И если вы, грешники, будете паиньками — я вам даже иногда буду улыбаться. По-настоящему. Ну, почти. А если нет — вы станете моими радиобудками. Я говорю это очень даже дружелюбно! Ну а что я еще могу?       Он обвёл взглядом пустой зал, улыбнулся и шёпотом добавил:       — Чёрт, я даже сам себя возбуждаю. Это тревожный звоночек, но кому какое дело, я же бог.       Тут он услышал сзади тихий, едва слышный смех. Он был коротким, почти тихим. Аластор замер.       Он медленно обернулся и вгляделся в тёмный зал. В последнем ряду, в кресле, откинувшись на спинку и скрестив руки на груди, сидел... Люцифер. Улыбался во весь рот. В его глазах горели огоньки — он явно наслаждался спектаклем.       — О-о-у, прошу прощения, — протянул он. — Продолжай, продолжай. Это было чертовски занимательно. Я прямо забыл, зачем пришёл.       Аластор застыл на месте. Внутри него всё перевернулось, сначала замерзло, а потом залило жаром. Его лицо вытянулось, а в голове зазвучала радио-помеха, которую он бы предпочёл не слышать.

Он всё слышал. Всё. Каждое слово. Каждую, блядь, фразу про мою ахуенность, про икону стиля, про памятник. И про то, как я называл себя богом. Я в кринже. В глубоком, липком, вечном кринже.

      — Ваше Величество, — выдавил он, пытаясь придать голосу привычную игривость, но она вышла с хрипотцой. — Вы... вы здесь... давно?       Люцифер медленно поднялся, поправил трость и с наслаждением ответил:       — Достаточно, чтобы услышать всё. Ты бы слышал себя со стороны, Аластор. Это было грандиозно. Ты словно снимал своё собственное ток-шоу. И у тебя, я должен признать, отлично получается.       Аластор стоял как вкопанный. Он мысленно провалился в ад. Глубже. Ещё глубже.       — Ваше Величество, — начал он, чувствуя, как у него горят уши. — Я... я просто настраивался на рабочий лад. Это мой метод. Я разговариваю сам с собой, чтобы сосредоточиться. Это называется «автомобильный монолог». Практика для радиоэфира.       Люцифер подошёл ближе, на пару шагов, остановился у самого края сцены и сказал:       — Мне понравилось, как ты обращался к колонне. А она, кстати, не боится. Она просто старая. И мне нравится твой метод. Я бы поставил его на поток. — он сделал паузу, улыбнувшись. — У нас в аду так мало искренности. И вдруг — ты. В полном одиночестве. И сам себя хвалишь. Тебе не стыдно?       Аластор выдохнул и вскинул голову.       — Стыдно? Мне? С чего бы? Я не из тех, кому должно быть стыдно. Я из тех, кому должно быть неудобно, но мне неудобно только тогда, когда я не могу найти нормальный микрофон.       Люцифер засмеялся — искренне, с хрипотцой:       — Ты невыносим. Пожалуй, это лучшая черта в тебе. Ну что ж, продолжай. Я просто посижу в уголке и понаблюдаю. У меня сегодня нет дел важнее, чем смотреть, как омега борется со своей эксцентричностью.       — Я не эксцентричный. Я — театральный. Это совсем другое. Театральность — это искусство, а эксцентричность — это диагноз, — ответил Аластор, всё ещё борясь с желанием провалиться сквозь сцену, но пытаясь взять ситуацию под контроль, хотя это у него получалось с трудом.       Люцифер сел обратно, положил трость на колени и с чарующей улыбкой ответил:       — Значит, ты будешь выступать перед публикой. Прекрасно. Я пока здесь. Но потом жду от тебя полноценного выступления. От всего начала, до твоей величественной концовки.       Аластор закрыл глаза на мгновение, мысленно выругался, но потом взял себя в руки, расправил плечи и театрально улыбнулся:       — Ваше Величество, вы только что купили билет в первый ряд. Добро пожаловать на шоу «Аластор и Третий круг». Не обещаю, что оно будет безопасным. Но весёлым — гарантирую! И, прошу вас, не пугайтесь, если я снова обращусь к колонне. Мне она нравится больше, чем некоторые альфы, с которыми я сегодня встречался.       Он посмотрел на Люцифера с вызовом. Король лишь улыбнулся в ответ и жестом велел продолжать. Аластор мысленно дал себе слово: как только этот зал освободится, он выпьет три бутылки самого крепкого пойла и никогда больше не будет разговаривать с колоннами. Ну, почти никогда.       Аластор стоял на сцене, чувствуя, как его щёки горят. Он буквально кожей ощущал этот насмешливый взгляд Люцифера, который, чёрт возьми, видел и слышал всё. Каждое слово. Каждый жест. Каждое «я ахуенный».       Его хвост, который он так старательно прятал, нервно дёрнулся под сюртуком, и Аластор мысленно проклял себя за эту предательскую часть тела. Внутри него всё кипело — стыд, злость, унижение и какая-то липкая, тягучая неловкость, от которой хотелось провалиться сквозь сцену и оказаться где-нибудь в десятом круге. Хотя бы в девятом. Где нет королей, нет зрителей и нет дурацкой привычки разговаривать с мебелью.       Он поправил бабочку. Не потому что она съехала, а просто чтобы занять руки. Потом провёл ладонью по волосам, будто проверяя, не растрепались ли. И понял, что Люцифер продолжает смотреть на него — спокойно, с лёгкой улыбкой, как будто это был лучший спектакль в его жизни.       — Ну что, боже? — спросил Люцифер, нарушая тишину. — Продолжишь? Я, если честно, ждал финала. У тебя там был очень драматичный поворот.       Аластор почувствовал, как уши наливаются красным. Это было унизительно. Он сцепил зубы и заставил себя сделать шаг вперёд, к краю сцены.       — Ваше Величество, — начал он, с трудом подбирая слова, — я... я действительно не знал, что вы здесь. Обычно я не веду себя так... так... — он замялся, подыскивая слово.       — Так? — подсказал Люцифер, поднимая бровь. — Самовлюблённо? Театрально? Гениально? Я бы сказал, что это было завораживающе. Я даже забыл, что пришёл проверить, как ты тут осваиваешься. Ты как будто провёл для меня экскурсию по своему внутреннему миру.       — Это был не внутренний мир, — выдавил Аластор, начиная злиться на самого себя. — Это был... это была презентация. Да. Презентация моего плана по переустройству театра. Иногда я использую монологи как метод визуализации.       — Визуализации? — Люцифер медленно поднялся и, с тростью в руках, начал приближаться к сцене. — Ты так это называешь? А я бы сказал, что это был сольный спектакль с элементами самовлюблённости и... как ты там сказал? «Я бы себе памятник поставил»?       Аластор скривился, словно попробовал лимон. Он чувствовал, как его лицо горит, и мысленно перебирал все способы, как можно было бы выкрутиться. Но с каждым шагом Люцифера всё, что он мог придумать, звучало в его голове как ещё более глупая отмазка.       — Я... я утрировал, — сказал он, отступая на шаг. — Это была... художественная гипербола. Я всего лишь хотел сказать, что я хорош в своём деле. Но не настолько, чтобы ставить себе памятники. Это же смешно.       Люцифер остановился у самого края сцены, буквально в двух метрах от него. Его глаза сверкали.       — Ты говорил, что ты «бог». И что ты «ахуенный». И что микрофон — твой главный союзник. Ты даже общался с колонной. У меня сложилось впечатление, что ты совершенно серьёзен.       Аластор открыл рот, чтобы возразить, но внутри него всё перевернулось. Он вспомнил, как размахивал руками, как делал пируэты, как наклонялся к колонне и говорил ей комплименты. Ему захотелось умереть. Ещё раз.       — Я... чёрт, — выдохнул он, отворачиваясь и прикрывая лицо ладонью. — Это просто... я обычно не говорю так много, когда есть зрители. Особенно когда зритель — король ада. Особенно когда этот король... ну, вы.       — Я? — Люцифер наклонил голову, явно наслаждаясь моментом.       — Вы, — пробормотал Аластор, чувствуя, как его голос звучит совсем не так, как он привык. — Вы... сбиваете меня с толку. Я обычно уверен в себе, но когда вы смотрите... у меня мозг отключается. И я начинаю нести чушь. И вот это, — он показал на сцену, — это был просто поток сознания. Я не планировал это. Честно.       Люцифер шагнул на сцену, и теперь они стояли совсем близко. Так близко, что Аластор чувствовал его запах — грозовой, озонный, опасный. Он заставил себя поднять глаза.       — Аластор, — сказал Люцифер мягко, почти интимно, — ты знаешь, что это очаровательно? Ты, который только что распинался о своей ахуенности и говорил с колонной, теперь краснеешь, как юный грешник на первом допросе. Мне это нравится. И, признаюсь, я хотел бы увидеть этот спектакль снова.       Аластор почувствовал, как сердце пропустило удар. На секунду он забыл, как дышать.       — Ваше Величество, — сказал он, стараясь придать голосу игривость, — если вы хотите увидеть спектакль, вам просто нужно купить билет. Как все.       Люцифер усмехнулся и сделал шаг назад, оставляя пространство между ними.       — Я куплю целый ряд. И буду сидеть там, смотреть и наслаждаться. А пока... — он повернулся и начал медленно спускаться со сцены, — продолжай осваиваться. Я просто хотел убедиться, что ты не сбежал. Ты не сбежал. Наоборот, ты устроил шоу. Это достойно уважения.       Он направился к выходу, но на полпути остановился и обернулся.       — Аластор, — сказал он чуть тише, — в следующий раз, когда будешь говорить с колонной, делай это чуть громче. Я хочу слышать каждое слово.       И он вышел, оставляя Аластора одного на сцене.       Аластор постоял пару секунд, а потом медленно опустился на колени, закрыл лицо руками и застонал.       — Я идиот. Я идиот. Я самый большой, самый распиздяйский идиот во всём аду. Я только что говорил с колонной при короле. При короле, который теперь думает, что я общаюсь с предметами.       Он поднял голову, посмотрел на пустые кресла и, шёпотом, чтобы никто не услышал, обратился к ближайшей колонне:       — Ты это видела? Он пришёл, посмотрел, посмеялся и ушёл. А ты — ты просто стояла и молчала. Бездарная ты конструкция. Могла бы хоть подыграть.       Он встал, отряхнул колени и, чувствуя, как его лицо всё ещё горит, решил, что с колоннами он больше разговаривать не будет. По крайней мере, до тех пор, пока не убедится, что в зале никого нет.       — Мне надо выпить, — сказал он уже самому себе. — Очень много выпить. И забыть, что это когда-либо происходило. И, пожалуй, написать Рози. Она будет ржать до утра. И это тоже унизительно.       Он вздохнул, поправил бабочку и пошёл изучать остальную часть театра, надеясь, что больше не встретит никаких королей.

***

      Аластор вернулся в магазин Рози уже ближе к ночи. Он не хотел возвращаться — честно говоря, он хотел просто раствориться в воздухе, стать частью адского смога и никогда больше не показываться на глаза никому из живых (или мёртвых). Но Рози ждала, а от её чая и пирожков он ещё ни разу не отказывался. Даже когда ему хотелось сгореть со стыда.       Он вошёл в гостиную, стараясь выглядеть как обычно: вальяжно, с лёгкой улыбкой, будто день прошёл идеально. Но Рози сидела за столом с такой хитрой улыбкой, что у него похолодело внутри.       — О, дорогой, — пропела она, отпивая чай. — Как прошёл твой день? Я слышала, ты уже успел впечатлить местных. И не только их.       Аластор застыл на пороге.       — Кто тебе сказал? — спросил он, чувствуя, как кожа начинает гореть.       — Люцифер заезжал, — спокойно ответила Рози и сделала ещё один глоток чая. — Он был в отличном настроении. Рассказывал, что видел чудесное представление в старом театре. С участием одного... очень харизматичного омеги. Который, говорят, общался с колонной.       Аластор издал звук, похожий на сдувание воздушного шарика. Он закрыл глаза и прислонился к дверному косяку.       — Я убью его. Я убью его, и никто не узнает, потому что я закопаю его в Третьем круге, и там никто не найдёт.       — Убить короля ада? — Рози усмехнулась. — Попробуй, конечно, но я бы посоветовала начать с менее амбициозных целей. Например, перестать разговаривать с мебелью.       — Я не разговариваю с мебелью! — возмущённо вскинулся Аластор. — Я просто... репетировал. Это была художественная репетиция. Я готовил монолог для выступления.       — Монолог, который он слышал от слова до слова? Там же было что-то про «я бог» и «я себе памятник поставлю». О, и про «я возбуждаю самого себя». Это была замечательная фраза, он её дважды повторил. Видимо, она ему понравилась.       Аластор застонал, прошёл к столу и рухнул на стул, уронив голову на руки.       — Я опозорен. Я — величайший позор в истории ада. Кармилла узнает — она отберёт у меня Третий круг, и будет права. Меня надо сослать в десятый круг, там нет колонн. Нет зрителей. Нет королей.       Рози налила ему чай и подвинула пирожок.       — Ешь, дорогой. Горячие пирожки лечат даже самое глубокое унижение.       Аластор поднял голову и взял пирожок, но есть не стал. Он просто держал его в руках и смотрел в пустоту.       — Знаешь, что самое страшное? — сказал он тихо. — Он смотрел на меня так... так, будто я ему действительно понравился. Не как комедиант, а как... ну, ты понимаешь.       Рози подняла бровь.       — Как?       — Как... Человек. Демон, точнее, — выдавил Аластор, и это слово прозвучало почти как проклятие. — Он смотрел на меня так, будто я вкусный. Будто он хочет меня. И вот это — это пугает меня больше, чем весь тот позор с колонной.       Рози спокойно допила чай, поставила чашку на стол и сказала:       — Дорогой, я давно тебе говорю: если он хочет тебя, он просто возьмёт. Но он не берёт. Он смотрит. Он разговаривает. Он приходит на твои «репетиции». Это значит, что ты ему интересен. А это гораздо опаснее, чем просто похоть. Ты меня понимаешь?       Аластор поднял на неё взгляд. В его глазах мелькнула тень страха — настоящего, непривычного.       — Да, — сказал он. — Понимаю. Но что мне делать? Сбежать? Спрятаться? Уйти в монахи?       — Монахи? В аду? — Рози рассмеялась. — Дорогой, у нас нет монахов, у нас есть только жертвы. И я не советую тебе быть жертвой. Ты умнее. Ты можешь использовать его интерес в свою пользу. Или, если он тебе действительно небезразличен, дать ему шанс.       Аластор нахмурился.       — Я не знаю, что я чувствую. Он альфа. Я омега. Наши инстинкты говорят одно, разум — другое. И я не уверен, что готов к чему-то серьёзному. Особенно с ним.       — Тогда не спеши, — пожала плечами Рози. — У тебя есть время. Он тебя не торопит. А пока — ешь пирожок. И завтра, когда пойдёшь в Третий круг, постарайся не разговаривать с мебелью. Хотя бы до тех пор, пока ты не проверишь, что в зале никого нет.       Аластор усмехнулся — впервые за вечер.       — Обещаю, что буду разговаривать только с живыми существами. И то, только если они этого заслуживают.       Он откусил пирожок и почувствовал, как тепло разливается по телу. Всё ещё было стыдно, но уже не так больно. Рози умела лечить. Пирожками и сарказмом.       — Кстати, — добавила она, когда он доел, — скоро у нас будет гостья. На этой или следующей неделе. Лилит зайдёт по делам. Она хочет обсудить бал. И, возможно, она захочет увидеть тебя. Ты не против?       Аластор замер.       — Лилит?       — Она обожает тебя, — усмехнулась Рози. — И, знаешь, если она будет с тобой обниматься, а Люцифер будет смотреть... это будет очень забавно.       Аластор закрыл глаза, вздохнул и сказал:       — Завтра я начну новую жизнь. Без колонн, без королей, без... — он махнул рукой, — без всего этого. Только я, Третий круг и моя работа.       Но он знал, что это неправда. Потому что король был там. И, судя по всему, он никуда не собирался уходить.