Хмель и Вишня

Сквозь закрытые веки пробивается яркий, ослепляющий свет. От него не спрятаться, а ладони словно свинцом налиты, такие тяжёлые, не поднять. Кто-то грубо трясёт за плечи. Пора. Снова пора на ринг. Дёрнулся, пытаясь сбросить с себя чужие цепкие руки. Приглушённый, доносящийся словно сквозь толщу ваты, чуть слышный рокот вдруг взрывает барабанные перепонки оглушительным рёвом немногочисленной публики. Открыл глаза и тут же сощурился от ослепляющего света. Каждый раз забывает. Вскоре привык. Глаз заливает солёный разъедающий пот. Стёр тыльной стороной руки. Бинт на ней тут же окрасился кровью. Значит, снова зашивать бровь. Обвёл взглядом ринг. Противник лежит, раскинув руки и ноги. Не шевелится. Неужели умер? Не должен. Рефери проверяет пульс, подал знак. За ним пришли двое из охраны — значит, жив. Мёртвого утащил бы один за ноги. Мышцы сводит от боли и тупого, раздражающего возбуждения. Адреналин бьёт ключом, выхода ему нет — противник повержен. Приходится медленно и глубоко дышать, болезненным усилием сдерживая себя где-то на краю сознания. Вдох. Выдох. Рефери потягивает руку. Самому не встать. Принял помощь. Тело липкое от пота и крови. Его или противника — не важно. Противник был слаб. Лоб мокрый, капли цепляются за брови, заливают глаза. Нос зудит, едва выходит сдерживать себя и не раздолбать его в хлам. Откуда это болезненное желание? Рефери поднимает вверх его руку. Победа. Над слабаком. Для чего ему подсунули слабака? Ставки. Им нужны ставки, а не бой. Это раздражает, злит до бешенства от собственного бессилия. Ярость ощущается густой липкой массой — кажется, её можно зачерпнуть руками. Тягучую, как мягкая карамель. Она обволакивает руки. Они зудят. Больно. Хочется содрать с них кожу и чесать, чесать, чесать… Дыхание сбивается. Нужен ещё противник. Необходим ещё бой. Но рефери уже отпустил его руку. Какая жалкая победа. Рёв публики не утихает — кажется, они только сильнее распалились. Это задевает, рвёт душу на части от собственной беспомощности, от их мерзких рож, алчности и жестокости, переполняющих их пустые души. Он уже и сам такой. Жестокий, мерзкий, как и они. В ушах больше не звенит, доносятся отдельные слова: «Убей! Убей его! Дай кровь! Нам нужна его кровь!» Жаждут продолжения. Кто они такие, чтобы решать, кому жить, а кому умереть? Пытается сдержаться. Не закричать. Не зареветь, словно раненый зверь. Они мусор. Все эти мужчины и женщины увешанные золотом. С отвратительными, перекошенными от эйфории и возбуждения лицами, словно ненасытные свиньи. Надо держаться. Вдох. Воздух застревает в горле, раскалённый, колючий. Лёгкие распирает от боли. Почему воздух такой горячий? Публика мелькает перед уставшими глазами пёстрым полотном. Для кого они наряжаются? Для чего? Их безобразие не скрыть за богатой одеждой. Крики только разжигают огонь ярости в груди. «Убей! Убей! Убей!» Это всё адреналин. Надо успокоиться. Вдох. Выдох. «Убей! Убей! Убей!» Вдох. Глаза застилает белёсая пелена. Тяжело. Невыносимо тяжело. Пальцы проникают сквозь ячейки проволочной сетки, ограждающей арену от зрителей, сжимают её до боли. Взгляд выхватывает из толпы одно лицо — полный мужчина в первом ряду, с бокалом виски в пухлой руке. Он стоит, кричит что-то. Большой палец показывает вниз. Сетка трясётся под ним, словно бешеная, с пальцев капает кровь. Кровь. Они её хотят. Всё происходит словно в замедленной съёмке: окровавленные пальцы, попытки вырвать сетку и прорваться в зрительный зал. Сердце выбивается из груди, слова вырываются яростными короткими плевками: — Ты, свинья! Хочешь крови? Хочешь, чтобы я кого-то убил? Тогда спускайся сюда, мразь! Я дам тебе кровь! Тупой ублюдок! Спускайся, трус! Спускайся! Если хочешь, чтобы я кого-то убил — спустись сюда, сука! Его никто не слышит. Это правильно. Разве кто-то будет слушать кусок мяса, предназначенного лишь для того, чтобы удовлетворить голод. Для этих свиней он лишь кусок мяса. Отбивная. Они заплатили деньги, чтобы насладиться хорошей отбивной. Слова застревают в горле. Дыхание перехватило. Нет сил сделать вдох от ослепляющей, бессильной неистовой злобы. Она сжигает, распаляется внутри жарким пламенем. Сетка начинает поддаваться. Ещё немного — и преграды не будет. Надо дать безобразной свинье то, что она так желает. Нужно успеть, пока не появились амбалы-охранники. Краем глаза уже видно одного. Осталось чуть-чуть. Всего один рывок. Голова взрывается болью. Ударили дубинкой. Тело больше не слушается — обмякло, повиснув на руках охраны. Уносят. Всё дальше от ликующей толпы. Это хорошо, надо отдохнуть. Животные. Алчные животные. Вырваться бы отсюда. Свобода, ему так необходима свобода. Хотя бы на день. И за этот день он готов отдать свою оставшуюся жизнь. Снова этот сон. Почему только такие он запоминает? Может, потому что другие ему и не снятся? Виктор вдохнул полной грудью. Боли не было. Откинув одеяло, соскочил с постели и потянулся. Коробка с его вещами стояла на том же месте, где он её оставил. Медленно втянув воздух, подёргивая ноздрями, посмаковал его во рту, и резко выдохнул. Здесь был его запах и едва уловимый — чистящего средства. Виктор чихнул. Надо расслабиться, так недолго и параноиком стать. Он подошёл к столу и снял с коробки крышку. Несколько книг, кружка с именем, большой кожаный коричневый блокнот, боксёрские снарядные перчатки. Совсем новые, приобрёл два дня назад и ещё не успел использовать. Он приметил их уже давно, удобные, яркого розового цвета. Проходя мимо магазина спорттоваров, он видел их в витрине и каждый раз останавливался, смотрел, пытаясь понять, почему именно этот цвет. Нет, он не был склонен к тому, чтобы разделять цвета по половым признакам, и в целом считал розовый неплохим цветом, но всё же больше ему нравился красный. И серый. Но перчатки хотелось розовые. Возможно, это было поводом разжечь в зале конфликт с тренирующимися. Нет, Виктор отметал этот вариант. Он давно перестал нарываться на драку, успокоился. Ему хватало простых тренировок. Любитель покопаться в себе, он пока не понял, почему хотел перчатки именно розового цвета и для чего вообще пытался разобраться в причине. И лишь после покупки пришёл к выводу, что они ему просто приглянулись. Раздвинув шторы, убедившись, что нет дождя, он вновь сложил вещи в коробку, натянул свою одежду и вышел из комнаты. Видимо из-за того, что было раннее утро, в доме никого не было. Виктор побродил по коридорам, спустился на первый этаж. Нашёл кухню. Взял в холодильнике бутылку волы. На стеклянном столе в гостиной лежала корреспонденция. Чужие письма его не интересовали, он взял одну из газет. Из-за сна ему хотелось убедиться в дате и, пробежавшись глазами по верхней строке, кинул её обратно на стол. За спиной послышался шорох. — Уходите? Виктор обернулся. Это был Ян, дворецкий Цезаря. На худощавой фигуре отлично сидел тёмно-зелёный костюм в полоску, жилетка и светло-кремовая рубашка. Пуговицы на жилетке малахитовые, в серебряной окантовке. Вчера на его галстуке был серебряный зажим с кристаллами, сегодня его заменяли малахитовые запонки. Дворецкий оказался франтом. Виктор, никогда не носивший строгих костюмов, на миг задумался, а как бы он в подобном выглядел? — На пробежку, — ответил он ожидавшему ответа Яну, надеясь, что тот не будет донимать расспросами. Тот кивнул и дал совет: — Найдите Михея. Он в гараже, — и, развернувшись, поднялся по лестнице. Виктор проводил его взглядом. Что-то в этом человеке было не так — он чувствовал это, но не мог ухватить мысль. Должно быть, пройдёт немало времени, прежде чем его присутствие перестанет настораживать. Если перестанет… Впрочем, сейчас ему не было до этого дела. Обрадованный возможности увидеться с Михеем, он вышел из дома, у первого охранника спросил дорогу и через две минуты стоял около огромных автоматических дверей. Они были закрыты, Виктор постучал, и почти сразу же двери пришли в движение. Поднявшись на три четверти, они остановились, и под ними пролез Михей. Увидев Виктора, он улыбнулся и, тщательно вытерев руку полотенцем, протянул её. Виктор ответил на рукопожатие. — Чем помочь? — от Михея несло машинным маслом и металлической стружкой. — Пробежаться хочу, — взгляд Виктора зацепился за торчавшие из кармана спортивных штанов наушники. — Понял. На проходной для тебя приготовлен пропуск, возьми его. Когда они успели сфотографировать его на пропуск Виктор не стал спрашивать. — В той комнате был аквариум. — Хочешь такой же? — Михей склонил голову набок. — Не откажусь. Михей просиял. Образовавшаяся между бровей морщинка разгладилась. — Понравился? Сам неделю назад выбирал. Ладно, подожди, до обеда установят. — Плекостомусов отдели от пираний. Михей почесал затылок. Выглядел он немного озадаченным. — Разбираешься в рыбах? — Нет. Он протянул руку и вытащил наушники. Штекер был вставлен в крошечный плеер. Виктор с интересом покрутил его в руках. Нацепил наушники и двинулся к выходу. В спину прилетело: — Не потеряйся! — крикнул ему вдогонку Михей. — Постараюсь. — И не опоздай на завтрак! Виктор сделал вид, что из-за наушников в ушах не расслышал. Чем меньше после пробуждения ему приходилось с кем-нибудь разговаривать, тем лучше он себя чувствовал. Но это не объяснишь каждому. На проходной проблем не возникло. Он получил свой пропуск — пластиковую карточку без фотографии, только имя и чип. Никаких лишних данных. Включив плейлист, после короткой разминки Виктор начал бег сразу за воротами. Он пытался ни о чём не думать, оставить голову пустой, но за час даже не понял, каких исполнителей он прослушал. Так или иначе мысли возвращались к Цезарю. У них оказалось одинаковое отчество — оба были Венедиктовичи. Это обстоятельство заинтересовало Виктора: хотелось узнать, был ли отец Цезаря таким же, как его собственный? Были ли эти два человека с именем Венедикт одинаковыми по характеру и по отношению к сыновьям? Испортил ли Венедикт Хмелёв детство своему сыну? Остановившись, чтобы выпить воды, и повязать кофту вокруг пояса, Виктор намочил и взлохматил волосы. Воспоминания испортили настроение. Снова он, против воли, вспоминал прошлое. И одёрнул себя: нечего искать сходство там, где его нет. Цезарь — очередной капризный богач, потакающий своим извращённым хотелкам. Какое-то время он жил в одной комнате с бывшим профессором философии, умным мужиком, встретившим свою смерть там, на ринге. За годы, проведённые в одной комнате, он многому научил Виктора, и одна из вещей, которую он не уставал повторять — не думать о прошлом. Если начать вспоминать прошлое, неизбежно будешь размышлять, что случилось бы, если бы тогда, в какой-то момент, поступил по-другому, что-то сказал или не сказал, ответил бы на звонок, не поехал бы на встречу. Это вгоняет в депрессию, негативные чувства ломают от осознания, что твоё настоящее могло быть лучше, если б ты тогда поступил по-другому. Поэтому он вернулся в реальность. Сделав большой глоток, крепко завинтил крышку и вновь побежал. Ему всегда становилось лучше во время бега — и физически, и эмоционально. Бежать до изнеможения, чтобы потом упасть на кровать и забыться. Не думать ни о прошлом, ни о будущем, ни о том аду, который творится в настоящем. Только забытье и ноющие мышцы. Но, какие бы мысли ни роились в его голове, Виктор не переставал осматриваться. Цепкий взгляд машинально отмечал камеры на столбах, тропы, уходящие в лес, все повороты дорог. Он не ждал нападения, не ощущал угрозы — это была старая, въевшаяся в мозг привычка, от которой он не смог бы избавиться, даже если бы захотел. Десять лет на ринге научили его: опасность никогда не предупреждает. Поэтому ты должен быть наготове всегда. Мимо медленно проехала машина — девушка, сидевшая сзади, откровенно разглядывала его прикусив дужку солнечных очков. Виктор заметил это, но лишь отвёл взгляд и повернул обратно. Оставалось полчаса до завтрака, нужно было ещё принять душ. Он не хотел опаздывать. Год он был предоставлен самому себе: почти ни с кем не общался, не заводил знакомств, только работа и тренировки. Сейчас его жизнь менялась — ему необходимо было как можно лучше изучить Цезаря и его самого, его привычки и окружение. С Михеем хотелось подружиться, Ян вызывал чувство… опасения? Что ж, его жизнь менялась, придётся подстраиваться. С этими мыслями он вошёл в ворота. Воспользоваться пропуском не получилось — смена была ещё ночная, Виктора запомнили и, завидев издалека, открыли ворота. Во дворе и особняке уже кипела жизнь: охрана, работники занимались своими делами. Иногда Виктор ловил на себе любопытные взгляды, но пока никто не решался с ним заговорить, что не могло не радовать. Сначала душ, кофе, а потом знакомства. Войдя в комнату, он учуял едва уловимый, сладковатый запах духов. Кровать была разобрана — такой, какой он её оставил. Коробка на столе не сдвинулась ни на миллиметр. Ванная ещё вчера была укомплектована всем необходимым, оставалась гардеробная. За время его отсутствия полки ещё больше забили одеждой: добавили нижнее бельё, рубашки и футболки. Порадовало, что была и одежда спортивного стиля, который он предпочитал. Из обуви — туфли от Berluti, компания производила фантастически дорогую и удобную мужскую обувь, и некоторые пары Виктору очень нравились; теперь и ботинки, кроссовки, кеды, домашние тапочки и сланцы занимали полки. Взяв нижнее бельё, серую футболку, красные джоггеры и кеды, он направился в душ. Скинув мокрую от пота одежду в корзину для белья, включил воду и подставил под неё ноги, наслаждаясь тем, как расслабляются мышцы. По совету профессора под душ он всегда вставал, начиная с ног, и в последнюю очередь направлял воду на голову: «Витя, запомни, сначала ноги, в последнюю очередь голова. Начинаешь с головы — рискуешь заработать инсульт». Виктор никогда не забывал наставлений профессора и следовал им. Закончил он за пять минут до того, как в комнату постучал Ян. Уже в дверях натянув кеды, Виктор последовал за дворецким. По пути Ян спросил лишь, как гость устроился, Виктор односложно ответил, и на этом их разговор окончился вплоть до прихода в столовую. Как и остальной дом, она была оформлена в похожем стиле: светлая, массивные люстры, длинный белый стол, мягкие серые стулья, в вазах свежесрезанные цветы, широкие арочные окна. Столовая не казалась уютной, она была холодной и скорее походила на кабинет переговоров. Стол был накрыт на три персоны. Один прибор в центре, два слева и справа от него. Центральный явно предназначался для хозяина дома, поэтому Виктор сел по левую сторону. По центральной линии стола стояли низкие вазы с белыми цветами и лиственными ветками. Бокалы и стаканы из голубого стекла, льняные салфетки, продетые через широкое кольцо с голубым камнем. Виктор повертел серебряную вилку, небрежно бросил её на стол и огляделся по сторонам. Он не стал снимать керамическую крышку с тарелки, дожидаясь тех, кто должен был присоединиться к завтраку. Со стороны двери, через которую он вошёл, послышались шаги. Слишком лёгкие, чтобы принадлежать медведеподобному Цезарю. Это действительно оказался не он, а парень лет семнадцати. Внешне он был похож на Цезаря: Виктор готов был поспорить, что именно так Хмелёв выглядел в этом возрасте. Пока парень изучал гостя, Виктор, в свою очередь, разглядывал его: яркий блондин с выбритыми висками, светлые, голубые глаза излучали интерес, уши украшали серьги и непарные каффы. Одет в школьную форму: белая рубашка и серые, в клетку, брюки. — Никогда прежде не видел чёрных глаз, — вместо приветствия сказал парень и, подойдя, протянул руку через стол. — Макс. — Виктор, — поднявшись, он пожал протянутую руку и сел вновь. — Сын? — Брат, — тут же ответил Макс и прищурился. — Ты кто? Важная шишка? Партнёр по бизнесу? Виктор чуть склонил голову набок. Парнишку он находил забавным и достойным общения. — Ничего из перечисленного. Я сплю с твоим братом за жильё и миску супа. Макс чуть подался вперёд, моргнул — и расхохотался. Смех у него оказался открытый, заразительный, совсем не вязавшийся с холодной столовой. Отсмеявшись, он вытер выступившую слезу и посмотрел на Виктора с новым, ещё бо́льшим интересом. — Ты первый, кто ответил честно. Обычно все врут про деловые переговоры и взаимовыгодное партнёрство. — Он плюхнулся на стул напротив и, подперев щёку кулаком, добавил: — А ты интересный. Виктор промолчал, но уголок его губ едва заметно дрогнул. Интерес был взаимным. Макс снял крышку, тут же вернул обратно и отодвинул в сторону. Цапнул сырник, запил его какао, взял ещё сырник. За дверью вновь послышались шаги — на этот раз тяжёлые, уверенные. Вошёл Цезарь. В тёмно-синем костюме, свежий, собранный, он ничем не напоминал вчерашнего мужчину в халате. Разве что взгляд — цепкий, с лёгкой усмешкой — остался прежним. — Доброе утро, — бросил он, обводя взглядом стол. На Викторе задержался чуть дольше. — Смотрю, вы уже познакомились. — Ага, — Макс расслабленно откинулся на спинку и широко улыбнулся. — Твой гость сказал, что спит с тобой за еду. Это лучшая версия из всех, что я слышал. Цезарь хмыкнул, усаживаясь во главе стола. Лёгким движением поправил салфетку. Наполняя чашку ароматным кофе, не глядя на брата, спросил: — Полагаю ты готов к школе, Макс? — А который час? — тут же принялся юлить тот, вытягивая шею, чтобы заглянуть в циферблат на запястье брата. И, вновь откинувшись на стуле, запрокинул голову к потолку и протяжно, на одной ноте, простонал: — Не-е-ет… Как же быть, я опоздал на все уроки… Цезарь не отреагировал, спокойно отрезая кусочек омлета. Виктор видел, как дрогнул уголок его губ — он явно привык к этим представлениям. Вошёл Ян и на свободный стул положил рюкзак. Зелёный, в голубых кляксах, его украшал прямоугольный брелок «Respawn», нашивка в виде толстого рыжего кота с надписью «Сплю. Не кантовать!», и патч «Блондин. И что?». — Сегодня ведь физика будет, да? — поразмышляв, уточнил Макс, не меняя позы, и всё ещё глядя в потолок. Сырник он доел. — Физика, — подтвердил брат. — Ладно, — Макс резко выпрямился, хлопнул ладонями по столу и поднялся. — Уболтал. Только ради тебя. И ради физики, она хотя бы не скучная. Он подхватил с соседнего стула свой рюкзак и направился к выходу. У двери обернулся, бросил взгляд на Виктора: — Надеюсь вечером увидимся, черноглазый. Не скучай тут с ним. И вышел. Дверь закрылась — и почти сразу же распахнулась снова. В проёме показалась сияющая физиономия Макса. — Эй, брат, а это правда, что он тебя вырубил одним ударом? Цезарь замер с чашкой кофе в руке, но ничего не ответил — только бросил на брата выразительный взгляд. Виктор опустил глаза к тарелке, пряча усмешку. Макс, не дождавшись ответа и явно расценив молчание как подтверждение, издал сдержанный восхищённый смешок и скрылся за дверью. И уже там, его удаляющийся хохот ещё несколько секунд был слышен из коридора. Цезарь посмотрел на дверь долгим взглядом, потом перевёл его на Виктора и, словно ничего не произошло, спросил: — Как тебе аквариум? Михей сказал, ты попросил в комнату. Виктор чуть приподнял бровь — новости здесь разлетались быстро. Но отвечать не спешил: он всё ещё думал о том, как легко и без злости братья общались, как Макс доверял Цезарю, а тот ему — позволял валять дурака, но держал границы. Тепло, без давления. Без крика. Без страха. «Вот как это бывает», — мелькнуло в голове, поэтому он не сразу нашёлся с ответом. — Я думаю, он мне даже больше понравится, когда его установят, — сказал он наконец.