Сладко и почетно умереть за родину

После дня, проведённого в праздновании демократии вместе с волшебной публикой, а затем в том, что его новый, повышенный статус был вписан, казалось, в каждые чары в Министерстве, Том устроил собственное празднование в поместье. Он отправил Прескоттов в гостевой дом на день, получив лёгкое согласие, когда строго-настрого приказал им не входить в поместье до следующего утра, даже — и, возможно, особенно — Люсиль, у которой была дурная привычка шнырять по дому после наступления темноты в поисках всего, что могло бы заинтересовать её. В остальном она была послушным ребёнком, поэтому Тому было трудно порицать её ненасытное любопытство к магии. Это скорее напоминало ему его самого, и, по его мнению, было положительным знаком, что она стремилась заменить гротескную банальность своей маггловской жизни очевидным превосходством магии. Том приветствовал последователей Гриндевальда одного за другим, уделяя особое внимание Розье, которая усмехнулась, но всё же взяла его под руку, впиваясь острыми ногтями сквозь рукав его рубашки. — Хотя я признаю, что ваша работа дала необходимые результаты, исполнение оставляло желать лучшего, — упрекнул Том, его тон был лёгким и обходительным — даже дружелюбным, можно сказать. — Вы отошли от сценария. — Я знала, что любой ученик Геллерта справится с небольшой импровизацией, — сказала Розье с тёмной улыбкой. Предположение Тома было верным; она надеялась убить его своей маленькой незапланированной выходкой. В отличие от остальных солдат Гриндевальда, которые были рады идти туда, куда их вели, как стадо хорошо обученных овец, Розье сама была волчицей и, кроме того, самой преданной почитательницей Гриндевальда. Она никогда не простит Тому того, что он занял роль, к которой она так была готова, получив благосклонность Гриндевальда, по-настоящему не заслужив её, после того как она отдала всё для его дела. Она презирала Тома и за это тоже; её собратья-последователи подчинялись каждому его приказу, как лемминги, отказываясь принять её лидерство из-за её пола. Том соглашался, что пренебрежение мужчин к ней было плохим суждением с их стороны, так как она была явно гораздо талантливее, чем все они вместе взятые. Но его удачей было то, что она родилась женщиной; уж он-то не упустит возможности воспользоваться этим. Если у неё есть хоть капля ума, она забудет о своём павшем мессии, обречённом томиться в собственной тюрьме до конца своих дней, и объединится с Томом. Если бы она присягнула ему на верность до того рокового утра, он поместил бы её на должность, соответствующую её опыту. Но она запечатала свою судьбу своей маленькой выходкой, которая могла так легко навредить Тому. Могла так легко навредить Гарри. Она умрёт за это. — Я действительно люблю торжествовать над вызовом, — согласился Том, сжимая её руку на своей руке с истинной угрозой. — И будьте уверены, мисс Розье, я всегда торжествую. Глаза Розье сузились с кошачьей злостью. — Посмотрим, — прошипела она, её лицо обмякло от шока, когда она посмотрела через плечо Тома. Позади него на лестнице появился Гарри. — Твоя маленькая вечеринка будет нуждаться в угощениях? — спросил Гарри, непочтительно. Он очень не любил гостей Тома, но слишком любил играть роль хозяина, чтобы полностью сдерживаться. Он ни разу не присоединялся к собраниям Тома после выпуска из Хогвартса, довольный тем, что чары, установленные в поместье, обеспечивают безопасность Тома, но он не мог удержаться от того, чтобы сунуть свой нос в дела, надеясь на предлог повозиться на кухне. Как маленькая домохозяйка, подумал Том с острой нежностью. — Я всё контролирую, — сказал он, изумленно лёгким slump разочарования Гарри. Он был неутомимой дихотомией: общительное существо, которое становилось беспокойным взаперти, домосед, тосковавший по их постели, когда они выходили. — Ладно, — вздохнул Гарри, бросая тоскливый взгляд в сторону кухни. — Я буду наверху, если я тебе понадоблюсь. — Ты, — рявкнула Розье, отпуская руку Тома, чтобы вытащить палочку; Гарри уставился на неё с шокированным непониманием. — Ты отнял его у меня! — Кого я отнял? — спросил Гарри, нелепо, совершенно беззаботно, пока Розье изо всех сил пыталась проклясть его. Это не сработало, очевидно. Поместье было безупречно защищено чарами и, почувствовав угрозу своему хозяину, немедленно вышвырнуло ведьму с территории с жутким хлопком. Это было раздражением; теперь Тому придётся разобраться с ней в другое время. Он одарил Гарри виноватым взглядом. — Именно поэтому я просил тебя остаться наверху. — Это и мой дом тоже, — нахмурился Гарри, то же самое, что он сказал, когда Том запретил ему входить на первый этаж всего час назад. При выражении лица Тома он закатил глаза, отступая назад. — Я ухожу, я ухожу. Хотя признаюсь, это заманчиво — просто войти в столовую, если это значит, что остальные немедленно уйдут. — Они не уйдут, — сказал Том, глядя, как он исчезает, достигнув лестничной площадки. В столовой он обнаружил, что люди Гриндевальда собрались вокруг большого стола, радостно поздравляя друг друга с хорошо проделанной работой. Его чары на винных бутылках уже подействовали; каждый из них сжимал в руке бокал, как и ожидалось. Это было превосходное винтажное вино. Его собственные Рыцари, конечно, воздерживались. — Джентльмены, — улыбнулся Том, беря свой бокал, стоя во главе стола. Он поднял его в тосте. — Наконец, наша настоящая работа вот-вот начнётся. Да здравствует император. Последователи одобрительно закричали, прежде чем жадно выпить из своих кубков, радуясь началу кампании по восстановлению их законного короля. Через мгновение каждый бокал был пуст, бутылки опустошены. Мгновением позже первый из них рухнул замертво, как муха, сбитая с воздуха. Один за другим последние из армии Гриндевальда опускались на пол, падали в свои кресла, пока комната не наполнилась трупами. Нотт пнул одно тело, проверяя. Даже не дёрнулось. Том поставил свой нетронутый бокал на стол, изучая жидкость, без даже следа запаха. — Это зелье замечательное, Орион. Передай мою благодарность своей жене. — Конечно, мой Лорд, — склонил голову Орион. — Растабан, возьми своего брата и Нотта, чтобы подготовить место. Абраксас, тела будут храниться на твоей территории до раннего утра. Я хочу, чтобы всё было готово к рассвету. — Говоря это, Том наложил своё усовершенствованное стазис-заклинание на каждый труп, прежде чем они успели окоченеть. — Немедленно, мой Лорд, — послушно сказали его Рыцари, направляясь к своим обязанностям. Как только поместье было освобождено и от мёртвых, и от живых гостей, Том пробрался в главную спальню, обнаружив Гарри бодрствующим и ждущим его, моргающим из гнезда, которое он сделал из постельных принадлежностей. — Поздравляю, — тихо сказал он, прижимаясь ближе, когда Том скользнул под одеяло. — Я знаю, я уже говорил это сегодня утром, но я действительно рад за тебя. Я знал, что ты сможешь это сделать. — Конечно, ты знал, — пробормотал Том, запутывая пальцы в гнезде кудрей. Поистине, если кто и нуждался в заклинании укрощения волос, так это Гарри, но его волосы, казалось, были настроены бросать вызов даже магии, ещё одна часть его, которая оставалась замечательно необузданной. — Ты такой самодовольный, — пожаловался Гарри, хотя он всё равно сдался поцелую. — Это раздражает. — И всё же ты льнешь ко мне, — заметил Том, становясь ещё более самодовольным от стона, который издал Гарри, когда Том начал отстраняться. — Ну, я должен угождать своему Министру, не так ли? — спросил Гарри, его зелёные глаза зловеще расширились. — Я патриот. Должен выполнять свой долг и всё такое. Том задумчиво хмыкнул, проведя рукой по тёплому боку Гарри, вдавливая полумесяцы в кожу над его бедром. Он уже был голым, уже нетерпеливым, практически отчаянным. Том хотел, чтобы он был отчаянным. — На живот, — решил он, взмахом руки призывая плеть, хранящуюся в их гардеробе, довольный дрожью Гарри, когда он понял, что должно произойти. Он дрожал больше, сильнее, когда гибкая древесина ласкала сначала его затылок, затем эти широкие плечи, спину, перекрученную мускулами, твёрдый холм его ягодиц. Гарри ахнул от первого удара, совсем не нежного, совсем не похожего на предупреждение. Он оставил грубый поцелуй на его коже; его стон утонул в подушке, когда Том вдавил большой палец в раздражённую плоть. — Том, — вздохнул он, когда Том провёл плетью по долине между ягодицами, а затем снова быстро, оставляя жжение. — Не будь панибратским, — сказал Том, высекая соответствующую рану на другой ягодице. — Для тебя я министр Риддл. Или лорд Слизерин, полагаю. — Мой Лорд, — прошипел Гарри, и Том решил игнорировать нотку насмешки в этом в пользу той волны чистого вожделения, которую это послало по его телу. Он дал два быстрых удара в награду, наслаждаясь выгибом спины Гарри в ответ, его похотливым стоном. Бёдра Гарри начали тереться о матрас в поисках удовольствия, и Том подумал о том, чтобы прекратить это. — Они могут называть тебя так. Они могут думать, что ты их Лорд, но они ошибаются. Ты мой. Выбор был сделан, Том сжал извивающуюся фигуру Гарри, неумолимо, проводя плетью по его складке со всё более быстрыми взмахами, пока он не был уверен, что обычно защищённая кожа, такая чувствительная, горела; Гарри практически выл под ним. — Ты кончишь от этого, — он провёл плетью, нежной угрозой, вверх по позвоночнику Гарри. — Или никак. Гарри выплюнул собственные волосы изо рта, повернув лицо, чтобы улыбнуться ему, глаза влажные и начинающие затуманиваться. — Это полностью зависит от тебя, милый, — ухмыльнулся он, прижимаясь к Тому, теперь всхлипывая от ощущения его. — Боже, ты такой приятный. Ты всегда такой приятный. Том наклонился, чтобы вонзить жестокий укус в затылок, позволяя грубой шерсти его брюк раздражать кожу, которую он уже истязал, а затем отстранился, обрушивая удар за ударом, удар за ударом, пока редкие капли крови не начали выступать, и Гарри не превратился в дрожащее месиво под ним, беззвучно умоляя о разрядке, о пощаде, о большем. — Не останавливайся, — рыдал Гарри, поэтому Том именно это и сделал. Жалобный кулак ударил по матрасу. — Ублюдок, — прошипел Гарри, задыхаясь от звука. — Уже не чувствуешь себя патриотом? — спросил Том, сжимая раненую плоть, пока не выступила ещё кровь. — Я думал, ты хотел угодить мне. — Хочу, — закричал Гарри, спотыкаясь, чтобы перевести дух. Том протянул руку, чтобы поймать слезу большим пальцем, наблюдая, как Гарри поворачивается, чтобы тереться о неё, всасывая её в рот, единственную часть Тома, до которой он мог дотянуться. — Мне приятно видеть тебя таким, — промурлыкал Том, потираясь одетым членом о то место, где Гарри был в крови и синяках. Желание оргазма было скрытым и ненавязчивым, потребность довести Гарри за грань его собственной воли была гораздо сильнее. — Думаю, я оставлю тебя таким, дрожащим от напряжения, пока мне не нужно будет уйти утром. Гарри застонал, откинув голову, ища рот Тома. Поцелуй был скорее укусом, тяжёлым от зубов. — Что угодно, — прошептал Гарри, кожа скользила там, где его щёки были влажны. Желание Тома было многоголовой гидрой. Когда одна была удовлетворена, на её месте вырастала другая. Он мог бы иметь Гарри ста способами, пятьюстами, и всё равно никогда не насытиться. Сейчас он отстранился, прижимая голову Гарри вниз, пока его лицо не уткнулось в перьевой пух. Он нежно провёл плетью по изгибу его поясницы, вниз по складке, пока она не стала ласкать его мошонку с явным намерением. Испуганный стон Гарри был приглушён, но всё же различим. Том шикнул на него перед ударом. Оргазм Гарри был дикой вещью; всё его тело разбилось с ним, его крик стал беззвучным. Том бросил покрытую кровью плеть на пол, прежде чем расстегнуть свои брюки, беря свой член в руку. Он прижал кончик к дырочке Гарри, всё ещё плотно сжатой, и протолкнулся внутрь лишь настолько, чтобы излиться, глядя на шедевр кожи Гарри, мазки алого и ярко-лилового. Он призвал диттани из их ванной, нанося его с бормотанием утешения, пока Гарри извивался и дрожал, всё ещё рыдая от спада адреналина, всхлипывая от боли. Он был разбитой вещью под заботливыми руками Тома, его исцеляющим прикосновением. Он всегда ломался так красиво. — Садист, — обвинил Гарри, прижимая своё разрушенное слезами лицо к груди Тома, когда они устроились. — Да, — сказал Том, поглаживая его спину. — Грубиян, — сказал Гарри. — Как ты думаешь, что бы сказал Визенгамот о том, что ты только что сделал со мной? — Если бы у них было хоть капля ума, они были бы невероятно завистливы, — сказал Том. — Ты этого хочешь? Чтобы всё Министерство видело, как ты умоляешь подо мной, скулишь, как собака? Гарри укусил Тома за это, острое жжение на ключице. — Нет. Его глаза закрылись, сознание было выжато из него удовольствием. В следующий раз, подумал Том, он позаботится о том, чтобы удары складывались в его имя, и он не залечит следы. — Это только для тебя. — Так, мой Лорд? — снова спросил Альфард, по-видимому, неспособный передвинуть мизинец трупа на сантиметр влево без одобрения Тома. — Альфард, я ведь дал вам всем немного творческой свободы, — сказал Том, не удосуживаясь поднять взгляд от своей собственной работы. Так близко к рассвету, переулок, который они заняли, был пуст, Том и его избранные Рыцари направлялись на праздничный завтрак в Косой переулок перед началом рабочего дня. Затем, внезапно, их перехватили последние из толпы Гриндевальда, возмущённые избранием Тома — конечно, они были вынуждены защищаться, ценой как для террористов, так и для каменных зданий по обе стороны импровизированного поля боя. — Я просто хочу, чтобы всё было идеально, — поморщился Альфард на свой труп, возвращая руку туда, где она упала изначально. — Совершенство выглядит искусственным, — сказал Том, внося несколько последних корректировок в сцену, прежде чем жестом отпустить всех к следующим шагам; а именно, к разрушению самого переулка и наложению соответствующих чар в ожидании проверки палочек. Конечно, Том ещё не успел легализовать Непростительные, но он прекрасно осознавал правду, которую все остальные, казалось, были довольны игнорировать оптом; что есть много других заклинаний, помимо Авады Кедавра, которые позволяют убивать. В течение нескольких минут после того, как первые взрывные проклятия были обрушены на стены из палочек мёртвых людей, лавочники и ранние посыльные начали уведомлять мракоборцев, которые прибыли и обнаружили Тома и его Рыцарей в различных состояниях травм и беспорядка, сумевших полностью обезвредить своих нападавших. Они были подобающе почтительны и впечатлены, собирая показания; более чем один из них сердечно поблагодарил Тома за то, что он сам положил конец террористам, по словам одного волшебника: «Как и подобает Министру!» Что касается первых заголовков после выборов, Том не мог быть более доволен. Гарри много суетился над ранами Тома, аккуратно нанесёнными Абраксасом; забавно, так как Гарри знал, что битва была сфабрикована, и убрал руки, смущённый, когда Том напомнил ему об этом. — Я знаю, — проворчал Гарри, всё ещё сердито глядя на мелкие порезы, украшающие лицо Тома, ровно настолько, сколько нужно для внешнего вида, и накладывая на него небрежное целительное заклинание. — Мне не нравится видеть тебя раненым, даже если это ради твоих интриг. Он провёл большим пальцем по свежезажившей коже. — Однако тебе нравится заставлять меня истекать кровью, — заметил Том, довольный румянцем Гарри, его виноватым взглядом, тёмными ресницами, трепещущими, когда Том сжал его шею, дрожью его горла. — Тебе это тоже нравится, — обвинил Гарри, задыхаясь, когда ноготь Тома больно вонзился в его плоть. — Очень, — согласился Том, позволяя себе момент безответственности — он не должен поддаваться отвлечению; его ждали в Визенгамоте через час. Но глаза Гарри были широкими и тёмными от желания, его дыхание стало поверхностным, его рот был влажным и приоткрытым от голода. Том не сомневался, что один поцелуй перерастёт в дюжину, одна минута растает в шестьдесят, прежде чем один из них вынырнет на поверхность. — Как быстро ты забываешь, как злиться на меня, — задумчиво сказал Том, пока язык Гарри прокладывал путь по его горлу. Прошло всего несколько часов с тех пор, как Гарри спорил о необходимости казни; он яростно выступал против убийства солдат Гриндевальда, желая, чтобы Том просто попытался посадить их в тюрьму. Рот Гарри заколебался на своём пути, хотя его руки не ослабили хватку на мантии Тома, их инстинктивное поглаживание по его груди, как будто успокаивая его. — Они умерли безболезненно, — тихо сказал Гарри. — И быстро, — заверил его Том, улыбаясь поцелую, который даровал Гарри. — Я всё ещё думаю, что это подло — обманом заставить их следовать за тобой, чтобы потом убить, — вздохнул Гарри, тряся Тома за мантию. — Но они убили так много невинных — они убивали детей. Я не могу полностью осуждать тебя. Том изучал Гарри, пока тот целовал его, как легко он всегда расслаблялся в хватке Тома, доверяя ему манипулировать собой, как тот сочтёт нужным, доверяя ему с радостью принять его вес. Его кровоточащее сердце; Том никогда не поймёт извилистых ветвей бесконечной морали Гарри. Но если ему приятно думать, что Том способен на милосердие, пусть так. Каждый член суда присутствовал, желая услышать первое предложение Тома как Министра, хотя никто из них, казалось, не ожидал, что он затронет тему брака. Леди Марчбэнкс ответила быстрее всех. — А что касается наследников? — Наше сообщество недавно было наводнено детьми, нуждающимися в новых родителях, — указал Том. — Вы не можете серьёзно рассматривать это, — вытаращился лорд Огден. — Это неестественно! — Напротив, — гладко сказал Том. — До того, как министр Гэмп узаконил это, брачные обряды были полностью бесполыми, применимыми к любым двум людям. Я просто предлагаю, чтобы закон отражал то, что на самом деле естественно. — Первоначальные обряды также были лишены возрастных ограничений, — проницательно сказала леди Лонгботтом. — Вы также предлагаете отменить запрет на браки с несовершеннолетними? — Конечно нет. Одно не имеет отношения к другому. Моё предложение касается двух совершеннолетних людей. Магия никогда не исключала никого из-за пола. Я уверен, что разумные лорды и леди суда согласятся, что закон тоже не должен этого делать. — Хорошо сказано, — объявил Дамблдор, недавно назначенный директором. Его выражение было нечитаемым. Тому было любопытно увидеть его реакцию на это предложение, учитывая его собственную историю с Гриндевальдом. — Признаюсь, запрет на браки для любых совершеннолетних ведьм и волшебников всегда озадачивал меня. В конце концов, что может быть естественнее любви? — Я достаточно услышала, — объявила леди Марчбэнкс. — Все, кто за предложение лорда Слизерина, министра Риддла? Это было самое близкое голосование, которое когда-либо получало любое из предложений Тома, но в конце концов оно было принято. — Сейчас суд выслушает возражения министра Риддла. — У меня нет возражений, — улыбнулся Том. — И, как ваш Министр, я был бы почтен быть первым, кто применит этот новый закон на практике. Вы все приглашены на свадьбу, конечно. Во время первоначального планирования Гарри быстро смирился с тем, что церемония будет такой же политической акцией, как и его свадьбой. — Пока я могу жениться на тебе, мне всё равно, сколько дипломатов придут, — пожал он плечами, что было невероятно приятно, но в конечном счёте бесполезно, когда Том изучал предварительный список гостей. Затем был вопрос о кольцах, которые должны быть наделены любым количеством чар, как это принято, хотя некоторые были менее полезны, чем другие. Том объяснил каждое и их назначение, заканчивая заклинанием, которое предотвращало супружескую измену, обжигая палец каждого партнёра всякий раз, когда происходила неверность. — Ну, ты можешь добавить это в список, но это не то, что мы когда-либо испытаем, — сказал Гарри, когда Том предупредил его о действиях заклинания. При выражении лица Тома Гарри ухмыльнулся, наклоняясь достаточно близко, чтобы поцеловать его. — Мне жаль того, кто это изобрёл, знаешь. Все те пары, у которых не было того, что есть у нас, которые не знали, что они единственные, кого другой когда-либо захочет. — Оно было изменено с годами, — сказал ему Том. — Несколько веков назад оно отсекало палец изменника полностью. Изначально оно также ограничивало способность ведьмы испытывать вожделение к кому-либо, кроме её супруга. Такие меры, конечно, никогда не применялись к волшебнику. Взгляд Гарри стал жарким. — Что ж, нам это тоже не понадобится. Это была самая посещаемая магическая свадьба за два столетия, со времён свадьбы Николаса Фламеля в Уилтшире. Как и обещал, Гарри не высказал ни одной жалобы на количество людей, его неприязнь к такому вниманию была преодолена его восторгом от брака с Томом. Пока Том выполнял свои обязанности как Министр, Лорд и хозяин, Гарри в основном держался среди своих собственных гостей, однокурсников из Хогвартса и своих братьев. В нескольких метрах от них Слизнорт объявлял всем, кто хотел слушать, что он всегда знал, что Том и Гарри были гораздо больше, чем просто дорогие друзья, и разве не отрадно видеть, как празднуется такая долгая любовь? Том вежливо решил игнорировать его; он прислал великолепный подарок, в конце концов, в виде портрета самого Салазара Слизерина, часть парного набора, по словам хвастающегося Слизнорта, который теперь висел в кабинете Тома в Министерстве. Затем Дамблдор нашёл Тома, приятно прервав немецкого дипломата, который в данный момент рассказывал о недавней серии попыток проникновения в Нурменгард. — Министр, — весело сказал Дамблдор. — Поздравляю, мой мальчик. Желаю вам и мистеру Поттеру всяческого счастья. Том, несмотря на своё неизменное презрение к директору, на самом деле поверил ему. — Благодарю вас, директор. Спенсер-Мун тоже предложил свои поздравления в виде очень тёплого рукопожатия. — Вы никогда не разочаровываете, — криво улыбнулся бывший министр. — Я с нетерпением жду, как вы встряхнёте общество в следующий раз. Но именно реакция леди Марчбэнкс на вежливую просьбу Тома о том, чтобы она провела церемонию, удивила больше всего. — Никогда в жизни, — сказала она, качая головой, гораздо более тронутая, чем Том когда-либо считал её способной быть. — Никогда я не думала, что увижу день, подобный этому. Конечно, я проведу её, дитя. Она отнеслась к роли серьёзно, бросая суровый взгляд на Чарлуса, когда он замешкался, передавая Гарри его кольцо — фамильную реликвию Гонтов, которую он носил годами, наделённую такой силой магии Тома, что она слегка светилась. Обряды были древними и, следовательно, менее сентиментальными, чем, возможно, предпочёл бы Гарри, но Том преподнёс ему последний сюрприз в виде их языка, прошипев тихо, когда магия вступила в силу между ними, для ушей никого другого. — Я люблю тебя, — прошептал он, прижимая поцелуй к кольцу Гарри, всё ещё тёплому от чар. — Я буду любить тебя вечность. — Я тоже, — прошипел Гарри, даже не дожидаясь последних объявлений Марчбэнкс, прежде чем броситься на Тома. Они договорились о целомудренном поцелуе, подобающем для приличного общества, но Гарри, казалось, забыл эту часть плана, целуя Тома со всей страстью, обычно приберегаемой для их личных комнат. — Боже мой, — сказала Марчбэнкс, Чарлус хохотал, всё это исчезло в ощущении рта Гарри на губах Тома, его руки полностью разрушили чары удержания на его волосах. Лицо Гарри, когда он отстранился, было раскалено от радости; Том едва слышал объявление, представляющее их как мужей, вежливые аплодисменты сотен гостей, всё это было заглушено низким голосом Гарри в ухе Тома, его прошептанным «Отвези меня домой, муж». Это было не так просто, конечно; Том был обязан поблагодарить всех важных людей за присутствие, обязан предложить прощания вместо того, чтобы просто Аппарировать Гарри домой, чтобы он мог овладеть им. Гарри, со своей стороны, играл роль цепляющейся жены, отчаянно желающей быть взятой, совсем не слишком смущённой, чтобы дёргать Тома за руку всякий раз, когда он чувствовал, что разговор затянулся, его нетерпение делало его бесстыдным, он добродушно смеялся над подшучиваниями гостей, используя их шутки, чтобы вытащить их гораздо раньше, чем ожидалось. Вскоре — хотя и не так скоро, как им хотелось бы — они были в поместье, в своей спальне, Гарри хватал Тома кулаками и зубами. — Давай, — простонал Гарри, свирепо кусая губу Тома. — Ты мне нужен. Том перенёс Гарри через комнату, обнажённого и великолепно распростёртого на их матрасе в считанные мгновения, удерживая ярко-зелёный взгляд его глаз, свирепый от отчаяния, когда он крался за ним. — Милый, — пропел Гарри, пытаясь уговаривать. Но Том был непреклонен в том, что этот вечер развернётся только по его прихоти; он не поддастся соблазнам Гарри, какими бы красивыми они ни были, когда он напрягал свои широкие бёдра, ноги скользили по постельному белью, язык облизывал эти губы, которые сложились в призывную улыбку. — Муж. — Да, — сказал Том, создавая верёвки, чтобы привязать сначала одно запястье, а затем другое к изголовью, а затем ещё две для каждой лодыжки, раздвигая эти приглашающие ноги как можно шире. Он действительно был фантастически гибок; возможно, квиддич был хорош для чего-то в конце концов. Том лениво провёл рукой по выпуклости мускулистой икры, чувствительной плоти напряжённого бедра, с видом безразличия поглаживая большим пальцем завитки волос, венчающие раскрасневшийся член. — Я твой муж. Это значит, что ты должен обслуживать меня, не так ли? Это моё по праву. Гарри облизнул губы, его дыхание уже становилось тяжелее, живот пульсировал от желания. — Да, — согласился он. — Да, позволь мне угодить тебе. Я хочу этого. — Ты доставляешь мне огромное удовольствие уже сейчас, — заверил его Том, накладывая последнюю верёвку, маленькую, тугую вокруг основания члена Гарри, впиваясь в сдавленный стон, который принесла её хватка. — Твоё удовольствие не имеет значения сегодня вечером, — объяснил Том, как будто учил маленького ребёнка. — Твоё тело только для моего наслаждения. — Мерлин, — выругался Гарри, запрокидывая голову, беспомощно смеясь. — Да, ладно. Бери, что хочешь. — Я возьму, — самодовольно сказал Том, наконец исчезая свою одежду, прежде чем устроиться в тепле бёдер Гарри, его трепещущей груди, глаза горячие и нежные на Томе в пограничном свете сумерек. — Я не буду растягивать тебя. Тебе это не нужно. Твоё тело хочет меня так сильно, хочет приветствовать своего хозяина дома. — Боже, — выругался Гарри, голова беспомощно дёрнулась вверх, недостаточно близко для того, чего он хотел, отчаянно желая прижать свой рот ко рту Тома. — Чёрт, просто возьми это, пожалуйста, возьми меня... Верный своему слову, не было передышки в подготовке перед медленным проникновением Тома внутрь, заставляя бёдра Гарри двигаться в вялом ритме, совершенно недостаточном для того, чтобы кто-то из них достиг оргазма, но в этом и был смысл. Том наслаждался бессвязной болтовнёй Гарри, его голова качалась из стороны в сторону, когда он изо всех сил пытался выдержать дразнилку, стену, отделяющую его от разрядки. — Тсс, — промурлыкал Том, улыбаясь ему с истинной угрозой. Он хотел разбить Гарри, как бесценное зеркало, только чтобы подобрать его по кусочкам и собрать заново, хрупкого и зазубренного. — Ты можешь получить только то, что я тебе даю. Но этого более чем достаточно. Ты благодарен за это. — Я благодарен, — сказал Гарри, задыхаясь, извиваясь в пределах своего ограниченного диапазона движений, следуя за каждым сантиметром члена Тома, когда тот входил в лоно его тела. — Я люблю это. Я люблю тебя. — Ты любишь. Рука Тома ласкала бедро Гарри, его мускулистую ягодицу, прежде чем скользнуть вниз, чтобы погладить его дырочку. — Насколько? — Достаточно, — стиснул зубы Гарри, хотя его глаза расширились от лёгкого страха. Он оскалил зубы, никогда не будучи трусом. — Делай это. Том ввёл свой палец вместе с членом, интенсивное ощущение, наблюдая с Fascination, как всё тело Гарри превратилось в одну напряжённую линию под ним, вокруг него, в непроизвольном сжатии. — Чёрт, — заскулил Гарри, разинув рот, как выброшенная на берег рыба в агонии удушья. — Чёрт, Том. Ты чувствуешь это? — Чувствую, — признал Том, позволяя своему пальцу выскользнуть, а затем снова войти вдоль его члена. — Ты великолепен. Ты так хорошо это принимаешь. — Ты... — Гарри разбито рассмеялся, а затем разразился слезами, всхлипывания были неотличимы от стонов удовольствия, как сок, капающий из лопнувшей сливы, когда Том довёл его до пика, который он не мог преодолеть. — Я люблю тебя. — И я тебя, — сказал Том, изливаясь в него. Его палец был таким же мокрым, как и член, когда он вытащил его, поднося его ко рту Гарри, наблюдая, как он облизывает его, как кошка, пока слёзы заливали его щёки. Том снял повязку с его члена взмахом руки и наблюдал, как он пассивно излился, жидкость вытекала из его кончика, как будто он тоже плакал; стон завершения Гарри был сжат от агонии. Том наклонился, чтобы изучить след от верёвки, её укус оставил фиолетовый синяк вокруг нежной кожи. Он приложился к нему ртом, заинтересованный текстурой, а затем провёл языком по следу, жестоко по натёртости. Гарри продолжал издавать свои болезненные звуки, пока Том работал, вызывая ещё одну жалкую вспышку семени, сопровождаемую всхлипом таким высоким, что, несомненно, только собаки могли его надежно услышать. Теперь удовлетворённый, Том отодвинулся, чтобы изучить лицо Гарри, тёмное и влажное, целуя его слишком глубоко, чтобы Гарри мог перевести дух должным образом. — Ты ублюдок, — рассмеялся Гарри, чему противоречил тот факт, что при полном освобождении он только прижал Тома ещё ближе. — Ты знаешь, что я ненавижу плакать. — Мм, — задумчиво хмыкнул Том, слизывая эти самые слёзы. — Но у тебя это очень хорошо получается. Гарри фыркнул ему в рот, а затем застонал, складывая их языки вместе устало, губы почти расслабленные от полной покорности. — Мне повезёт, если я вообще смогу сидеть на этой неделе, — прошептал он, жалобно облизывая нёбо Тома. — Что, я знаю, ты и хотел. — Твоя агония захватывает дух, — согласился Том, проглатывая смех из его рта. Если бы Гарри действительно не наслаждался болью, он просто исцелил бы её сам. Но Том знал, что ему нравится боль, доказательство того, что Том с ним сделал. — Чудак, — с любовью сказал Гарри, проводя рукой по волосам Тома, прежде чем притянуть его голову к своему горлу. — Я люблю тебя. — Я знаю. Том прижал поцелуй к выступу его кадыка, этому восхитительному укусу греха. — Они, наверное, слышали, как ты выл это из гостевого дома. Гарри бесцеремонно ущипнул его за задницу. — Ублюдок, — пробормотал он, но в его голосе была усмешка. Новый Брачный Акт Тома, а также его чрезвычайно публичный брак с другим мужчиной были неохотно хорошо приняты широкой публикой; основной консенсус, казалось, заключался в том, что если Волшебной Британией должен управлять пидор, то, по крайней мере, он потомок Основателя Хогвартса (по словам чистокровных семей) и, по крайней мере, он достаточно волшебник, чтобы положить конец террористам (по словам более простых ведьм и волшебников). И если у Министра Магии должен быть муж, то, по крайней мере, он — звезда квиддича, выигравшая Кубок мира и участвовавшая в поимке самого Гриндевальда. В дни после свадьбы в «Пророке» появилось много заголовков, которые сводились к «Эти гомосексуалисты достойны уважения, несмотря на их гомосексуализм». Гарри был одинаково раздосадован и доволен статьями, обижаясь на мысль о том, что другие гомосексуалисты могут считаться недостойными уважения из-за их меньших заслуг или статуса крови, но надеясь, что его и Тома хорошая репутация может проложить им более лёгкий путь в долгосрочной перспективе. В этот период он стал более нежным по отношению к Тому, сладко целуя его и говоря такие нелепые вещи, как: «Ты так много сделал для других, знаешь» и «Ты уже создал такое наследие, я так горжусь тобой, я горжусь быть твоим мужем», хотя он прекрасно знал, что Тому никогда не было дела до того, какое влияние его собственные действия могут оказать на гомосексуальных ведьм и волшебников в целом. Он сам не был гомосексуалистом; если бы Гарри родился женщиной, они стояли бы там же, где стоят сейчас. Но когда Том указал на этот неопровержимый факт, Гарри только снова поцеловал его, улыбнувшись, и сказал: «Я знаю, любимый. Но я всё равно горжусь тобой». Похоже, Тому придётся смириться с гордостью Гарри, что бы ни случилось. Интерес Гарри к мнению широкой публики бледнел по сравнению с мнением Прескоттов, которого он, казалось, страшно боялся, — страха, который Том не мог понять; вряд ли имело значение, что они думают о чём-либо, пока у них есть ум держать это при себе и продолжать добросовестно работать. А если они окажутся неразумными, он просто избавится от них и заменит другими. Это привело бы к потере Люсиль, что было бы прискорбно — она стала чем-то вроде ученицы для Тома, и Гарри был в восторге от её присутствия — но, кроме того, были и другие бездомные дети, чтобы занять Гарри. В конце концов, опасения Гарри оказались необоснованными, как и уверял его Том, даже когда Гарри требовал его присутствия во время разговора, который Гарри начал с того, что выпалил, что они с Томом теперь женаты, а затем покраснел до оттенка сливы. — То есть вы не были женаты? — спросила Мэри, удивлённая этим открытием, когда Эдвард погладил её руку и обратил сочувственный взгляд на Гарри. — Поздравляю, сынок. И не волнуйтесь вы о том, что мы думаем. Я сам служил на флоте во время войны, а Мэри — почему, у неё семь братьев! В наши дни всё это игра чисел, не так ли? Ничто из этого, конечно, не имело никакого смысла, но Том поблагодарил их обоих, довольный тем, что по крайней мере эта трата часа успокоит нервы Гарри. Его Рыцари были слишком хорошо обучены, чтобы проявлять какое-либо видимое презрение к новости, но когда Том заметил несколько удивительное отсутствие какой-либо реакции, Абраксас сказал только: — Мой Лорд, мы предполагали это ещё с пятого курса. В конце концов, он был вашим Избранным. Том, в проявлении редкой щедрости, решил не указывать на то, что Рыцари, чаще всего, были поразительно недальновидны, поэтому, конечно, он никогда не ожидал бы от них улавливания вещей такого тонкого свойства. Том не мог проводить много времени, наслаждаясь своим новым браком; его обязанности как Министра были слишком обширны, самым насущным из которых была встреча с премьер-министром магглов, человеком, которого он встречал лишь несколько раз как заместитель министра, но с которым никогда не разговаривал напрямую. Клемент Эттли был, для маггла, удивительно способным и внимательным человеком, с тихим смирением, которое создавало образ носильщика или секретаря, а не лидера Империи. Они кратко поговорили о своём времени в Лондоне во время войны, чему Эттли был удивлён, узнав — его знания о Волшебной Британии были такими, какими были, — что он думал, что все ведьмы и волшебники полностью отделены от маггловского мира, не обеспокоены маггловскими войнами. — Напротив, — объяснил Том, — Мы разделяем землю, просто населяя отдельные её сферы, которые сосуществуют. Именно поэтому я намерен изучить маггловское оружие, чтобы можно было разработать более комплексные защитные заклинания, в чём ваша помощь была бы оценена. Слишком много магической крови также было пролито немцами. Он не разглашал, что их собственная война привела к такому же, если не большему, количеству маггловских смертей, или что он позаботится о разработке гораздо большего, чем защитные заклинания, для использования против маггловских армий; то, что Волшебная Британия так долго обходилась без постоянной армии, было непростительным упущением. Эттли согласился с этой идеей, но был гораздо более заинтересован в Акте об убежище Тома; по-видимому, он обдумывал что-то подобное для своего собственного народа, в попытке восстановить разрушенные остатки британской экономики, а также искупить то, что он считал проступками Империи в Южной и Западной Азии, — идеал, с которым Гарри, без сомнения, согласился бы, даже если Том не видел в этом особого смысла. Если народ достаточно силён, чтобы защитить себя, его бы не завоевали в первую очередь. Маггл также был очарован недавним Брачным Актом Тома, о котором ему сообщил связной Министерства Магии по делам маггловской Британии. — Это обнадеживает, — признался Эттли. — Сомневаюсь, что я увижу даже реформу законов о полах при своей жизни. Теперь моя жена никогда не простит меня, если я не спрошу, но как обстоит дело с избирательным правом женщин в вашем мире? — Никогда не было движения за избирательное право ведьм, насколько мне известно, — ответил Том. — Первая женщина-министр магии была Артемизия Лафкин, в восемнадцатом веке. Это было немного вводящим в заблуждение; ведьмы, конечно, никогда не обладали таким же статусом, как их коллеги-мужчины. На каждую ведьму на посту приходилось одиннадцать волшебников, общественные нормы, а не законы, делали всё возможное, чтобы держать их в сфере дома, а не где-либо более амбициозном. Но Эттли явно видел в Волшебной Британии идеалистическое убежище, цель, к которой нужно стремиться, и было разумно поощрять такую точку зрения. В целом, Том считал свою встречу с премьер-министром магглов успешной. Человек явно думал о Томе как о единомышленнике-платонике, что играло на руку Тому. Идеалистов всегда можно было легко соблазнить горсткой красивых слов, красивых поступков, которые выглядели романтично при правильном освещении. Как маггл, Эттли был особенно уязвим, его многочисленные мысли были открыты стихиям и созрели для сбора Томом. Он всегда сможет сказать человеку именно то, что тот хочет услышать, карта была разложена для достижения того, чего хотел Том. Были и другие необходимые дела, требующие внимания Тома, конечно; Министерство, а следовательно, и Волшебная Британия в целом, были глубоко должны гоблинам, поскольку Гринготтс по сути существовал как вся экономика страны, единственный оплот против очередного экономического пузыря, находящийся в руках не волшебников, которые зарабатывали и использовали валюту, а полностью зависящий от прихотей гоблинов, чьё недоверие и презрение к волшебникам были известны. Кроме того, внутренняя работа Гринготтса была до бешенства непрозрачной; почти все записи Министерства о банке были либо необоснованными, либо неполными, либо теоретическими, так что их едва ли можно было назвать записями. Был также вопрос о Департаменте Магической Войны, который Том учредил, а затем курировал и теперь должен был контролировать; его создание было не таким уж спорным, как могло бы быть когда-то, особенно после того, как стали свидетелями двух совпадающих войн на разных фронтах. Пока Том управлял своими различными политическими интригами в месяцы, последовавшие за его избранием, Гарри посвящал своё время Айше. Том не удивился, когда его муж, всего через несколько недель после их свадьбы, усадил его и осторожно выдвинул идею усыновления. Том заметил, пусть и мельком, постоянную рассеянность Гарри, его ежедневные визиты сначала в Св. Мунго, а затем в недавно построенный волшебный приют, где дети-волшебники без родителей ожидали распределения. Связь, которую он установил с маленькой девочкой из нападения на Св. Павла, была быстрой и неоспоримой; это был лишь вопрос времени, когда он приведёт её в их дом. — При условии, что она не будет ожидать от меня отцовства, — был консенсус Тома по этому вопросу. — Тебе не помешало бы чем-то заниматься в межсезонье, теперь, когда я занят. — Ты несёшь чушь, — с любовью сказал Гарри. — Но я видел, как ты ведёшь себя с Люси. У тебя есть чаепития. — Я позволяю ей немного чая во время уроков, — нахмурился Том. Хотя это было правдой, что он проявил личный интерес к магическому образованию Люсиль — кто-то должен был это делать, в конце концов. Он вряд ли позволит какой-либо подопечной своего дома поступать в Хогвартс невежественной — это, конечно, не было признаком привязанности. Это было просто практично. — Как скажешь, — сказал Гарри, бросая на него многозначительный взгляд, хотя ему нечего было знать. Айша пришла жить к ним на следующий день. Она была тихой девочкой, хотя и не робкой, такой же созерцательной, как Люсиль была бесконечно любопытна. В отличие от Люсиль, чей разум был постоянным потоком мыслей, как пресноводный ручей, разум Айши был непроницаемым туманом, возможно, признаком врождённой Окклюменции, как у Гарри, возможно, причиной того, что он чувствовал себя к ней так привязанным с самого начала, даже больше, чем их поверхностное сходство во внешности. При первом взгляде её можно было бы принять за родную дочь Гарри. Также было вполне вероятно, что это был просто ещё один аспект того типа магии, которому Айшу учили с раннего возраста, отличного от того, что можно найти в Британии, более благоприятного для стихий, почти не требующего никаких инструментов. Айша могла с лёгкостью контролировать температуру в комнате, но её немногочисленные попытки использовать палочку Тома или Гарри давали мало результатов, хотя Том признавал, что это может быть связано с трудностями навигации по языку; она всё ещё учила английский, и большинство заклинаний были искажённой формой латыни, неуклюжими башнями из блоков, построенными средневековыми детьми. Мэри и Эдвард были добры к ней, как и подозревал Том, как и большинство родителей, по его опыту, вели себя по-родительски даже с детьми, которые не были их собственными, хотя, конечно, были исключения — леди Поттер, например, которая не была матерински настроена даже к своему биологическому сыну, и, конечно, собственный отец Тома. Люсиль, со своей стороны, была, по-видимому, в восторге от того, что у неё появился партнёр в её детских проделках по поместью, даже если этот партнёр был в основном молчаливым. Гарри, однако, стал очарованным существом. Том ожидал, что от него будет много нежностей, но он был немного ошеломлён мгновенной яростью, с которой Гарри принял отцовство, всегда называя Айшу своей дочерью — своей и Тома дочерью — никогда не своей подопечной. Он даже взял первые несколько недель нового квиддичного сезона, чтобы помочь девочке с адаптацией, хотя это едва ли казалось необходимым, поскольку Айша была особенно самостоятельным ребёнком, никогда не колебалась, чтобы просто призвать еду, когда была голодна, или занять себя. В общем, она была вполне сносной; Том часто забывал, что она вообще находится в комнате, слишком неподвижная и тихая, чтобы быть отвлечением. В одном таком случае Том наконец поднял глаза и заметил её, сидящую через кабинет, только когда он перестал дрожать; вечерний прохладный воздух внезапно позолотился теплом. Он обнаружил, что она изучает его, ища его реакцию, без сомнения. — Ты замёрзла? — Ты тоже, — сказала она, её английский всё ещё был довольно простым, даже с её ежедневными уроками с Гарри и постоянным напором со стороны Люсиль. — Да, — согласился Том, приводя в порядок отчёты Отдела Тайн, которые он анализировал, и отправляя их в свой офис бессловесным взмахом. — Здесь может быть очень холодно в последующие месяцы. Твоя родина была довольно тёплой, не так ли? Айша задумчиво наклонила голову, вероятно, переводя его слова, прежде чем осмыслить их значение. — Холодно ночью, — медленно сказала она. — Холодно в высокой земле. — Горы, — поправил Том. На самом деле он не знал почти ничего о стране, из которой она приехала, кроме израненных войной заголовков, которые он мельком видел в маггловских газетах. Предположительно, она всё ещё находилась под британским контролем, но как долго, он не мог предположить; Эттли, казалось, был готов вернуть её обратно местным жителям или какой-то новой партии европейцев. — Холодная вода, — решительно сказала Айша. — И сладкая. — Там учили стихийной магии? — спросил Том, откидываясь назад, чтобы утолить любопытство. Он собирался попросить Айшу показать ему немного её колдовства, желая получить представление о её способностях, о её потенциале для большего. — Магии земли? Задолго до того, как Британия стала страной, её ведьмы и волшебники также использовали своего рода стихийную магию, более созвучную окружающему миру. Большинство заклинаний и ритуалов из той истории до истории были утеряны со временем; то, что в какой-то другой части мира существует что-то подобное в настоящее время, было само по себе очарованием. — Бога, — сказала Айша. — Который есть земля, воздух и вода. Разочарование Тома от того, что этот привлекательный вид магии был неразрывно связан с религией, было недолгим. Он просто выдрессирует эту чушь из Айши, направляя её, чтобы показать ему, что она может делать, мысленно отмечая, как лучше всего научить её. Люсиль работала лучше всего, если хвалить её и уважать как возможный результат. Она также была очень восприимчива к взяткам, что работало так же хорошо для Тома, её вкусы были такими же простыми. Но с Айшей это не сработает; ей требовалось более глубокое понимание. — Она тебе нравится, — улыбнулся Гарри, проведя долгие минуты, наслаждаясь тем, как Том разгадывал их новую подопечную. — Знал, что понравится. Она напоминает мне тебя в её возрасте. Не такая злая, как ты, правда. — Я не был злым, — мягко сказал Том. Он всегда знал, как его видят другие, особенно в детстве. Это никогда не беспокоило его до Дамблдора, пока он вдруг не осознал преимущества предполагаемого хорошего поведения. Тем не менее, он так и не овладел искусством казаться добрым. — Был, — дразнил Гарри, притягивая руку Тома вокруг себя, когда они устроились в постели. — Ты был задирой. Он вздрогнул и отодвинулся, когда рука Тома скользнула под его пижаму. — Том, — упрекнул Гарри. — Комната Айши прямо рядом. — Заглушающие чары для тебя теперь слишком сложны? — задумчиво спросил Том, отказываясь отпускать его. Гарри мог бы отбиться от него, если бы действительно хотел сбежать; то, что он этого не сделал, было само по себе согласием. — Ты дурак, если думаешь, что я намерен больше никогда не иметь тебя, пока она под нашей крышей. — Не навсегда, — простонал Гарри, двигаясь навстречу прикосновению Тома, даже когда пытался отказать ему. — Просто пока она не освоится. Что, если ей понадобимся мы ночью? — Она не понадобится. Том поцеловал его шею, стаскивая с себя одежду бессловесным заклинанием. — Том. Я сказал нет. Гарри напрягся, когда Том проигнорировал его, дёргая пижаму, пока его задница не оказалась полностью обнажённой. — Ты также сказал, что я злой, — заметил Том, поглаживая его дырочку большим пальцем, пока Гарри не прикусил стон. — Задира, вот как ты меня назвал. — Ты и есть, — прошипел Гарри, дрожа, когда Том вошёл в него, слишком быстро, слишком сухо, слишком больно, дрожа ещё больше, когда Том протянул руку, чтобы заставить его член встать. — Ты заставишь меня, даже если я не хочу этого. Обвинительный тон в его голосе был обезоружен его бёдрами, двигавшимися в ритм удовольствия Тома. — Ты не знаешь, чего хочешь, — прошептал Том, подчёркивая это укусом в шею Гарри, высасывая синяк, пока Гарри стонал и извивался под ним. — Перестань, — выдохнул Гарри, издавая звук возмущения, когда Том полностью вышел из него, вставая на колени. Он схватил Гарри за одно бедро, обвивая рукой его плечо, его грудь, прижимая его вертикально к своей груди, и втолкнулся обратно. — Мерлин, — выругался Гарри, откидываясь назад на член Тома, вперёд в его руку, беспокойный и нетерпеливый. — Я не остановлюсь, — заверил его Том, форсируя движение, наблюдая, заворожённый, как он входит и выходит из тела Гарри с каждым толчком. — Я знаю. Гарри повернул лицо, умоляя, рот скользнул по рту Тома со стоном. Ни один из них не наложил ни единого заглушающего заклинания, а Гарри всегда был ужасен в том, чтобы приглушать себя, когда терялся в удовольствии, издавая долгие, разбитые звуки с каждым толчком. Он откинул голову назад на плечо Тома, когда кончил, задыхаясь, широко раскрытыми глазами глядя в потолок, сжимаясь вокруг члена Тома, как твёрдый кулак, практически выжимая из него каждую каплю, пока она не разлилась беспорядочно между их бёдер. — Ты кошмар, — сказал Гарри, его голос был хриплым — он кричал? Том не мог вспомнить, последние мгновения ослепили каждое его чувство удовольствием, всё ещё тёплым там, где оно вытекало из тела Гарри. — Ты задира. Самый злой. — Да, — согласился Том, прижимая нежный поцелуй к горлу Гарри. Если Айша подслушала их любовные игры, она не показала этого на следующий день. Даже если бы она и слышала, Том очень сомневался, что это травмировало бы её так, как беспокоился Гарри; она была слишком разумной для этого. У неё когда-то были родители, и, предположительно, они не были безбрачными, прежде чем их убили какого-нибудь маггловского танка. — Их убили поселенцы, — печально сказал Гарри, когда Том подумал спросить, как Айша стала сиротой. Он действительно подумывал спросить саму девочку, но если бы она заплакала, он счёл бы это испытанием. — Они потребовали, чтобы её семья отдала свой дом, и отец Айши отказался. Поэтому они убили его, вместе с его женой и его братом, женой его брата, их детьми. Айша была единственной выжившей. Она спряталась в шкафу. — Они были магглами? — спросил Том. Он предполагал, что Айша была чистокровной, учитывая широту её магических знаний. — Я не думаю. Она не понимала, что значит «немагический». Думаю, Прескотты — первые магглы, которых она действительно знала. Тебе стоит задать ей эти вопросы, ей, возможно, будет полезно поговорить о них. — У меня нет интереса наблюдать, как она предаётся скорби по мёртвым, — Том полностью отмёл эту мысль. — Будет лучше, если она быстро переживёт это. Гарри явно был недоволен этой оценкой, и Том отмёл и это. То, что родители Айши были магами, но погибли от рук магглов, в ходе какой-то казни, было почти непостижимо. Но, возможно, они практиковали другой вид магии, не слишком пригодный для защиты. Сама Айша могла подчинять себе ветер и деревья на территории поместья, но с трудом могла наложить простое отпирающее заклинание. Она всё ещё предпочитала магию без палочки, от чего её нужно было отучить, так как в Хогвартсе от неё ожидали использования палочки. Люсиль была быстра в том, чтобы называть Тома и Гарри отцами Айши, что приводило в восторг Гарри и не оказывало существенного влияния на Тома, хотя сама Айша называла их только по имени в течение первых двух лет в поместье. Это привело к довольно неловкому моменту с журналисткой «Пророка», которая, пристав к их семье однажды в Косом переулке, спросила Айшу приторным тоном, как будто разговаривала с младенцем, а не с умной восьмилетней девочкой, как ей нравится жить с её отцом, Министром, только чтобы Айша своим ровным тоном сказала: «Моего отца застрелили в голову». — Так ему и надо, что он так подошёл к ней, — горячо сказал Гарри, с чем Том втайне согласился, скрывая своё веселье от этого испытания и давая подобающе серьёзное заявление о важности уважения к травме, которую пережили многие магические дети, прежде чем найти путь в убежище Волшебной Британии. Сами журналисты стали даже большей помехой, чем Том уже считал их. Его домашний адрес был, конечно, конфиденциальным, и Литтл-Хэнглтон вряд ли был бы первым предположением какой-либо ведьмы или волшебника, но если они ступали ногой в Косой переулок как семья, их немедленно окружали летающие камеры со вспышками и шквал отчаянных вопросов. Фотография Тома, Айши и Люсиль, наблюдающих за матчем Гарри с семейной ложи, попала на первую полосу, опередив новости о том, что Дурмстранг отбивается от маггловского Советского Союза, чей лидер, казалось, был полон решимости вооружить магию в своей мелкой войне против американцев. Очарование его семьёй — не в последнюю очередь из-за его мужа, как из-за того факта, что у него вообще был муж, так и из-за того, что Гарри удалось привести «Паддлмир» к двум Кубкам мира подряд — было тошнотворным. Том никогда не испытывал большого уважения к журналистике, но он начинал убеждаться, что она действительно обслуживает отбросы общества. — Чего вы ожидали? — спросила Виолетта, когда Том, со свежим раздражением, пересказал утреннее нападение, делая заказ на новые мантии. — К каждой семье Министра относятся как к полузнаменитостям, полудиковинам — а ваша вдвое известнее и любопытнее, чем большинство. Не помешает и то, что вы все такие фотогеничные, даже если Гарри понятия не имеет, что делать со своим лицом, как только на него направляют камеру. Это было достаточно верно, хотя, как менеджер Тома по связям с общественностью — и, следовательно, Гарри — Виолетта Кастлингер была опытным специалистом в том, чтобы ни одна нелестная фотография Тома или его семьи не увидела свет. Вероятно, это был аспект её работы, который отнимал у неё больше всего времени; инстинктивное выражение лица Гарри при виде неожиданных камер напоминало испуганное животное, внезапно попавшее в лучи автомобильных фар. Она сама была журналисткой с некоторой известностью в течение нескольких лет, прежде чем Том впервые обратился к ней с предложением более престижной и эксклюзивной должности; она, конечно, считала свою первую редакционную статью после нападения Гриндевальда на Хогсмид — не столько разоблачение Тома, сколько резкую критику Дамблдора — лишь одной из серии статей под её именем, ничем не примечательной. Но Том никогда не забывал её. — Я полагал, что Министр Магии и его семья будут пользоваться некоторым подобием уважения, а не быть тушей, которую терзают гиены, — мягко сказал Том, на что Виолетта фыркнула. — Это и есть уважение — в этом секрет журналистики, ваше Министерство; мы все гиены. — Что ж, тогда, как моя главная гиена, — решил Том — журналисты часто, по его мнению, оказывались гораздо лучшими следователями, чем мракоборцы — я был бы признателен, если бы вы обратили своё внимание на ваших собратьев-падальщиков. Я хочу знать имя каждого скелета в их шкафах. Виолетта, чистокровная до мозга костей, поморщилась от маггловской идиомы. — Сомневаюсь, что они кого-то убили. Том вздохнул. — Их преступления, Виолетта. Их ошибки, их постыдные секреты. Найдите их. Выражение замешательства на лице Виолетты превратилось в усмешку. — Это я могу сделать. Вы хотите, чтобы их опубликовали? У неё было много друзей в «Пророке», и её близость к Тому означала, что всё, что она писала, быстро появлялось в газете. — Пока нет. В конце концов, истинная сила вооружения заключалась в напряжении, которое оно создавало, в постоянной угрозе бомбы, в страхе жить под её тенью. Как бы ни раздражал Тома хищнический инстинкт журналистов, это было ничто по сравнению с метеоритным возмущением, вызванным в Гарри, настолько взрывным, что оно застало врасплох даже Тома. За годы пребывания на публике Гарри испытывал лишь приглушённое презрение к прессе, если вообще испытывал, но один слишком частый комментарий о девочках поджёг его апатию. — Я прокляну этого ублюдка Круциатусом, — объявил он, яростно, как уличный кот, защищающий свой переулок. — Клянусь Богом, я это сделаю. Статья, о которой шла речь, совершала два греха: она порицала Министра и его партнёра — слово было подчёркнуто излишне, как будто чтобы лишить их супружеский статус действительности — за то, что они решили обращаться с неосиротевшей грязнокровкой так, как будто она была их ребёнком, о чём свидетельствовало присутствие Люсиль рядом с Айшей в нескольких публичных мероприятиях. Было неясно, был ли автор — мистер Поларк Каббел-Аштей, относительно молодой чистокровный из обычной шотландской чистокровной семьи — обеспокоен фаворитизмом, проявленным к Люсиль, потому что она была грязнокровкой, или потому что он считал это постыдной попыткой украсть её у биологических родителей, — нелепое обвинение, учитывая постоянную и подобающую благодарность Прескоттов Тому и Гарри за объяснение волшебного мира их вопиюще необразованной дочери. Он назвал её грязнокровкой, но хотя термин «магглорождённая» стал более распространённым в приличном обществе, слово «грязнокровка» всё ещё регулярно использовалось даже людьми, не являющимися строгими пуристами крови. Каббел-Аштей бросил ещё больше подозрений на пригодность Тома и Гарри как родителей, подчеркнув относительно детское владение Айшей английским языком, хотя её прогресс в языке был значительно выше среднего, что даже Том нашёл впечатляющим. — Ты обречёшь меня на одиночное отцовство так быстро? — спросил Том, изумленно гневом Гарри, находя его восхитительным, как всегда, даже если он, казалось, проявлялся по самым нелепым причинам. — Это беззубая статья, призванная разозлить нас до состояния глупости. — Это срабатывает, — огрызнулся Гарри. — Он назвал Люси грязнокровкой. Он назвал Айшу тупой! Разве ты не можешь сделать незаконным оскорбление детей в газетах или что-то в этом роде? — Было бы едва ли уместно для демократического лидера объявлять войну свободе прессы, — объяснил Том, сдерживая улыбку, когда хмурый взгляд Гарри потемнел. — С каких это пор ты подходящий демократический лидер? — проворчал он. — Отвези его на твой маленький остров. — Ты этого хочешь? — спросил Том, засовывая руку под волосы Гарри, отросшие и дикие после месяцев без стрижки, поглаживая большим пальцем гладкую кожу его шеи. — Чтобы я был твоим зверем на поводке, проливал кровь, когда ты позовёшь? — Чего я хочу, так это чтобы ты заботился о своей дочери, — огрызнулся Гарри, вырываясь из хватки Тома. — Я не её отец, — напомнил ему Том, сжимая своё терпение. Гарри согласился не предъявлять Тому никаких нелепых отцовских стандартов; он должен был быть законным опекуном девочки, не более. Гарри, возможно, видя, что предстоящая битва не будет им выиграна, просто фыркнул и исчез, вероятно, в поисках девочек, чтобы предложить им ненужное утешение; это не значит, что они будут читать статью, будучи слишком молодыми, чтобы иметь какой-либо реальный интерес к делам внешнего мира. Том, конечно, сажал их перед собой несколько раз, чтобы обсудить, что им разрешено и запрещено говорить и делать на публике, учитывая его публичность и, как следствие, его семьи, но им было всё равно или они даже не понимали политику, кроме смутного представления о том, что Том был каким-то магическим премьер-министром, и поэтому другие люди интересовались его личной жизнью. То, что Гарри предположил, что у Тома нет плана возмездия, могло исходить только из его ослепляющих эмоций, сказал себе Том, скрипя зубами, сдерживаясь от того, чтобы не броситься за своим мужем и не потребовать драки, которую Гарри так небрежно разжёг. Он удовлетворился посещением острова, где мог выплёскивать гнев без удержу, а когда это не помогло, провёл остаток бессонной ночи, работая над своими более закулисными предприятиями; были заклинания, которые нужно было проверить на маггловском оружии, и маггловские военные чиновники, которых нужно было допросить, а затем устранить. С гоблинами также нужно было разобраться более тонким способом; их интеллект требовал схемы, которая была довольно сложной даже для Тома. Если бы они не были такими inherently disturbing существами, Том мог бы восхищаться их хитростью. Тем не менее, Том был рад, что ему удалось отвлечься, а не доводить ссору с Гарри до конца; его воздержанность была хорошо вознаграждена на следующее утро, когда Гарри увидел нелицеприятный ответ Виолетты в «Пророке», который подробно излагал каждую из многочисленных неудач Каббел-Аштей не только как писателя, но и как волшебника на протяжении всей его короткой, жалкой жизни. То, что он больше никогда не будет опубликован, разве что в каком-нибудь малоизвестном таблоиде, было само собой разумеющимся, хотя Том очень сомневался, что он вообще попытается. Виолетта была очень хороша в своей работе, особенно когда её хорошо вознаграждали. Том мог почти физически ощущать извинения, исходящие от Гарри волнами, когда тот подкрался к нему сзади, обвивая обеими руками плечи Тома, прижимаясь лицом к изгибу его горла. — Прости, — прошептал он, подчёркивая поцелуем. — Мне следовало знать лучше. — Следовало, — согласился Том, ещё не чувствуя себя прощающим. Он хотел, чтобы Гарри умолял. Гарри прижал ладонь к сердцу Тома, поглаживая другой рукой его живот. — Я люблю тебя, — он снова поцеловал его, а затем в третий раз. — Ты хороший отец. Том нахмурился. — Я едва ли... — Хороший, — перебил Гарри, полностью проваливая попытку получить прощение. — У тебя есть чаепития с девочками. Ты балуешь их, не думай, что я не замечаю твоих маленьких взяток. Ты заботишься о них, защищаешь их — это всё, что такое отцовство, знаешь. Им никогда не нужно сомневаться, стоит ли идти к тебе, если им что-то нужно. Он заставил Тома повернуться, приподнимаясь, пока его улыбка не прижалась ко рту Тома. — Ты хороший отец. Хороший муж. — И всё же ты сомневался во мне, — заметил Том. — Вчера ты не был хорошим мужем. — Я знаю, — согласился Гарри, опускаясь на пол, прокладывая путь между ног Тома, прикасаясь носом к его члену, который начинал просыпаться в его брюках. — Я должен загладить свою вину. Позволить Тому трахать его в лицо было хорошим началом, чтобы вернуть его расположение; ещё лучше была картина, которую он представлял после, лицо было в слезах и сперме, крики заглушены магией, когда Том вырезал синяк за синяком на раскрасневшейся и дрожащей коже. — Всё, что у тебя есть, у тебя есть, потому что я тебе это дал, — прошипел Том, прокусив тонкую кожу над его бедром, слизывая струйку крови. — Я дал тебе твой дом. Твоё кольцо. Твоего ребёнка. Он отстранился и обнаружил, что Гарри согласно кивает, его затуманенные глаза устремлены в потолок, когда он откинул голову с беззвучным воплем; рука Тома была жестоко сжата вокруг основания его члена, душа удовольствие Гарри в колыбели. — Думаю, я хотел бы услышать немного благодарности. Он сорвал заглушающие чары как раз вовремя, чтобы услышать рыдание Гарри: «Спасибо, я люблю тебя...» — мелодию его хриплых вздохов, его заикающегося Парселтанга. — «Спасибо, милый». — Когда ты кончаешь, это потому, что я разрешаю, — прошептал Том, отпуская член Гарри, наблюдая, как он жалко дрожит во время оргазма. — Ты забыл кое-что, — выдохнул Гарри, всё ещё переводя дыхание, обвивая усталые конечности вокруг Тома, прижимая его достаточно близко для поцелуя. — Ты делаешь меня счастливым, — вздохнул он, его рот был ленив от насыщения. — Каждый день. Том попытался представить какую-то параллельную жизнь без человека, который сейчас находился под ним, стремясь любить его, стремясь быть прижатым к нему, стремясь нести каждую метку, которую Том считал нужным нанести. В той жизни Том мог бы обладать не меньшей властью — возможно, даже большей, возможно, даже самой завидной силой бессмертия. Он мог бы быть не так ограничен, подчинён прихотям другого, скован заботой о чьём-то ещё счастье наряду со своим собственным. Он мог бы даже быть доволен. Но он не носил бы в себе удовлетворения глубиной до костей, которое может прийти только от осознания того, что его любят без барьеров, без условий. И не только любят, но и понимают, доверяют, заботятся о нём. Это было, как он подозревал, самым близким к счастью, на которое кто-то вроде него был способен. Как будто пробираясь сквозь мысли Тома, Гарри вздохнул, притягивая его ближе, как будто Том мог бы утонуть в его коже. — Хочу тебя ближе, — пробормотал он, даже когда ему удалось уткнуться лицом в шею Тома. — Ещё ближе, и нас было бы не различить. Гарри вздохнул от этой мысли, и Том тоже мог это представить, хотя на практике это оказалось бы слишком неудобно; вместо этого, возможно, часть его самого, вырезанная, а затем сохранённая внутри Гарри для безопасности, так что Том всегда был бы внутри него, куда бы он ни пошёл. Тому не нужно было похищать Каббел-Аштей — или приказывать доставить его — в пещеру. Ему не нужно было физически причинять ему то разрушение, которое Виолетта так ловко вызвала письменным словом. И ему не нужна была смерть или исчезновение Каббел-Аштей, чтобы доказать мысль, которую статья Виолетты продемонстрировала другим, подобным ему; что критика Тома, как Министра, была разрешена и даже поощрялась до определённой степени — самые уважаемые аргументы, в конце концов, были ответом на что-то — но его подопечные и Гарри были вне зоны досягаемости. Поэтому Тому не нужно было приказывать Эйвери следить за Каббел-Аштей, который, опустив голову в связи с полной и безоговорочной ликвидацией своей карьеры, побрёл обратно в свою сонную родную деревню в Шотландии. Как и ожидалось, человек даже не попытался восстановить свою репутацию в глазах волшебной публики, вместо этого сосредоточившись только на зализывании ран с помощью эля в частном порядке. Эйвери был достаточно счастлив преследовать это жалкое создание, всегда стремясь выполнять каждый приказ Тома, относясь к каждому как к евангелию, одинаково достойному почитания. И поэтому, когда Том наконец доставил Каббел-Аштей, потерянного во сне алкогольного опьянения, в пещеру восемь месяцев спустя, это было не для того, чтобы доказать уже давно доказанную мысль, а просто потому, что он хотел этого. И, поскольку прошло восемь месяцев с тех пор, как имя этого человека украшало какую-либо колонку, никому не осталось заметить его отсутствие в мире. Том с одобрением наблюдал, как Айша правильно левитирует стопку книг примерно на восемь футов в воздух, прежде чем опустить их обратно, при этом только верхняя книга упала при спуске — в отличие от Люсиль, чей всплеск силы отправил всю стопку в полёт с грохотом страниц. Она выдохнула, наконец опуская руку с палочкой на колени; очевидное напряжение исчезло с её плеч. К концу года Том был уверен, что она сможет накладывать чары с лёгкостью. Он рано усвоил, что не следует учить девочек вместе; они слишком легко отвлекали друг друга, и их соревновательный характер часто побуждал их к опрометчивым решениям в попытке ускорить выполнение задачи, которая лучше подходила для методичного выполнения. Их мотивация также была разной; в то время как Люсиль работала лучше всего, когда была задействована похвала или взятка, Айше требовался подходящий вызов. Том провёл Fascinating три года, изучая процесс обучения каждой из девочек и разрабатывая соответствующие планы уроков; это, безусловно, оказалось желанным отдыхом от рутины политики, от пробивания себе пути через встречи с ужасным маггловским Министром, сменившим Эттли, и от разочарований на каждом шагу в его попытках реформировать волшебную экономику. Гарри провёл большую часть этого времени, дразня Тома за то, что он реализует свои профессорские мечты на девочках, даже когда он с энтузиазмом присоединялся к каждому уроку Защиты и с радостью водил их через их безрассудные попытки на метле, в чём только Люсиль действительно имела склонность. — Она точно будет в команде Гриффиндора, — гордо кричал Гарри, наблюдая, как Люсиль взмывает над их головами с заливистым смехом, в то время как Айша всё ещё изо всех сил пыталась подняться только на метр над землёй. — Посмотрим, — задумчиво сказал Том. Из них двоих только Люсиль имела настоящий талант к интригам; Айша в основном делала то, что хотела, и имела очень мало уважения к чему-либо, напоминающему авторитет, но она никогда не скрывала своих нарушений правил; её дерзость часто заставала других врасплох из-за её тишины, хотя Гарри и Том быстро научились не недооценивать её. Люсиль, воспитанная двумя заботливыми, внимательными родителями, прилагала гораздо больше усилий, чтобы избежать их внимания. Она также была более амбициозной из пары, хотя её амбиции редко имели какой-либо смысл. Теперь Том посмотрел на свою дочь, её идеальная осанка подчёркивала её замечательный рост; теперь она была на несколько сантиметров выше Люсиль и тихо самодовольна этим. Через три года было трудно не замечать сходства, которое девочки разделяли с детскими версиями Гарри и Тома. Даже сейчас Айша носила те же сдержанные признаки тревоги, которые Том испытывал в её возрасте, почти незаметные, если не знать, где искать. — Твоё владение палочкой более чем адекватно, — заверил её Том. — Ты будешь наравне со своими сверстниками и, без сомнения, превзойдёшь многих из них. — Да, — согласилась Айша, не склонная к ложной скромности. — Будут и другие студенты из твоей страны, — сказал Том, делая ещё одно предположение о том, что её беспокоило. — Я проверил. — Да, — снова согласилась Айша. — Я подозревала. — И всё же ты нервничаешь. Айша опустила голову, что было знаком того, что она тщательно подбирает слова. Она уже свободно владела английским, но это всё ещё не было её первым инстинктом. — Страх неразумен. Это была фраза, которую они с Гарри придумали; если расстройство Айши можно было исправить вмешательством, оно было разумным — следовательно, с ним можно было бороться логикой. Если расстройство было неразумным, Гарри понимал, что нужно просто предложить ей любое утешение, которое она искала, и позволить чувствам улечься. Том, который находил чужие эмоции неразумными почти каждый раз, обычно не был посвящён в такие эмоциональные разговоры. Но Гарри сейчас играл в турнире в Уэльсе и не вернётся ещё два дня, как раз вовремя, чтобы проводить девочек на Кингс-Кросс. Он подавил вздох. Годы отцовства лишь укрепили фундамент терпения, который требовался для общения с Гарри. — Что за страх? — Я оставлю вас обоих, — медленно сказала Айша, очевидно имея в виду его и Гарри. — И вы оба умрёте. — Ах, — сказал Том, обдумывая этот поворот разговора. Из всех страхов, которые она могла бы упомянуть, страх смерти был, пожалуй, единственным, к которому Том мог бы почувствовать понимание. Его собственный страх, расцветший в годы войны, почти зеркально отражал её собственный; в конце концов, Айша потеряла свою предыдущую семью внезапно и взрывно. Учитывая её историю, было почти разумно, чтобы её разум ожидал возможности повторения. — И что, по-твоему, могло бы уменьшить этот страх? Айша обдумала этот вопрос. — Патронус? — спросила она. — Что насчёт него? — Посылай своего Патронуса каждую ночь, — объяснила Айша. — Чтобы сказать мне, что вы оба в порядке. Это было утешением для детей гораздо младшего возраста, но несколько мгновений из вечеров Тома или Гарри — в основном Гарри, Том был слишком занят — не были большой жертвой. — Хорошо, — позволил он. Гарри часто делал это в любом случае, используя свою лань, чтобы пожелать Айше спокойной ночи, когда он был в отъезде на матче. — Спасибо, — сказала Айша, одаривая его одной из своих редких улыбок. Она была неизменно честной девочкой; что она говорила, то и имела в виду. Это заслужит ей уважение одних и неприязнь многих. Она всё ещё не понимала концепции вежливой лжи. — Ты моя дочь, и я доверяю, что ты будешь вести себя соответственно, — предупредил её Том. — Если тебя поймают на плохом поведении, я не буду вмешиваться от твоего имени. Ты встретишь последствия без спора. — Да, — согласилась Айша, хотя Том подозревал, что это урок, который ей придётся усвоить на собственном опыте. Гарри баловал её все эти годы, добросовестно играя роль любящего отца. Сам Том никогда не видел смысла в наказаниях; он сам в юности избегал правил, как считал нужным, а преступления Айши никогда не были теми, о которых он заботился. Прескотты никогда не осмеливались наказывать её; она не была их ребёнком, и в иерархии дома она стояла выше них. Том подозревал, что её время в Хогвартсе станет первым настоящим вкусом ограничений для Айши. Ему было любопытно, как она отреагирует. По крайней мере, в её будущем не будет кровавых перьев; криминализация телесных наказаний в Хогвартсе была первым изменением, которое он внёс в школу. — Я буду скучать по тебе, — добавила она, нехарактерно приторно. Обычно она приберегала такие сантименты для Гарри. Получив их на свой счёт, Том почувствовал странное тепло. Он испытывал некоторую привязанность к ней и раньше, в значительной степени как продолжение самого себя, нежность к чертам, которые он в ней взрастил, удовлетворение от того, что его усилия увенчались успехом. Это чувство привязанности, вероятно, было ещё одним оттенком того же самого. — Как и я, — позволил Том, не уверенный, правда ли это. Некоторая доля нечестности требовалась в воспитании детей. Отцовство было приятным в тех смыслах, которых Том не ожидал. Гордость, как цветок, расцветала внутри него с каждой маленькой победой Айши, как будто они были его собственными. Её интеллект вызывал восхищение, её любопытство требовало пищи. А аспекты отцовства, которые не доставляли ему удовольствия, легко перекладывались на плечи Гарри, так как он был более чем счастлив нести тяжесть её эмоциональных потребностей и детских желаний. Тем не менее, были моменты, когда реакции Тома удивляли даже его самого. На втором курсе Айша подхватила Драконью оспу. Это был не смертельный случай, хотя он был тревожным; её тело было незнакомо с иностранными микробами Волшебной Британии и поэтому было более уязвимо. Она пролежала в постели почти три недели, хотя была впечатляюще стоической перед лицом собственных отвратительных симптомов. Гарри сидел рядом с ней всё это время, у её постели почти каждую минуту, предлагая всё беспокойство и баловство, которое она только могла пожелать. Том мог бы легко провести это время в своём собственном кабинете, занимаясь своими делами, почти не думая о больной девочке наверху. И всё же он чувствовал себя движимым к её спальне иррациональным и неигнорируемым импульсом, создавая второй стул, чтобы изучать свои отчёты на другой её стороне, предлагая мало в плане разговора или внимания, намеренно игнорируя обожающие взгляды, которые Гарри бросал на него через её зелёную, пятнистую голову. После этого она начала называть обоих Отцом. Сопровождение детей во время покупки школьных принадлежностей было ещё одним опытом, который оказался неожиданно не ужасным. Были скучные моменты ожидания в очереди или других занятий бессмысленными, рутинными задачами. Том изначально предполагал оставить весь день Гарри, чьи приставания «это единственный раз, когда ты сможешь отвести свою дочь в Косой переулок на её первый курс!» — неважно, что обе девочки уже были в Косом переулке десятки раз — оказались выше его способности игнорировать. Возможно, в постоянных колебаниях Гарри было что-то; было удивительно забавно наблюдать, как Айша и Люсиль загораются при виде магазинов, к которым они привыкли, вдруг празднично украшенных в честь нового учебного года. Они спорили о том, какие котлы выбрать, изучали каждую метлу и ворковали над каждой совой и ноздрём для продажи. Им уже выбрали палочки у Олливандера в прошлом году — тот факт, что магическим детям разрешалось пользоваться палочкой под родительским контролем в возрасте десяти лет, был ещё одним способом, которым чистокровные процветали, в то время как их сверстники-грязнокровки отставали — но было более чем достаточно первых впечатлений, чтобы компенсировать это. Редко Том испытывал ностальгию, но он не мог удержаться от мыслей о своей и Гарри первой поездке в Косой переулок, их первом настоящем вкусе магии и всего, что она могла предложить. — Ты рад, что пришёл, признай это, — ухмыльнулся Гарри, тяжело опираясь на Тома, где тот стоял, наблюдая, как девочки серьёзно спорят о том, какие шоколадные конфеты выбрать в «Сладком Королевстве». Знак, парящий по магазину, громко объявлял, что всё продаётся со скидкой 50% в ожидании скорого закрытия заведения и замены его новой кондитерской. — Это не так мучительно скучно, как я ожидал, — согласился Том, закатывая глаза, когда лицо Гарри стало невыносимо самодовольным. — Теперь мне придётся наверстать вдвое больше работы, ты понимаешь. — Да, — торжественно сказал Гарри, прежде чем вложить что-то в руку Тома. — Но это единственное место, где можно купить те противные кровяные леденцы, которые тебе нравятся. Том поймал себя на улыбке, прежде чем смог её подавить; это было единственное лакомство, которое ему когда-либо действительно нравилось, и он не пробовал его годами, с тех пор как покинул Хогвартс. — Пожалуйста, — просиял Гарри, приподнимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать Тома в щёку. Вспышка камеры произошла тогда, удивительно поздно для их публичного выхода. Фотография появится на обложке следующего выпуска «Ведьминой недели», одного из немногих периодических изданий, которые Виолетта так и не потрудилась перестать печатать истории о семье Тома, сколько бы раз он ни просил её об этом. В конце концов, аргументировала она, голоса ведьм составляли половину от общего числа, и ведьмы по всей Волшебной Британии были очарованы предполагаемой романтикой отношений Тома и Гарри с тех пор, как их свадьба попала в заголовки. Том находил это легкомысленным, но если тысячи глупых женщин хотели голосовать в зависимости от того, насколько романтичным они находили кандидата, он вряд ли мог их остановить. Гарри жалобно плакал на платформе, провожая девочек, как Том и знал, что он будет, хотя он был не один; Эдвард тоже прослезился, обнимая сначала Люсиль, а затем Айшу на прощание. Тома, по крайней мере, поддержала Мэри в том, что их мужья были эмоциональны сверх всякой меры. Девочки едва ли будут без поддержки в школе. У них были друг у друга, конечно, но они также уже знали Слизнорта, который лично вручил им письма из Хогвартса, и Дамблдора с нескольких светских мероприятий за эти годы, а также Хагрида, которому Гарри не только посылал билеты на каждый Кубок мира, но и требовал, чтобы стадионы усилили чары, поддерживающие вес на их сиденьях для него. Они также возьмут с собой Эклер, ноздря Люсиль, и Душеньку, к которой Айша испытывала огромную симпатию, несмотря на свою неспособность говорить с ней — «Ты понимаешь, что большинство людей и их питомцы так и живут», — сухо сказал Гарри, когда Том заметил это — и уже несколько раз попадала в неприятности, пронося ленивую змею в места, которые определённо не допускали змей, ручных или иных. Это был лишь вопрос времени, подозревал Том, прежде чем они получат послание от директора о том, что их дочь проносит змею в класс. Он заставит Гарри разбираться с этим, очевидно. Было бы более логично, если бы один или оба из них купили сову, и на самом деле Том направил их в Империум, чтобы избежать именно этого сценария. Но Айша уже решила взять Душеньку, которая была в восторге от идеи вернуться в замок, а Люсиль влюбилась в оранжевого ноздря в витрине зоомагазина, и Гарри признался, что не возражает, если девочки будут пользоваться Хедвиг, его собственной полярной совой; он пользовался ею только в игровой сезон, и даже тогда довольно редко. И вот девочки уехали, без совы между ними, их сундуки плыли позади, как пара собак на одном поводке. Том ожидал, что будет наслаждаться тишиной и покоем дома без детей — даже такая тихая девочка, как Айша, иногда могла сравниться со стаей бешеных волков — и снова оказался застигнут врасплох. По вечерам девочки обычно приставали к нему с просьбой о чае, когда он делал его для себя. Было проще просто сделать три чашки, поэтому, не задумываясь, он призвал три кружки из шкафа и затем уставился на них пустым взглядом. Эдвард, всё ещё убирающий остатки ужина, похлопал Тома по плечу. — Мы тоже скучаем по ним, сынок. Странно будет без них, бегающих под ногами. — Да, — нахмурился Том, отправляя две лишние чашки обратно на их место на полке. — Это ужасно, — заскулил Гарри, мрачно глядя на письмо, которое Айша прислала после своей первой ночи в Хогвартсе. Ей было не о чем сообщать, кроме их Распределения — Айша в Гриффиндор, Люсиль в Слизерин — и того, как Душенька была рада вернуться в башню, заявление, которое заставило Гарри кричать от гордости, в то время как Том оставался непоколебим в том, что невозможно знать наверняка, как чувствует себя Душенька, так как Айша не могла говорить на Парселтанге. — Сезон начинается только через две недели, — продолжал разглагольствовать Гарри, драматично бросаясь на диван. Эта реакция была ожидаемой; Гарри с радостным наслаждением вступил в отцовство. — Мне будет скучно до смерти без них. Том изучал своего мужа, его вытянутую фигуру, гибкую и мускулистую от лет спорта, его длинные кудри, разметавшиеся по подушке, как будто их вылили из палитры художника. Кожа его лица и рук со временем потемнела от солнца, в то время как остальная часть его тела, скрытая под кожаными доспехами, оставалась на несколько оттенков бледнее. Его глаза были неизменными, всё такими же электризующими, как всегда, всё так же поражающими Тома, как убивающее проклятие, каждый раз, когда взгляд Гарри обращался к нему. — Будет? — спросил Том, приподнимая бровь, когда Гарри вздрогнул от его тона, от выражения его лица, без сомнения, хищника, заметившего лёгкую добычу. Гарри облизнул губы и выгнул шею, расстёгнутые пуговицы его рубашки растянулись, обнажая ключицы в резком рельефе. Он выглядел как какая-то нимфа, олицетворение лета. — Да, — вздохнул он, его глаза были тёплым прудом зелёной воды, приглашающим Тома утонуть. — Мне больше нечем себя занять. — Неужели? — Том подкрался ближе, не моргая, наблюдая, как одежда Гарри исчезает сама собой, обнажая всё больше и больше его совершенной плоти, любящее клеймо всё ещё выделялось ярко-белым контрастом над его сердцем, не желая пропустить ни мгновения этого, когда дыхание Гарри участилось в ожидании. — Полагаю, нам просто придётся найти способ заполнить время. Он провёл остаток дня — и далеко за полночь — напоминая им обоим, насколько приятным может быть дом без детей. После первых недель остальное время пролетело быстро. Сезон Гарри возобновился, и Том действительно был невероятно занят; у него оставалось ещё три года до конца его первого срока, и он не планировал проводить их в бездействии. Айша отправляла по крайней мере одно письмо в неделю, а письмо Люсиль для её родителей доставлялось вместе с Хедвиг, и Гарри отвечал на них со своим энтузиазмом. Гарри отправлял Патронуса с пожеланиями добра каждый вечер, а Том иногда подменял его, когда тот был не в состоянии, с непредвиденным интересом ожидая, какую форму примет собственный Патронус Айши. Девочки уже так сильно походили на них во многих отношениях, он не удивился бы, если бы они сами создали двойных Патронусов. Довольно скоро наступила зима, и Гарри присоединился к Мэри, чтобы забрать их соответствующих дочерей с платформы. Последнее заседание Тома в тот день затянулось, так что луна стояла высоко, когда он наконец вернулся в поместье и увидел Айшу впервые за несколько месяцев. Она умудрилась вырасти ещё больше, пока её не было; Гарри ворчал об этом с любовью, о том, как она обязательно перерастёт его, говоря: «Прямо как твой отец», качая головой, как будто он действительно на мгновение забыл, что она не была их биологической дочерью. Она бросила на Тома застенчивый, любящий взгляд, такой же сдержанный, как и он сам в проявлении физической привязанности, лишь приблизившись к нему, чтобы он мог лучше изучить перемены. Он взял длинную густую прядь её волос и ощутил её вес; она действительно была ужасно похожа на Гарри, а различия были достаточно близки к внешности самого Тома, что её можно было бы принять за их комбинацию, — концепция, которая наполнила его удовлетворением, напомнив о мысли из более ранних лет, о моменте, пьяном от похоти и алчности. — Твои занятия идут хорошо? — спросил он, хотя она говорила об этом в своём последнем письме. — Да, — согласилась она, придвигаясь всё ближе, как растение, ищущее солнечный свет. К ним присоединились Прескотты, Люсиль по пятам, как восторженная овчарка. Эдвард испёк пирог, все ждали прибытия Тома, прежде чем отрезать первый кусок, и когда они собрались вокруг стола в честь этого, он встретился взглядом с Гарри и задумался, разделяет ли он мысль Тома, его воспоминание о приюте Вул, его самодовольство от восторга девочек от возвращения в поместье, от их счастья сидеть за этим столом, чего ни он, ни Гарри никогда не могли бы почувствовать к зданию, в котором они провели детство, но никогда не считали домом. Это была бессмысленная мысль, бесполезная и странная, Том обычно не был склонен к воспоминаниям, но Гарри всё равно бросил на него многозначительный взгляд, полный тепла, взял руку Тома и прижал мягкий поцелуй к тонкой коже над его костяшками. Айша, очевидно, обдумывала что-то с тех пор, как вошла в кабинет Тома, хотя она всё ещё собирала эту мысль в своей голове. Том ждал в тишине, выжидая, пока она наконец заговорит. — Слизеринцы, — начала она запинаясь, вероятно, обдумывая, как лучше всего назвать этих студентов. — Не все, но некоторые. Они грубы с Люси, но не грубыми словами. Из-за её крови? Ах, Том ожидал этого с тех пор, как Люсиль была распределена. Его удивило, что это не всплывало в многочисленных письмах Айши, но возможно, она не совсем понимала, что происходит. Чистота крови, казалось, не была особенно интересна в её родной стране, или, возможно, была, но обсуждалась иначе. В любом случае, она была явно сбита с толку, зная, что её подругу преследуют, но не зная почему или как лучше всего справиться с этим. — Люсиль — грязнокровка, или магглорождённая, — объяснил Том. — Ты знаешь, что это такое. — Когда оба родителя без магии, — кивнула Айша. — Как Мэри и Эдвард. — Верно. Есть много волшебников и ведьм, которые считают детей таких людей ниже себя, и они учат своих детей тому же. Большинство из них никогда не скажут таких вещей прямо Люсиль, так как знают о её близости к нашей семье. Но они будут намекать на это. Ты понимаешь? — Говорить, не говоря, — нахмурилась Айша. — Трусливая речь. — Иногда, — позволил Том. — Иногда честность — это храбрость, но иногда это также глупость. Что говорила Люсиль на эту тему? — Что она справится с ними, — нахмурилась она. — Но она не справилась. Она плачет втайне. — Понимаю. Знаешь, когда я был в твоём возрасте, слизеринцы говорили то же самое обо мне. И хуже, потому что у меня не было никаких связей. Айша выглядела встревоженной этой новостью. — Но ты не грязнокровка. Ты лорд Слизерин. Том кивнул. — Да, но никто не знал о моём происхождении в то время, даже я сам. Я был сиротой с младенчества; все считали, что оба моих родителя были магглами, и обращались со мной соответственно. Я был единственной известной грязнокровкой на Слизерине в то время. — Что ты сделал? — Я научился играть в игру как слизеринец. Нет другого способа выиграть. Чтобы заслужить их уважение, сначала я должен был заслужить их страх. Том наблюдал, как Айша проглотила этот осколок мудрости и перевернула его в своём сознании, изучая его, извлекая уроки. — Я понимаю. Том не знал, насколько хорошо она поняла, пока в начале второго курса девочек, хотя он решил — после одного вечера, проведённого в гневе — не поднимать эту тему, пока они не вернутся домой на зимние каникулы. В конце концов, они не знали о портрете Слизерина, предке Тома, который добросовестно проводил определённое количество времени каждую неделю, бродя по коридорам замка и сообщая о своих находках из своей рамы в кабинете Министра. Том сохранит этот секрет ещё немного, чтобы лучше следить за своей своевольной дочерью и её подругой. Том подождал, пока остался наедине с Айшей, прежде чем бросить на неё суровый взгляд, который заставлял дрожать не одного помощника. Это был взгляд, который ясно говорил: «Я знаю, что ты сделала, и я крайне недоволен этим». Айша, будучи Риддл-Поттер и достаточно стойкой, чтобы заслужить это имя, не дрожала. Но она выглядела немного нерешительной. — Тебе известно, что использование Полижуйного зелья для принятия облика должностного лица Министерства — особенно такого высокопоставленного, как Министр — является преступлением, караемым минимум пятью годами Азкабана? — спросил Том, заставляя свой тон оставаться мягким. Девочки проявили идиотизм, да, но им было всего двенадцать лет. Хотя Том не верил в умаление личности ребёнка из-за его возраста, отсутствие достаточного развития мозга было доминирующим фактором; то, что его собственный разум, казалось, развивался гораздо быстрее, чем у других детей, было, как его много раз уверял Гарри, пусть и насмешливо, исключением. — Я не знала, — медленно сказала Айша, что было, несомненно, правдой, как потому, что она оставалась в основном честной девочкой, так и потому, что она никогда не проявляла большого интереса к делам закона или политики. — И как я только что сообщил тебе, ты больше никогда не сможешь полагаться на защиту невежества, — сказал Том. Наконец, любопытство взяло верх над ним. Слизерин не мог на самом деле следить за замаскированными девочками в туалете, в конце концов. — Тебе удалось попасть в Тайную комнату? — Да, — подтвердила Айша его подозрение. Они замаскировались под Тома и Гарри в надежде, что это даст им способность говорить на Парселтанге. — Мы не говорили так же легко, как вы, но мы могли говорить. — И василиск? — Она сказала, что её зовут Гесси, — улыбнулась Айша. Том вздохнул; это дурацкое прозвище Гарри было суждено навсегда запятнать существо, по-видимому. — Она позволила нам взять свою сброшенную кожу, если мы прочешем её чешую. — И для чего именно вам понадобилась сброшенная кожа василиска? — спросил Том, хотя он был уверен, что уже знает ответ. — Люси использовала это, чтобы выиграть игру. Как слизеринец. Она выглядела очень гордой, и Том не мог не согласиться. — Вам повезло, что вас не поймали, — предупредил он, как того требовало отцовство. — Это риск, на который не стоит идти дважды. — Я понимаю, — пообещала Айша, и он верил, что она понимает. Том изначально не собирался рассказывать Гарри вообще — поскольку девочек никто другой не поймал, не было реальной необходимости вовлекать его — но затем передумал, надеясь, что это может обуздать склонность Гарри к развязыванию языка. В конце концов, это была его вина, что девочки вообще знали о существовании Тайной комнаты, не говоря уже о её точном местоположении, учитывая его настойчивость в том, чтобы делиться каждым мальчишеским подвигом с их дочерью, как будто это не были секреты не просто так. После того как его зарождающаяся ярость уступила место беспричинной тревоге, а затем, наконец, неохотному принятию того, что он мало что может сделать по этому поводу, Гарри был в основном очень смущён знанием того, что девочки провели примерно два часа, занимая тела его самого и его мужа. — Как думаешь, которая была кем? — спросил он, прежде чем покачать головой. — Неважно, не отвечай. Это странно в любом случае. Я не хочу об этом думать. Я рад, что они встретились с Гесси, хотя! Слава Мерлину, что она скрыла свои глаза, думая, что это мы. — Она довольно быстро поняла, что они самозванцы. По-видимому, их магия ощущалась в воздухе иначе, чем наша. Что подводит к вопросу, почему они могли говорить на Парселтанге, если их магия оставалась их собственной, даже когда их тела были другими. Он уже обдумывал, как лучше всего изучить этот новый любопытный аспект зелья и его эффекты. — Наша дочь и её лучшая подруга оделись в нашу кожу, как в костюмы, и играли с василиском, чтобы провести враждебный захват Слизерина, а ты думаешь об экспериментах с зельями, — сказал Гарри, недоверчиво, хотя, почему он казался удивлённым, Том не мог понять. В свете этого нового знания экспериментировать с Полижуйным зельем было самым разумным ответом. Остальная часть ситуации уже была завершена. — Это вряд ли было враждебно, — усмехнулся Том, слегка обиженный на обвинение; его захват Слизерина был гораздо более агрессивным. Он сделал гораздо больше для использования василиска, чем просто положил немного сброшенной кожи в кровати своих соседей по спальне. — Ты ужасное влияние, — проворчал Гарри, даже когда сдерживал смех, вероятно, потому что даже он знал нелепость этого заявления; именно его рассказы отправили девочек в пещеру Салазара. — От твоего друга по переписке сегодня пришло ещё одно письмо, — добавил он, его закатывание глаз было гораздо менее яростным, чем когда-то могло быть. — Это уже второй за два месяца. В тюрьме, должно быть, становится скучно. То, что приговор к пожизненному заключению в собственной неприступной крепости не положил конец переписке Гриндевальда с Томом, скорее прервало её на время. Когда первое письмо после суда прибыло, Том сначала ожидал, что Гарри отреагирует с возмущением, но, похоже, обезоруживание и фактическое заточение Тёмного Волшебника свели на нет опасения Гарри. Он в основном просто кривился от отвращения, когда видел почерк Гриндевальда. — Попытки освободить его из Нурменгарда продолжаются, — прочитал вслух Том. — Они его забавляют. Ни одна из них не приблизилась к успеху, конечно. Он сам создал защиту замка. — Если он сбежит и придёт в поместье, я буду очень расстроена, — мягко сказал Гарри, хотя Том принял это как предупреждение, которым оно и было. — Он не сбежит. Он слишком уважает нас для этого. Включая тебя, знаешь. Он поздравил нас со свадьбой. Он извинился, что не смог присутствовать. — Прощён, — сухо сказал Гарри. — Ты знаешь, кто пытается его освободить? — Международная Конфедерация поразительно бесполезна, — пожал плечами Том. Члены из каждого цивилизованного магического общества в мире, и всё же потребовались действия профессора и игрока в квиддич, чтобы положить конец Тёмному Волшебнику, уклонявшемуся от поимки два десятилетия? Это было верхом некомпетентности. Но невежество Конфедерации в отношении попыток проникновения в Нурменгард не имело значения; Том уже знал, кто это был. Винда Розье была единственным человеком, обладающим как магическими способностями, так и фанатичной преданностью Гриндевальду, чтобы продолжать так неустанно работать над его освобождением в течение многих лет после его падения, не будучи пойманной. То, что она, по-видимому, была полна решимости освободить своего хозяина, имело мало значения; то, что она продолжала уклоняться и от Конфедерации, и от людей Тома, начинало переходить из разряда раздражения в полноценное оскорбление. Пока она оставалась в Альпах, поглощённая своим бессмысленным крестовым походом, она была второстепенной проблемой, но всё же её безудержность была досадна. Агнар Мундр был, возможно, самым физически внушительным человеком, которого Том когда-либо встречал. Он напоминал ему кентавров из Хогвартса, доминирующее, воинственное присутствие. Мужчине не нужно было говорить, чтобы внушить осторожность, хотя говорил он, каждое слово было весомо из-за чистого баса его голоса, культивированной силы человека, чья культура была создана вокруг неизбежности войны. — Вы предлагаете торговлю, — задумчиво сказал директор, поглаживая свою бороду, хорошо ухоженную и заплетённую, украшенную каменными бусинами, которые, как теперь знал Том, несли в себе встроенные чары, обеспечивающие дополнительную защиту и силу, каждая из которых была символом дуэли, которую выиграл Мундр. — Да, — согласился Том, разочаровывающе сбитый с толку. Он провёл недели, пытаясь подготовиться к этой встрече, только чтобы обнаружить, что записи Волшебной Британии о Дурмстранге были возмутительно недостаточными. Так называемые учёные даже название Института написали неверно, неуклюже пытаясь сделать его более удобным для английского языка. Честно говоря, Том всегда был заинтригован тайнами, скрытыми в иностранных странах с их собственными особыми магическими знаниями и ресурсами, которые было так трудно изучать в Британии, поскольку британские волшебники никогда не видели особого смысла в документировании небританской — и, следовательно, нецивилизованной — магии с какой-либо точностью или полнотой. Было время, когда Том серьёзно рассматривал возможность полностью отказаться от Волшебной Британии в пользу путешествий, изучения каждой частицы магии, которую мог предложить мир, и Дурмстранг всегда был на вершине его личного списка, его тёмные магические искусства были заманчивы. — Вы возглавляете единственную военную волшебную школу в Европе и, следовательно, контролируете единственную европейскую волшебную армию. Мы предлагаем знания в обмен на союз — наше оружие за вашу рабочую силу, так сказать. Мундр был изумлен этой идеей. — У нас есть магия такая же, как у вас, — указал он не без доброжелательности. — У нас есть herrseiðr. Военная магия. Чему вы могли бы нас научить? — Я понимаю, что у вас были проблемы с советскими магглами, — сказал Том, ступая осторожно. Хотя он был уверен в заклинаниях, разработанных и созданных за годы интенсивных исследований, он очень мало верил в способность Волшебной Британии производить хорошо обученных солдат менее чем за поколение. Они слишком много веков полагались на Конфедерацию и собственный ослеплённый изоляционизм; если ядерная война начнётся так же быстро, как маггловский премьер-министр, казалось, был в этом уверен, лучшие усилия Тома будут сведены на нет относительной недееспособностью его соотечественников. — Мы держались против России с первого Романова, — сказал Мундр. — Мы всегда будем держаться. Никто не пощадит другого. Наш девиз. — Что он означает? — Ни один человек не пощадит другого, — ухмыльнулся Мундр. — Звучит мрачно для вас, я знаю. Но для нас это предупреждение. Если Шторменстранг падёт, падёт и остальной мир, как будто гончая Хела сорвана с цепи. — Ваше военное мастерство, безусловно, не имеет себе равных, — признал Том. — Однако я уверен, что вы разделяете мои чувства относительно последнего изобретения магглов — мне сказали, что у советских есть свои атомные бомбы или скоро будут. При грозовой туче, нависшей над лицом Мундра, Том понял, что наконец задел нужную струну. — Что, если я скажу вам, что могу показать вам магию, которая защитит даже от прямого попадания такого оружия? Советы могли бы сбросить столько бомб, сколько захотят, на ваш Институт, и он остался бы совершенно нетронутым. — Невозможно, — сказал Мундр, хотя его глаза сияли неподдельным любопытством. Том улыбнулся, жестом указывая Бартемиусу показать драгоценные плоды их трудов; заросшее лицо Мундра обмякло от удивления. — Магглы производят свою энергию, оскверняя землю вокруг себя; мы черпаем нашу из магии, из природного мира. Её нужно будет заряжать от древнего места силы, относительно близкого для лучших результатов. Я уверен, что вы сможете найти что-то подходящее. Это был риск, безусловно, предлагать главе иностранного государства такое оружие. Но, подобно маггловской бомбе, оно требовало рабочей силы для использования, несколько десятков человек, чтобы выдержать магическую тяжесть такой мощности, и, вполне вероятно, умереть в этом процессе. Том вряд ли собирался жертвовать своими собственными гражданами, когда были вполне хорошие иностранцы размером с медведя, чтобы накормить их вместо этого. Кроме того, эти северные варвары практически жаждали идеи умереть в бою; это было единственное, для чего они были надёжно хороши. — Мне нужно будет увидеть это в действии, — объявил Мундр. — Но у меня есть место на примете, да. Шпицберген полон древней силы. Магия спит во льдах. — Конечно, вы должны увидеть это в действии, — согласился Том. — И, по совпадению, Советы запланировали испытание одной из своих бомб сегодня, и у меня как раз есть портключ к месту испытаний. Директор Мундр, не хотите ли вы оказать честь? Он протянул Трансфигурированную крону на ладони. Ответная улыбка Мундра была почти мальчишеской в своём энтузиазме. — С удовольствием. После того как они стали свидетелями мощи атомного щита, похожей на смерть горячей звезды, Мундр был более чем готов обменять столько своих выпускников, сколько Том мог бы пожелать, хотя он был снисходителен и попросил только восемьдесят четырех, точное число, необходимое для проведения чар. По сути, они должны были войти в рабочую силу Волшебной Британии как экспатрианты; в реальности они будут находиться в бесконечной готовности, постоянном ожидании удара — и когда он наступит, они будут готовы. — Вы создали это, — прошептал Мундр, с благоговением глядя на камень-хранитель. — Великолепно. — Моя команда, — скромно сказал Том, всё ещё играя роль благодетельного короля, как всегда на этих дипломатических встречах. Мундр бросил на него изумленный взгляд. — Не прячьте шипы под розами, — легко сказал Мундр. — Вы и я — люди достижений. Скромность нам не идёт. Том не мог не согласиться. По его опыту, мужчины размера Мундра склонны полагаться исключительно на свою массу, а не на интеллект, но он начинал думать, что Мундр был исключением. — Вы хотите только мужчин? — спросил Мундр. — Или женщин тоже? Том моргнул, сбитый с толку вопросом. — Я был под впечатлением, что Шторменстранг обучает только волшебников. Мундр был изумлен и этой идеей. — И куда же мы денем наших женщин? В море? Школа была основана ведьмой — Вулчанов, последней из великих Валькирия, Ульфхеднар. Волчье-кожих. — Она была оборотнем? — спросил Том, очарованный этим фактом. Что оборотень — и женщина — могла основать одну из сильнейших, самых долгоживущих магических школ в мире, было почти невероятно. — В те времена это было не так уж необычно, хотя большинство выбирали кожу лебедя или ворона. Но те, кто ставил мужество и силу выше всего — они становились кормильцами волка. Вулчанов привела своё племя к безопасности на вершине мира, убив сотни христианских крестоносцев на своём пути. Она построила Шторменстранг как последний оплот, место для подготовки к предсказанной войне, которая положит конец всем войнам. Возможно, эта следующая станет той самой. — Вы удивительно щедры на историю своего народа, которая была нам неизвестна так долго, — заметил Том, только чтобы снова столкнуться с тонким смехом Мундра. — Вы, англичане, — наставительно сказал он, качая своей массивной головой. — Вы никогда не спрашиваете. Потому что вам неинтересно знать, — пожал он плечами. — Нормально. Мне не очень интересна ваша. — Что ж, мне любопытно. Я всегда находил вашу защиту Тёмных Искусств достойной восхищения. Было время, когда я хотел учиться у вашего народа. — У вас могло бы получиться, — позволил Мундр, изучая его, хотя Том знал, что его стройное телосложение, вероятно, оставляло желать лучшего для полифема. — Хотя зимние ветры могли бы вас одолеть. — Вы были директором во время пребывания Гриндевальда? — Ах, — вздохнул Мундр, снова потянув себя за бороду. — Геллерт. Нет, я был всего лишь одноклассником. Но я помню его. Худой, как вы. — Мне всегда было интересно, какая именно магия привела к его исключению, — задумчиво сказал Том. Если Мундр получал удовольствие от ответов, Том был бы дураком, чтобы не воспользоваться этим. — Какая Магия могла быть настолько тёмной, что её осудила школа, славившаяся своей преданностью Тёмным Искусствам? Мундр прищурился на него на мгновение, прежде чем разразиться смехом. — Это он вам сказал? — захохотал он. — Что его исключили за практику тёмной магии? Ха! Нет, маленький Министр, Геллерт никогда не был таким страшным, как хотел казаться. Бесспорно, он был непревзойдённым дуэлянтом, никогда не проигрывал честный бой. Но не его магия привела к тому, что его изгнали из Шторменстранга. Он совершил преступления эрги. — Эрги, — повторил Том, заставляя это странное слово сойти с языка. — Что это значит? Мундр помахал пухлой рукой. — Трудно перевести. Не мужественность, можно сказать. Трусость. Он проливал кровь безоружных жертв. Не уважал правила боя. Подлость, пытки животных, которые не представляли угрозы, и тому подобное. И лежание с другими мужчинами. — Его исключили за гомосексуализм? — уточнил Том. Смех Мундра перешёл в более созерцательное настроение. — Мм. Похоть между братьями по оружию не является преступлением. Это распространено среди воинов, кровь разгорячена боем, это понимают. Но Геллерт занимал, скажем так, женскую позицию. Это эрги. Он снова пожал плечами. — Если бы только это, это было бы упущено. Есть и другие женоподобные мужчины, которых уважают. Но в дополнение ко всему остальному — Геллерт не был воином по духу. Он предпочёл бы родиться в какой-нибудь более мягкой стране, в вашей Англии или во Франции. То, что вы думали, будто его исключили за тёмную магию, — Мундр покачал головой, недоверчиво. — Мы, шторменстрангцы, рождены и воспитаны во тьме. Мы люди долгой ночи — в отличие от вас, южан, мы не боимся её. — Могу вас заверить, — жёстко сказал Том. — Я ничего не боюсь. Взгляд Мундра был раздражающе нечитаемым, его разум был белым пространством, таким же широким и ослепляющим, как его земля льда и полуночного солнца. — Как скажете. Не все встречи проходили так удовлетворительно; гоблины всё ещё были до бешенства непоколебимы, якобы безразличны ко всем методам Тома — за исключением пыток, которые, к сожалению, не были вариантом, так как гоблины были неспособны испытывать ни боль, ни страдания. Он всегда мог просто убить их, но успешный геноцид, который избежал бы открытой войны со всеми другими фракциями гоблинов, занял бы довольно много времени, которого у него больше не было. Он всё ещё разбирал свою последнюю неудачную попытку подкупа, когда Гарри ввалился в комнату, сонно протирая глаза, криво надев очки. Было поздно, Гарри был наполовину раздет и взлохмачен со сна, когда он лениво подошёл к столу, вплетая усталый поцелуй в волосы Тома. — Всё ещё работаешь? — пробормотал он, обвивая руки вокруг плеч Тома, пока не накинулся на его спину, как плащ. — Этой ночью опять не будет сна? — Переизбрание через год, — вздохнул Том, и гул Гарри вибрировал сквозь кожу его горла. — Хочешь чаю? — предложил Гарри, его голос был сладким, весь он был сладким, бесхитростной заботой в его ярких глазах, всё ещё затуманенных снами. Том потянул и подвинул его, пока Гарри не упал ему на колени, довольный этим, прижимаясь к медленному поцелую, всё ещё неуклюжему от сонливости. — Значит, чай не нужен? — выдохнул Гарри, ухмыляясь, сжимая голову Тома, когда он вонзился зубами в его шею. — Хочешь чего-то другого? — Ты очень хорошо знаешь, чего я хочу, — сказал Том, проводя руками по бёдрам Гарри, вниз по его бёдрам, чувствуя, как хлопок растворяется, когда он двигался, пока Гарри не остался в одной лишь голой коже. — Я хочу то, что моё. Гарри задумчиво хмыкнул, двигаясь, пока не коснулся одетого члена Тома каждым поворотом своих бёдер. — Я устал. Тебе придётся делать всю работу. — Разве я не всегда? Том вонзил ногти в ягодицу Гарри, пронзая сладкую кровь, которая скапливалась под кожей. — Грубо, — вздрогнул Гарри, постанывая от ощущения внезапной свободы, смазка стекала по его внутренней поверхности бёдер. Том проглотил его вздох, когда скользнул внутрь; Гарри, верный своему слову, растекался по груди Тома, полностью расслабленный и неподвижный, довольный просто принимать Тома внутри себя, довольный согревать его без движения. — Ну? — прошептал он, осыпая лёгкими поцелуями челюсть Тома. — Это то, чего ты хотел? Том наложил заклинание невесомости; Гарри вздрогнул от ощущения его магии, омывающей его, и начал двигать своим телом, создавая трение. Гарри улыбнулся, лениво запрокидывая голову, белый холст его горла приглашал, его «я» было подношением, божественным пиром, достойным «Тайной вечери» какого-нибудь художника Ренессанса. Том легко поднял его, вставая, чтобы разложить его на столе. Гарри оставался нехарактерно безмолвным — никаких признаний в любви, прерывающих его сдавленные стоны, его проглоченные стоны не прерывались песней имени Тома. Он всё ещё был наполовину в сне, но он также, с раскинутыми и не тянущимися конечностями, делал всё возможное, чтобы обеспечить опыт неодушевлённого отверстия, в которое мог бы погрузиться Том, ничего, кроме бессмысленного ощущения, самое близкое, к чему Том когда-либо приближался к траху трупа. Они говорили раньше о том, как Том возьмёт Гарри в бессознательном состоянии, дав ему сонное зелье, чтобы он не мог проснуться, неспособный к собственному действию. Это была привлекательная мысль, но не такая привлекательная, как Гарри, извивающийся от желания, голос Гарри, крещендо, когда Том толкал его к оргазму, рот Гарри, влажный и нетерпеливый, прижатый к его собственному. Но это было приятное стечение обстоятельств: тяжеловесные глаза Гарри горели на Томе, когда он воздерживался от участия, кроме как предоставления себя в распоряжение Тома, даря удовольствие, не ища своего собственного, принимая только то, что Том выбирал ему дать. Когда он кончил, это было с горячим порывом зажжённой спички, тут же погашенной; крик Гарри эхом отозвался в его сознании, даже когда его уши были глухи, каждое чувство уступало место ощущению, так что оно стало единственным фокусом. Когда Том наконец моргнул, возвращаясь в сознание, Гарри смотрел на него снисходительным взглядом. — Пожалуйста, скажи, что это тебя утомило, — рассмеялся он сквозь зевок, приподнимаясь, чтобы провести рукой по слипшимся от пота волосам, спадающим на лоб Тома. — Иди в постель, милый. Том окинул взглядом беспорядок, который стал его отчётами, скомканными или отброшенными в сторону любовью. Взмахом руки он собрал их в аккуратную стопку рядом с бедром Гарри. — Моя работа ещё не закончена, — сказал он с искренним сожалением. Он мог представить себя, последовавшего за Гарри наверх, укрывшегося с ним в постельных простынях. Это была приятная мысль. — Всё ещё с Гринготтсом? — спросил Гарри, бросив взгляд на стопку пергамента. — Тебе стоит поговорить с Грипхуком. Это он помог мне организовать благотворительность «Паддлмира» для магических сирот. Ненавидит волшебников, но у него хорошая голова для бизнеса. Он не будет полностью против работы с тобой, по крайней мере. — Конечно, тебе удалось подружиться даже с гоблином, — усмехнулся Том, наклоняясь, чтобы попробовать каплю влаги, дразнящую его с живота Гарри. — Не знаю, почему я удивлён. Гарри извивался под его языком. — Я бы не сказал, что мы друзья, как таковые, — сказал он, задыхаясь. — Но он интересный. Знает много о истории. Если бы он не ненавидел волшебников так сильно, я бы предложил ему попробовать занять место профессора Истории Магии в Хогвартсе. Он был бы хорош в этом, я думаю — хотя любой был бы лучше Биннса. — Я учту, — сказал Том, изумленным звуком удовлетворения Гарри, счастливого, что его предложение приняли. Когда он скользнул рукой вниз, чтобы позаботиться о Гарри, о твердости, которую он всё ещё чувствовал между их животами, Гарри поймал его за запястье. Он поднёс руку Тома к своему рту, прижимая поцелуй к ладони. — Я действительно устал, — сказал он, застенчиво и с извинением. — Я просто хотел, чтобы тебе было хорошо. Том был поражён внезапной какофонией желаний: желанием снова иметь Гарри немедленно, со всех возможных сторон, и быть им в то же время, быть окружённым его теплом, похотью и удовольствием, его хриплым голосом, лелеющим имя Тома. Срочность этой потребности была ошеломляющей; казалось необходимым, чтобы Том действовал в соответствии с этим образом именно тогда, невозможный подвиг физичности, как будто если он этого не сделает, у него никогда больше не будет шанса. Как будто Гарри был заново одарён талантом Легилименции, он взял лицо Тома в руки и понимающе улыбнулся, притягивая его в целомудренном поцелуе. — Иди поспи, — прошептал он. — У тебя будет вся оставшаяся жизнь, чтобы трахать меня. Я никуда не ухожу — кроме как в постель, надеюсь, с моим мужем. Отчёты всё ещё нужно было проанализировать, новые планы завершить, его Рыцарей допросить о состоянии их приказов, а новые приказы инициировать там, где это необходимо, его предстоящее предложение Визенгамоту завершить с неопровержимыми аргументами — и всё же Том обнаружил, что неспособен сделать ничего, кроме как отстраниться, осторожно помочь Гарри слезть со стола и последовать за ним в их постель, как беспомощное существо, человек, соблазнённый к своей гибели какой-то сиреной, мотылёк, пойманный роковой любовью к пламени. На четвёртом курсе девочкам предстояло пережить свой первый Бал Йоля, событие, которое Том помнил как посредственный предлог для налаживания связей, и которое Гарри не помнил вовсе, так как он проводил свои последние годы в Хогвартсе, полностью избегая его. — Но профессор Макгонагалл говорит, что посещение обязательно, — сказала Люсиль, когда Гарри признался, что у него мало советов для неё или Айши, так как он сам никогда не был на Балу. Минерва Макгонагалл, по-видимому, была заменой Дамблдора в классе Трансфигурации, окончив учёбу через несколько лет после Тома и запомнившаяся ему как прилежная, замкнутая девушка, с которой он никогда не взаимодействовал. Она, казалось, была адекватным профессором, судя по оценкам девочек, строгим, но поучительным преподавателем, абсолютно не заинтересованным в том, чтобы снискать расположение своих студентов. — Ах, да, — кашлянул Гарри, явно пытаясь найти что-то, что не было бы простым признанием его вопиющего пренебрежения школьными правилами, когда это его устраивало. — Том ходил каждый год, я уверен, он может научить вас танцевать. Том посмотрел на него с приподнятой бровью, давая понять, что он знает о том, что Гарри подставляет его, как это принято говорить, в попытке избежать допроса, прежде чем великодушно встать и предложить руку Люсиль. — Для начала это будет модифицированный вальс. Достаточно простой, уверяю вас. Люсиль выглядела скептически, но всё же взяла его за руку. Гарри включил радио, пока Том водил Люсиль по трёхдольным шагам, а Гарри и Айша наблюдали, первый с нежным весельем, вторая с пристальным вниманием генерала, изучающего стратегию врага. При смене песни Том отпустил Люсиль и провёл Айшу через тот же урок, прежде чем отправить девочек тренироваться друг с другом. Когда Том протянул руку Гарри, его муж только рассмеялся. — Я растопчу твои ноги в кашу, — запротестовал он, хотя не отстранился, когда Том взял его в руки. — Я достаточно хорош, чтобы нести нас обоих, — заверил его Том, ведя Гарри в повороте; Гарри споткнулся только на первых нескольких шагах. — Меня всегда удивляло твоё нежелание посещать балы, — задумчиво сказал Том, возвращаясь мыслями к тем ночам в своей юности. Гарри никогда не был любителем тонкой игры, но он был достаточно общительным, и большинство других студентов относились к Балу Йоля как к хорошо украшенной вечеринке. — Я бы провёл всю ночь, тоскуя, — сказал Гарри с кривой улыбкой. — Я так хотел быть с тобой, как наши одноклассники были рады быть со своими партнёрами. Я хотел бы танцевать с тобой, но не мог, и поэтому я был бы просто несчастен. — Ты танцуешь со мной сейчас, — заметил Том. — Как бы плохо ни было, — добавил он, когда Гарри снова споткнулся. — Я же сказал, что буду, — проворчал Гарри, останавливая их движение полностью, чтобы притянуть Тома в поцелуй. — Это именно то, чего я хотел, — прошептал он, переведя их в какое-то медленное покачивание, их рты всё ещё были достаточно близко, чтобы дышать выдохами друг друга. — Это не танец по любым меркам. — Заткнись, Том, — сладко сказал Гарри, ныряя в новый поцелуй, который растянулся между ними, как мёд, вытянутый из ложки, прерываясь только тогда, когда Гарри не мог сдержать смех от звуков отвращения Люсиль с другой стороны комнаты. На следующий день, первого сентября, когда всех детей школьного возраста предстояло упаковать обратно в «Хогвартс-Экспресс», Волшебная Британия проснулась от коллективного сейсмического сдвига в виде первой полосы «Пророка»: впервые за более чем полвека Гринготтс пострадал от ограбления. Большая часть вины в первую неделю была направлена на Тома, чего и следовало ожидать; глава государства получает все похвалы за каждую победу и всю вину за каждое поражение. Язвительные ответы Виолетты, достойные восхищения, быстро положили конец этому конкретному возмущению, опубликовав каждый случай за предыдущие шесть лет, когда Том предупреждал Визенгамот о недостатках Гринготтса и был отвергнут из-за нежелания старейшин сдвигать то, что они считали основой страны, всё ещё обожжённых экономическим спадом середины XIX века, который привёл к полному восстановлению экономического контроля гоблинов. После этого возмущение было перенаправлено на ведьм и волшебников, которые снова и снова голосовали против ратификации контракта Министерства с Гринготтсом, и на высокопоставленных гоблинов, которые отвергали каждую попытку Тома вести переговоры. — Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — сказал Гарри за завтраком, когда через две недели после ограбления общественное возмущение всё ещё не сменилось решением. — Конечно, знаю, — сказал Том, пытаясь и не в силах не чувствовать себя оскорблённым. Всё шло по плану — возможно, не по его первому, предпочтительному плану, но, по крайней мере, по плану, который был его собственным замыслом. Каждый предмет, украденный из каждого значительного сейфа, был учтён и в настоящее время ожидал в недрах поместья Малфоев осторожного перераспределения, а вор, наконец-то заслуживший своё самопровозглашённое звание «лучшего», был щедро вознаграждён; Том не видел смысла сжигать мост, который мог ещё пригодиться в будущем. Флетчер оказался удивительно искусным в воровстве. Том на самом деле не ожидал, что он преуспеет, и даже включил страховку на случай, если он не сможет, в виде аккуратного маленького проклятия, которое активировалось бы при поимке Флетчера, мгновенно убивая его и делая неидентифицируемым. К счастью для него, его триумфальное возвращение к Тому сделало эту конкретную часть колдовства недействительной, сам Флетчер даже не подозревал об этом. — Вы хороший, губернатор, — сказал Флетчер, смущённо и самодовольно одновременно, когда Том дал ему оплату. — Мой голос за вас, точно. — Спасибо, — сказал Том, относительно уверенный, что Флетчер никогда не голосовал и не будет голосовать ни за что в своей жалкой жизни. Он, возможно, даже не был полностью уверен, что означает голосование. Том удалил его память об ограблении, прежде чем отправить болвана восвояси. Гарри всё ещё был немного обижен тем, что Том не выбрал обратиться к своему знакомому гоблину и уладить дело мирным путём — что Том не стоял за ограблением, по-видимому, даже не пришло в голову Гарри, и Том не стал бы оскорблять его интеллект, потакая этому фарсу — но, поскольку преступление было жертвенным в физическом смысле — потеря богатыми ведьмами и волшебниками лишней части их богатства не была чем-то, из-за чего Гарри когда-либо терял сон, — его расстройство было мягким и легко управляемым. — Твой друг будет присутствовать на моей встрече с управляющим Гринготтса на этой неделе, — сказал Том, успокаивая. — Передать ему привет? — Ты всё равно сделаешь то, что захочешь, — проворчал Гарри, хотя он не отстранился от поцелуя Тома. Бэгнолд II был самым пассивно-агрессивным, бескомпромиссным, искусным лжецом, которого Том когда-либо встречал, что делало его очень хорошим управляющим Гринготтса и очень раздражающим для ведения дел. Он нёс в себе налёт ложной вежливости, которая превосходила даже Тома, — факт, который раздражало признавать, но который требовал признания для успеха Тома; многие люди пали жертвой древней ошибки недооценки своего врага. Том не собирался добавлять себя в этот список. Грипхук действительно присутствовал на встрече, которая состоялась только из-за нового шаткого положения гоблинов; предыдущие приглашения Тома к обсуждению либо отвергались наотрез, либо искажались полностью, так что истинная тема — контроль над волшебной экономикой — даже не затрагивалась. Теперь такие махинации были невозможны; гоблины нуждались в решении так же сильно, как и Министерство. Ведьмы и волшебники начали массово выводить своё золото и закрывать свои счета. Грипхук, по-видимому, должен был играть роль писца от имени Гринготтса, бросая на Тома и его команду язвительный взгляд, прежде чем призвать перо и пергамент, чтобы начать запись разговора банком. Он выглядел относительно молодым для своего вида, хотя Том мало понимал, как стареют гоблины, поэтому он мог быть намного старше, чем казалось на первый взгляд. Он казался таким же отвратительным и вспыльчивым, как и остальные маленькие существа; Том не мог понять, что могло привлечь в нём Гарри, но тогда Том почти никогда не понимал, что Гарри находит привлекательным. Гарри мог наслаждаться часами, проведёнными в грязной луже грязи. Он, вероятно, назвал бы это пляжем. — Министр Риддл, раз уж вы созвали эту встречу, — сказал Бэгнолд, его сухой голос был похож на треснувший корешок книги. — Возможно, вам и следует начать. Это само по себе было актом стратегии; почти всегда лучше быть реактором, чем первым наносить удар. Почти всегда. — Конечно, — улыбнулся Том. — Эта встреча — жест доброй воли со стороны Министерства. Из уважения к нашим давним отношениям с гоблинами Британии и с Гринготтсом в частности, я информирую вас о нашем намерении полностью выйти из вашего банка. Бэгнолд обладал впечатляющим контролем над своими эмоциями, выпуская лишь умеренное количество видимого веселья от угрозы Тома, в то время как остальная его когорта гоблинов погрузилась в неконтролируемый, рычащий смех. Грипхук даже приостановил свою запись, чтобы издать пару фырканий своими дрожащими губами. — И могу ли я спросить, где Министерство намерено хранить свои финансы? — спросил Бэгнолд, всё ещё убеждённый, что утверждение Тома было не более чем блефом. — Мы единственный банк в Волшебной Британии. — Вы единственный, — уступил Том. — Но ненадолго. По его кивку Бартемиус передал пакет, составляющий банк под управлением волшебников, который должен был открыться в течение недели, спланированный в мучительных деталях, — процесс, который начался три года назад и просто ждал подходящего момента. Секретарь Бэгнолда выхватил отчёт из рук Бартемиуса и передал его своему управляющему, чья усмешка потускнела с каждым прочитанным словом. Он был не настолько недисциплинирован, чтобы хмуриться прямо, но ледяная маска, накрывшая его морщинистое лицо, была немногим лучше. Том позволил своим собственным чувствам триумфа рассеяться внутри него. — Что ж, — объявил Бэгнолд, откладывая стопку пергамента в сторону, без сомнения, для тщательного изучения позже на предмет любых доступных недостатков. — Если вы намерены выйти, есть, конечно, вопрос обширного долга, который Министерство должно Гринготтсу, который до сих пор великодушно игнорировался в пользу наших рабочих отношений. Сумма должна быть выплачена, включая проценты, при закрытии всех счетов. — Конечно, — согласился Том, взмахнув рукой, при этом Бартемиус предоставил второй отчёт. — И есть вопрос о непогашенной задолженности, которую ваш банк понёс в виде невыплаченной арендной платы. Я был невероятно удивлён, не найдя никаких доказательств каких-либо платежей с 1474 года. Сдержанность Бэгнолда наконец лопнула, когда он сердито посмотрел на Тома. — Мы не должны никакой арендной платы. Гринготт купил этот участок земли целиком. Его собственность принадлежала Британской Нации Гоблинов на протяжении веков. — Первоначальный участок, да. Но в 1598 году вы санкционировали расширение, которое охватило два других участка в Косом переулке, которые в то время были заброшены, но ни в коем случае не были отказаны. А затем есть вопрос о воздушном пространстве. — Воздушное пространство, — повторил Бэгнолд, в его голосе чувствовалось насилие. — Воздушное пространство, — подтвердил Том. — Из соображений безопасности вы запрещаете полёты, даже разрешённым ведьмам и волшебникам, над банком. Поступая так, вы фактически сделали намерение купить воздушное пространство через подразумеваемый контракт. Это, в сочетании с двумя участками, с учётом процентов и инфляции за эти годы, составляет сумму, указанную перед вами. Как вы можете видеть, совершенно случайно, это лишь немного больше, чем текущий долг, который вы должны Министерству. В свете наших долгих, иногда взаимовыгодных отношений, мы вполне готовы позволить взаимному погашению каждого другим, и в этом случае мы просто, и мирно, разойдёмся. — Понимаю, — прошипел Бэгнолд. По обе стороны от него другие гоблины дрожали от едва сдерживаемой ярости, хотя маленькие монстры, казалось, были вскормлены яростью против волшебников, как материнским молоком. Том никогда не знал другого вида, столь не склонного преодолевать какую-то историческую perceived несправедливость, кроме, возможно, кентавров. — Значит, это будет концом нашего сотрудничества? Узаконенный грабёж? — Управляющий, пожалуйста, не поймите неправильно, — улыбнулся Том. — Я испытываю величайшее уважение к хитрости вашей и всех ваших предшественников. Вы не можете винить меня за то, что я учусь у вас. — Вы всего лишь ребёнок, — зловеще ухмыльнулся Бэгнолд. — Ваш маленький банк быстро прогорит, в то время как Гринготтс будет стоять твёрдо, как всегда. Волшебники выберут наше наследие вместо этой замены для курицы. И когда это произойдёт, вы не найдёте от нас пощады. — Возможно, — позволил Том. В конце концов, каждая унция тщательного планирования не всегда могла преодолеть глупость широкой публики. — Но уверяю вас, я умею быть очень убедительным. Визенгамот, к ничьему удивлению, был гораздо более готов выслушать предложение Тома о банке под управлением волшебников и переходе к свободной рыночной экономике — что требовало бы гораздо меньше помощи Министерства, которая обычно просто добавлялась к непогашенным долгам правительства, и вместо этого ожидало, что приток продавцов и реакция потребителей будут в основном стимулировать экономику, а Министерство будет вмешиваться только при необходимости, обычно в форме субсидирования благотворительных организаций, которые и так использовали своё золото для поддержки общественности — теперь, когда безопасность Гринготтса была так открыто поставлена под сомнение. — А если в результате этого банк обанкротится во время очередного спада? — спросил лорд Огден, который был ребёнком во время Голода, когда Гринготтс был возвращён под контроль гоблинов после провала Министерства, когда экономика рухнула под внезапными волнами новых ведьм и волшебников в сочетании с нехваткой продовольствия, учитывая, что Волшебная Британия, как и её маггловский аналог, до этого получала большую часть своих культур с ирландских ферм. Это была лишь одна из серии плохих решений, того рода, что часто приводили к падению империй; неспособность производить для себя то, что они забирали у других, всегда приводила к одному и тому же результату. В конце концов, побитая собака всегда кусает в ответ, и поддержание контроля над ситуацией всегда требует способности выполнять работу собаки, пока не будет найдена замена. Держать более одной собаки было возможно только до тех пор, пока всех можно было кормить, и даже тогда это означало больше зубов в руке, если они взбесятся. Тома никогда нельзя было обвинить в отказе учиться у истории. Он всегда отличался от конкистадоров прошлого. Он понимал, что для того, чтобы нация считалась великой, она сначала должна быть самодостаточной. Даже гоблины, казалось, справились с этим. — В случае рецессии Департамент магической экономики будет уполномочен предлагать минимальную сумму, необходимую для стабилизации банка и экономики в целом, которую банк затем погасит по низкой процентной ставке, как только экономика восстановится. Но я хотел бы напомнить суду, что причина создания этого Департамента изначально — предотвращение экономического застоя или рецессии и предотвращение хищнического кредитования и продаж, к которым так быстро приводит рынок монополиста, такой как у нас сейчас. Например, лорд Огден, вы владеете и управляете единственной британской винокурней огневиски. — Верно, — согласился лорд Огден, гордо выпячивая грудь. — Что, конечно, означает, что вы никогда не сможете сказать, что создаёте лучшую британскую огневиски. Лорд Огден нахмурился. — Не могу, говорите? Осмелюсь вас найти лучшую. Том одарил его доброжелательной улыбкой, пока суд хихикал, изумленно, с любовью относясь к одному из своих, к сборищу старых дураков. — Не могу, в чём и заключается моя мысль, мой Лорд. Если нет конкуренции, вы не можете по праву называться победителем. — Хм, — нахмурился лорд Огден. — Понимаю. Что ж, я никогда не боялся небольшой конкуренции. Более того, я приветствую её! Пусть любой человек — или женщина, полагаю — который считает, что его огневиски может превзойти мою, придёт и проверит это, говорю я! Он ухмыльнулся под небольшие аплодисменты, которые это заявление ему принесло. — Я очень рад это слышать, — сказал Том. — Так как это именно тот идеал, на котором основан свободный рынок. — Всё это хорошо для бизнесменов, — фыркнула леди Лонгботтом. — Но что насчёт остальных из нас? Я надеюсь, вы не ожидаете, что все закроют свои семейные сейфы в Гринготтсе из-за небольшого ограбления. Этот банк хранит золото Лонгботтомов веками. — Конечно нет, мадам, — сказал Том, принимая тон доброго понимания. — Этот банк просто предложит то, что у всех нас должно было быть с самого начала: выбор. Для тех ведьм и волшебников, у которых нет семейного богатства, на которое можно положиться, в частности, я подозреваю, что второй вариант окажется чрезвычайно полезным. — Бесспорно, достойная цель, — удостоил Дамблдор, и Том приложил каждую унцию самоконтроля, чтобы его глаза не закатились. Он надеялся, что директор будет слишком занят, чтобы появиться на этом слушании, но, конечно, он был здесь, как будто чтобы пролить снисходительность на планы Тома. — Я, например, невероятно заинтересован узнать, как был ограблен formidable банк и кем. Лорд Слизерин, были ли какие-либо новости на этом фронте? — Не было, — легко сказал Том. — Хотя это далеко не первое ограбление Гринготтса. Последнее было в 1890 году, при жизни многих из вас. — Это правда, — сказала Хепзиба Смит, совершенно излишне. — Я помню, как несколько недель думала, что это сейф Хаффлпаффа был осквернён, только чтобы позже узнать, что это был сейф кузена Рэкхема. — Спасибо, леди Хаффлпафф, — сказала леди Марчбэнкс, твёрдо пресекая отступления. — Теперь мы проведём голосование. Все, кто за предложение лорда Слизерина? Недавняя небезопасность Гринготтса, должно быть, встревожила больше чистокровных, чем ожидал Том; большинство суда подняли свои палочки, лорд Огден был в их числе, стремясь продемонстрировать уверенность в своём продукте. — Сейчас суд выслушает возражения министра Риддла, — сказала леди Марчбэнкс. — У меня нет возражений, — улыбнулся Том. — Да здравствует Волшебная Британия. Вторые выборы Тома прошли с гораздо меньшим ажиотажем, чем первые. Когда Люсиль попыталась выведать реакцию у Айши, сказав: «Твой отец снова станет Министром», Айша выглядела впечатлённой. — Значит, ничего не изменится, — пожала она плечами. — Стоит ли ожидать четвёртого восстания гоблинов? — спросил Гарри, когда результаты выборов попали в «Пророк», целуя Тома в щёку, неохотно поздравляя. — Бэгнолд слишком благоразумен для этого, — заверил его Том. — И гордость гоблинов помешает им делать что-либо столь подлое, как убийство. В худшем случае антиволшебные настроения в Гринготтсе возрастут, что в любом случае сыграет мне на руку. — Грипхук только злобно посмотрел на меня, когда я заходил проверить благотворительный счёт, — вздохнул Гарри. — Он даже не принял скопление тараканов, а я знаю, что они его любимое лакомство. Взгляд, который он бросил на Тома, был смесью привязанности и порицания, выражением, которое Том хорошо знал. — Десять лет после школы, а ты всё ещё разрушаешь мои дружеские отношения, — цокнул Гарри, качая головой. И всё же он придвинулся ближе немедленно, когда Том слегка потянул за петли его брюк. — И всё же ты продолжаешь позволять мне, — прошептал Том. — Потому что ты предпочитаешь меня всем остальным. Гарри фыркнул, наполовину смех, наполовину упрёк. Он погладил короткие волосы на затылке Тома. — Даже не конкуренция, — признался он, голос мягкий, глаза тёплые. Утром он будет стоять рядом с Томом, когда тот будет произносить свою победную речь и вводить их страну в новую семилетку. — Ты такой раздражающий. Я всё равно люблю тебя. — Какие сладкие вещи ты мне говоришь, — сказал Том. Толпа образовала пробку снаружи Министерства, стремясь попасть в Атриум, чтобы стать свидетелем второй инаугурации Тома. Всегда великодушный правитель — человек народа, по красноречивым и хорошо оплаченным словам Виолетты — Том отмахнулся от охранных троллей, чтобы журналисты и простые люди могли приблизиться к нему, когда он стоял на вершине ступеней, Гарри был стеной неловкой, но непоколебимой поддержки, оба в сопровождении собственных Рыцарей Тома, а также горстки лучших мракоборцев Крауча, пока Том давал свою самую фотогеничную улыбку, которую Гарри называл «белый Али Хан». — Лорд Слизерин! — крикнул один журналист, его камера парила всё ближе. — Что первым в повестке дня вашего второго срока как Министра? — Я почтел иметь возможность привести Волшебную Британию ещё дальше в современную эпоху, — сказал Том. — Продолжая праздновать и возрождать те части нашей магической культуры, которые никогда не должны были быть преданы прошлому... — Лорд Слизерин! Это был голос, который Том знал, который, если подумать, он бы предположил, что не узнает так сразу, учитывая, сколько лет прошло с тех пор, как он его слышал. Он не забыл её, не полностью, но прошло некоторое время с тех пор, как он действительно считал Винду Розье угрозой. Она, безусловно, играла эту роль сейчас, ненависть сияла из самой её сердцевины, как будто вплавленная в её кожу. Она злобно смотрела на Тома и Гарри, без сомнения желая, чтобы её глаза обладали силой солнца, способностью превратить их обоих в пепел без защитного покрова атмосферы. — А что насчёт повестки дня по освобождению истинного хозяина волшебного мира, вашего императора? Розье была талантливой ведьмой, это правда, но она выбрала свою битву неблагоразумно, с нетерпением злого ребёнка, а не взрослого человека, ведомая, как всегда, своими бесконечными эмоциями, причиной того, что она всё ещё не смогла освободить Гриндевальда за последние семь лет. Она была превосходна и превосходима численно; даже когда она вытащила палочку, Рыцари и мракоборцы двинулись, чтобы перехватить её, так быстро, что Том не потрудился вооружиться. Он почти чувствовал смущение за неё. — Предатель! — прошипела она, проклятие последовало за её голосом, впечатляющее для бессловесного, но, тем не менее, обречённое на мертворождение. По всем правам, оно должно было быть мертворождённым. В этом и была цель мракоборцев, Рыцарей; время и внимание, потраченные на их обучение, приводили к таким моментам, их судьба была щитом, предназначенным для защиты Тома — и, через него, Гарри, чью защиту Том вложил в умы своих Рыцарей как имеющую первостепенное значение, уступающую только защите самого Тома. И всё же Том был вынужден смотреть бесполезными глазами, как один за другим они не успевали реагировать вовремя; камеры вспыхивали, толпа ахала и расступалась перед Розье, как роевое скопление насекомых, каждый из их рефлексов бледнел по сравнению с рефлексами Гарри, Гарри, который годами оттачивал своё тело, Гарри, самого молодого ловца за полвека, Гарри, чьи инстинкты были почти провидческими по своей природе, главным из которых всегда был инстинкт спасения. И всё же это не должно было иметь значения. Щиты Гарри, несомненно, почувствуют угрозу. И, если не они, то собственная магия Тома, ритуал, который он заставил Гарри выполнить вскоре после их свадьбы, который должен был сделать его почти неубиваемым — всё ещё уязвимым для таких несчастий, как старение, но укрепляющим его против смертельных ран — несомненно, это, несомненно, одна из многочисленных уловок Тома, его неустанная работа по обеспечению выживания Гарри, цель, которую он никогда не упускал. Так должно было быть, да, единственная мысль, которая возникла в сознании Тома, когда он смотрел — бесполезно — как проклятие нашло свою цель в Гарри, вонзаясь в него, когда он двинулся, перехватывая, смерть, как стрела, в приветствующей податливости его тела, которое упало обратно в руки Тома даже без стона. Никаких последних слов, никакого света, уходящего из этих зелёных глаз, когда жизнь угасала в них. К тому времени, как Том взял на себя его тяжёлый вес, взял его лицо, глаза Гарри уже были пусты, вся его форма безжизненна, нечего было спасать, Том неспособен даже на такое простое действие, как убивающее проклятие, такое внутреннее, как мстительная ярость, не замечая, как мракоборцы наконец сделали свою грёбаную работу и схватили Розье, которая не пыталась бежать или защищаться, вместо этого позволяя себе рухнуть на землю, запрокидывая голову с ликованием к небу с пронзительным, торжествующим смехом. И всё это время Том мог только думать: он не должен быть мёртв. Это не должно быть возможным. Но это было так. Доказательство этого лежало в семнадцати стоунах веса в его руках, в прекрасной, ужасной оболочке трупа Гарри Поттера.