Пока драконы были юны

Прошла неделя. Саммерхолл перестал казаться Рейнис чужим. Она вновь запомнила, какие половицы неизменно скрипят в западном крыле. В какое время дня солнце заливает внутренний двор золотым светом. Когда на кухне начинают печь хлеб, а когда конюхи выпускают лошадей к реке. Замок постепенно переставал быть воспоминанием детства и снова становился домом. Только люди в нем были уже совсем другими. Легче всего оказалось с Эйгоном. Казалось, младший брат решил наверстать сразу все пять потерянных лет. Он не отходил от нее ни на шаг, каждое утро появлялся под дверью ее покоев раньше служанок, тащил показывать то новый тайник, то найденное птичье гнездо, то очередного котенка, которого непременно собирался оставить жить в замке. За неделю Рейнис узнала, что Эйгон способен задавать вопросы, не переводя дыхания, а еще — что он никогда прежде не был в центре чьего-то столь искреннего внимания. Она быстро поняла, почему. Стоило ей внимательно выслушать очередную невероятную историю, похвалить деревянный меч, который он сам пытался выстругать, или просто провести ладонью по его светлым волосам, как мальчик буквально расцветал. Он тянулся к ней с той отчаянной жадностью ребенка, который слишком долго не получал простого тепла. И сердце Рейнис каждый раз болезненно сжималось. Дейрон тоже часто находился рядом. Они вместе завтракали, гуляли по садам, спорили о книгах и обсуждали ее жизнь в Дорне. Иногда он рассказывал ей свои странные сны, хотя сам тут же пытался обратить всё в шутку. Но чем дольше Рейнис наблюдала за братом, тем отчетливее понимала: рядом с ней он находился не всегда по собственному желанию. Порой во время разговора его взгляд уже искал кубок вина. Он становился беспокойным. Раздражительным. Словно мысли его были совсем в другом месте. Она не говорила об этом. Но замечала. Эймон почти не изменился. По крайней мере, так казалось сначала. Он все так же предпочитал библиотеку тренировочному двору, проводя часы среди древних хроник, карт и пыльных свитков. Иногда Рейнис находила его за чтением еще до рассвета, а иногда — далеко за полночь, когда весь замок уже спал. Они могли часами говорить о Валирии, о драконах, о забытых языках и великих походах. И каждый раз она ловила себя на мысли, что брату гораздо проще разговаривать с давно умершими людьми, чем с живыми. Тяжелее всего было понять Эйриона. Иногда ей казалось, что он вовсе не изменился. Вечерами он, как и прежде, без стука заходил в ее покои, устраивался на кровати так, словно она по-прежнему принадлежала им обоим, перебирал лежащие на столе вещи, раскрывал книги, заглядывал в сундуки, совершенно не задумываясь, что теперь это было ее личное пространство. — Я дракон, — неизменно отвечал он на любое замечание. — А драконы не спрашивают разрешения. Он произносил эту фразу с такой уверенностью, будто повторял ее самому себе не один год. Порой они снова играли в кайвас. Спорили. Смеялись. Подшучивали друг над другом так же легко, как когда-то в детстве. И тогда Рейнис почти начинала верить, что ничего не изменилось. Но наступало утро. И рядом вновь оказывался наследник принца Мейкара. Холодный. Сдержанный. Почти чужой. Он все чаще пытался говорить за нее, принимать решения раньше, чем она успевала открыть рот, привычно касался ее локтя, талии или запястья, направляя туда, куда считал нужным. Будто пытался вернуть тот мир, в котором маленькая Рейнис безоговорочно следовала за братом-близнецом. Только той девочки больше не существовало. Дорн научил ее свободе. Там никто не говорил, с кем ей можно разговаривать, куда идти или сколько времени проводить с братьями. И теперь каждая подобная попытка Эйриона вызывала в ней внутреннее сопротивление. Она старалась этого не показывать. Но он, кажется, чувствовал. Больше всего Рейнис любила наблюдать за его тренировками. Эйрион двигался великолепно. Быстро. Точно. Почти красиво. Однако вместе с мастерством в нем появилась и другая черта. Жестокость. Он никогда не прекращал поединок после победы сразу. Всегда заставлял противника почувствовать свое поражение. Еще один удар. Еще один толчок. Еще одна демонстрация превосходства. И каждый раз Рейнис ловила себя на мысли, что этот Эйрион нравится ей значительно меньше того мальчика, которого она когда-то оставила в Саммерхолле. Еще хуже было наблюдать за ним рядом с Эйгоном. Младший брат заметно напрягался, стоило Эйриону появиться поблизости. Эйрион же словно вовсе не замечал этого. Или делал вид, что не замечает. Однако между ними постоянно ощущалось что-то тяжелое. Не сказанное вслух. Ненависть со стороны младшего. Холодное раздражение со стороны старшего. Будто само существование Эйгона занимало слишком много места рядом с Рейнис. Сложнее всего складывались отношения с отцом. Не потому, что между ними оставалась обида. Наоборот. Они оба слишком хорошо понимали, что за пять лет успели стать почти чужими. Мейкар никогда не был человеком долгих разговоров. Он не спрашивал, скучала ли она. Не говорил, что скучал сам. Не просил прощения за Дорн. Казалось, подобных слов попросту не существовало в его языке. Вместо этого он каждый день находил для нее какое-нибудь дело. Иногда просил пройтись с ним по строительным лесам новой башни Саммерхолла, внимательно выслушивая ее замечания о том, где следовало бы расширить галерею или добавить больше света в библиотеку. В другой день неожиданно поинтересовался, каким она видит будущий сад возле южного крыла. Потом спросил, стоит ли Эйгону продолжать заниматься сразу с двумя наставниками или один лишь запутает мальчика. Еще через день принес ей планы новых конюшен и, словно разговаривал с одним из своих управляющих, спросил: — Что бы ты изменила? Поначалу Рейнис терялась. Она не понимала, зачем отец спрашивает ее мнение. До тех пор, пока однажды не заметила, что спустя несколько дней рабочие действительно переставили стену именно так, как предложила она. Или посадили деревья там, где посоветовала она. Или сменили наставника Эйгону именно после их разговора. Он не просто спрашивал. Он слушал. И впервые за долгое время Рейнис почувствовала, что отец видит в ней уже не ребенка, которого однажды отправил в Дорн. А человека, мнению которого доверяет. Наверное, именно так Мейкар и говорил о любви. Не словами. Делом. Нимерия же удивительным образом успела стать своей. Служанки полюбили ее за веселый нрав, повара — за бесконечные рассказы о дорнийской кухне, а стражники — за умение разговорить даже самого молчаливого человека. Каждый вечер она приносила Рейнис свежие новости. Кто с кем поссорился. Кто кому проиграл в кости. Кто тайком ухаживает за одной из прачек. Иногда казалось, что Нимерия знает о Саммерхолле больше, чем сами его жители. Несмотря на то, что Саммерхолл с каждым днем становился ей все ближе, Рейнис все чаще ловила себя на тоске. Иногда — совершенно неожиданно. Стоило почувствовать запах раскаленного песка после дождя, и ей вспоминались улицы Солнечного Копья. Услышать игру менестреля — и перед глазами возникали шумные дорнийские рынки. Даже закат здесь казался другим. Не хуже. Просто... чужим. Она скучала. По Дорну. По его свободе. По громкому смеху за длинными столами. По бесконечным спорам, где никто не боялся возражать даже принцам. По солнцу, которое словно никогда не пряталось за облаками. Но сильнее всего — по людям. По Дейенерис. По ее бесконечным разговорам перед сном, привычке заплетать Рейнис волосы и смеяться так заразительно, что невозможно было удержаться. По Тристану. Она скучала по его спокойному голосу, вечным насмешкам, по их безрассудным прогулкам по ночному Солнечному Копью и тому странному ощущению, что рядом с ним ей никогда не приходилось притворяться кем-то другим. Уже в первый вечер после приезда в Саммерхолл она написала два письма. Первое — Дейенерис. Второе — Тристану. Она рассказывала им о дороге, о встрече с братьями, о Саммерхолле, который одновременно казался родным и незнакомым, об Эйгоне, не отходившем от нее ни на шаг, и даже о том, как Эйрион неожиданно разбросал кайвас по всей комнате, не сумев смириться с поражением. Она перечитала оба письма по нескольку раз, прежде чем запечатать их. И только когда отдала свитки ворону, неожиданно поняла одну простую вещь. Часть ее сердца навсегда осталась в Дорне. И, наверное, останется там, сколько бы лет ни прошло. И все же приближение поездки в Королевскую Гавань не давало Рейнис покоя. До отъезда оставалось всего несколько дней. Чем ближе становился этот день, тем чаще она ловила себя на тревожных мыслях. Столица. Король и Королева. Дядя Бейлор. Валарр. Весь двор. Люди, которые помнили ее совсем ребенком. Она никому не рассказывала о своих переживаниях. Особенно Эйгону. При нем она неизменно улыбалась. Смеялась над его бесконечными историями. Поддерживала каждую, даже самую нелепую затею. Если младший брат и замечал тревогу в ее глазах, то предпочитал делать вид, что ничего не видит. И Рейнис была ему за это благодарна. В тот вечер солнце уже давно скрылось за холмами. Нимерия помогла расплести волосы, пожелала спокойной ночи и ушла к себе. Рейнис только успела открыть книгу, когда в дверь тихонько постучали. Не дожидаясь ответа, дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель показалась серебристая макушка. — Спишь? Она улыбнулась. — Если отвечаю тебе, значит нет. Эйгон осторожно вошел. На этот раз без привычного шума. Без сияющей улыбки. Он выглядел слишком тихим. Именно это насторожило ее сильнее всего. — Что случилось? Он пожал плечами. Подошел ближе. Сел прямо на ковер возле ее кресла. Долго молчал. Так долго, что Рейнис уже собиралась спросить снова. Но он заговорил сам. — Если я тоже что-нибудь натворю... Он не поднимал головы. — Меня отправят в Дорн? Рейнис удивленно моргнула. — Почему ты спрашиваешь? Эйгон ковырнул пальцем ковер. — Сегодня... Ну... Я случайно разбил вазу. Потом хотел ее спрятать. Потом оказалось, что она очень большая. Потом меня увидел мейстер. Он наконец поднял на нее глаза. — Если отец разозлится... Меня тоже отправят? На этот раз она не рассмеялась. Она сразу поняла, чего он боится. Боится не наказания. Боится оказаться одному. Так же, как когда-то оказалась одна она. Рейнис медленно пересела с кресла на ковер рядом с ним. — Нет. — Откуда ты знаешь? Она взяла его за руку. — Потому что не позволю. Эйгон удивленно посмотрел на нее. — Правда? — Правда. Она улыбнулась. — И потом... Дорн — вовсе не наказание. Он удивленно нахмурился. — Но тебя же туда отправили. — Да. Она ненадолго замолчала. — И я полюбила его всем сердцем. Полюбила людей. Полюбила солнце. Полюбила свободу. Она тихо выдохнула. — Но знаешь... Если бы мне тогда позволили выбирать... Я все равно осталась бы рядом с семьей. Потому что пять лет... Это очень долго. Эйгон крепче сжал ее ладонь. Несколько секунд они сидели молча. Потом мальчик вдруг тихо сказал: — Тогда... Лучше бы в Дорн отправили Эйриона. Рейнис удивленно посмотрела на него. Он произнес это без злости. Скорее... Очень устало. Словно давно носил эти слова внутри. — Почему? Эйгон долго молчал. Потом совсем тихо ответил: — Потому что... Иногда он приходит ночью. Рейнис почувствовала, как ее улыбка медленно исчезает. Рейнис нахмурилась. — Приходит? Эйгон кивнул. Он по-прежнему смотрел в пол, водя пальцем по узору ковра. — Иногда. — Зачем? Мальчик пожал плечами. Словно сам не понимал. Или уже перестал пытаться понять. — Просто стоит. — Где? — Возле кровати. Он сказал это так спокойно, что у Рейнис внутри все неприятно сжалось. — Иногда будит меня. Иногда просто смотрит. Она невольно подалась вперед. — И что потом? Эйгон наконец поднял глаза. — Говорит, что ты его сестра. Рейнис замерла. — Что?.. — Что я не должен об этом забывать. Она молчала. Эйгон, будто не замечая ее состояния, продолжил тем же тихим голосом: — Иногда берет мой нож. Он всегда лежит возле кровати. Отец разрешил. На всякий случай. Рейнис почувствовала, как по спине пробежал холод. — И?.. — Втыкает его в подушку. Рядом с моей головой. Он показал ладонью расстояние — не больше пары пальцев. — Говорит, что драконы забирают свое. В комнате стало удивительно тихо. За окном шелестели деревья. Где-то вдалеке лаяли собаки. Рейнис долго не могла заставить себя что-либо сказать. Перед глазами неожиданно всплыло лицо Эйриона. Его улыбка за кайвасом. Его привычка без стука входить в ее комнату. Ладонь на ее затылке. Фраза, которую он повторял почти каждый день: "Я дракон." Тогда ей казалось, что это всего лишь игра. Теперь... Теперь она уже не была в этом уверена. — Почему ты никому не рассказал? Эйгон пожал плечами. — Он сказал, что если расскажу... То станет хуже. Рейнис медленно выдохнула. В груди поднялась волна злости. Не той, что заставляет кричать. Холодной. Тяжелой. Почти незнакомой. — Он когда-нибудь делал тебе больно? Эйгон покачал головой. — Нет. Потом подумал. — Не по-настоящему. Но... Он снова опустил голову. — Когда он рядом... Мне всегда хочется уйти. Эти слова ударили сильнее всего. Не нож. Не угрозы. А простое детское желание исчезнуть. Рейнис осторожно притянула брата к себе. Он без колебаний уткнулся лбом ей в плечо. Совсем как ребенок. Таким он и был. Она медленно гладила его по волосам, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Послушай меня. Эйгон слегка кивнул. — Пока я здесь... Никто не придет к тебе ночью. Он ничего не ответил. Только крепче вцепился в ткань ее платья. Рейнис прикрыла глаза. Она не знала, сможет ли сдержать это обещание. Но нарушить его она не собиралась. Впервые с момента возвращения в Саммерхолл она почувствовала не растерянность. Не тоску. Не тревогу. А желание защитить. Так же, как когда-то защитили ее саму. И впервые за эту неделю она подумала, что, возможно, понимала Эйриона гораздо хуже, чем ей казалось.