Сладко и почетно умереть за родину

В Министерстве царил хаос — это было первое покушение на Министра Магии со времён Фариса Спавина, по-дурацки оскорбившего кентавра. Розье взяли под стражу и заперли в камере; Нотт и Крауч изо всех сил пытались убедить Тома либо отпустить тело Гарри, либо отправиться с ними в Св. Мунго, и всё это время камеры снимали суматоху, журналисты выкрикивали свои вопросы, а простые люди плакали, как будто они действительно заботились о Гарри, как будто они имели право оплакивать его. В конце концов, Нотт просто Аппарировал Тома, всё ещё согнутого под тяжестью Гарри, всё ещё цепляющегося за его кожу и кости, в больницу, где их поспешно провели в палату, предназначенную для чиновников Министерства, нуждающихся в уединении от публики. Том смотрел, как лучшие медиволшебники накладывали свои армии заклинаний безрезультатно, смотрел, как все имеющиеся в наличии зелья ничего не дают. А затем, поскольку он был очень хорошим Министром, он поблагодарил их всех, взял Гарри обратно на руки и отправился домой, прорвавшись сквозь собственные чары, чтобы появиться прямо в их спальне, где Гарри можно было уложить в их кровать. С закрытыми заклинанием веками он выглядел так, будто спал, Офелия, в безопасности и сухая в шёлковых простынях. Что-то, что я видел раньше, — сказал однажды Гарри, в этой самой постели. Даже если я умру, я найду путь обратно к тебе. Наберись терпения. Том вспомнил ритуал, на который он уговорил Гарри согласиться вскоре после их свадьбы. Архаичный обряд, в котором супруги могли связать свою магию воедино, чтобы укрепить их обоих, когда-то популярный среди браков, заключённых ради политической или военной выгоды. Гарри выразил беспокойство по поводу его влияния на Тома в частности — Так если я умру, ты тоже умрёшь? Я не хочу этого — как будто он ожидал умереть первым, умереть молодым и внезапно. Ему также было жаль принесённого в жертву тестрала; он всегда испытывал странную привязанность к этим существам, которых мог видеть с детства, после стольких лет наблюдения за тем, как другие сироты умирали от лихорадки в своих постелях. Тому потребовалось некоторое время, чтобы убедить его, объяснив, что если один из них умрёт, другой не последует автоматически, прежде чем Гарри сдался, взяв руки Тома и сказав: Если это принесёт тебе покой, не заботясь о собственном долголетии, только о счастье Тома. Может случиться что-то плохое, — вот что сказал Гарри, его глупая попытка утешения. Но это не продлится долго. Я вернусь к тебе, чего бы это ни стоило. Гарри никогда по-настоящему не лгал Тому. Его многочисленные недостатки не в счёт, он был честным и преданным мужем. Он просил Тома о терпении все те годы назад, это самое событие, вероятно, было похоронено в ментальном кладбище видений Гарри, осталось только эхо. Том был способен на терпение, когда это было ему выгодно. Когда он знал, что единственное, что стоит между ним и его целью, — это время, которое нужно использовать по его воле. Если всё, что Гарри просил от него, — это терпение, пока он берёт необходимое время, чтобы вернуться, Том мог стиснуть зубы и подарить ему это. Было гораздо более разумно, что Гарри не ушёл навсегда, что он победил смерть своим собственным странным способом, требующим временной передышки перед его eventual return. Мир без Гарри Поттера был нелогичным, неестественным, настолько невероятным, что сама возможность его существования была несущественной. Поэтому Том приготовился ждать, хотя если Гарри знает, что для него хорошо, он не будет слишком долго отсутствовать. Терпение Тома было конечным. Год, несомненно, будет достаточным для нужд Гарри. Он никогда не был способен планировать на более долгий срок. Странно было быть вдовцом человека, который не был по-настоящему мёртв, по крайней мере не так, чтобы это имело значение. Конечно, Том не мог передать это публике, которая оплакивала Гарри с помпой. Редакционные статьи о жизни Гарри, его достижениях как вундеркинда квиддича и человека, обезоружившего величайшего Тёмного Волшебника их времени — не говоря уже о его роли мужа Тома, отца их дочери, его многочисленных благотворительных начинаниях. Люди, о которых Том никогда не слышал, давали интервью о своих взаимодействиях с Первым Мужем, о том, как его смерть нанесла удар по всей Волшебной Британии. Его потеря была неизбежна. Том получал горы корреспонденции, извинений и соболезнований, пока просто не зачаровал свой дом и офис так, чтобы вообще не получать письма, отправляя их вместо этого на соответствующую обработку своему заместителю. Но это нисколько не отпугивало тех, кто приветствовал его лично; требовалось колоссальное самообладание, чтобы не содрать кожу с германского министра, когда она закончила их полугодовую встречу какими-то пустыми банальностями о том, что Гарри хотел бы, чтобы Том исцелился от этого, стал ещё сильнее. Как будто эта женщина имела хоть какое-то представление о том, что значит потерять Гарри, как будто кто-то ещё мог это понять. Их горе было дешёвой карикатурой, зачарованным портретом, имитирующим настоящее. Единственная передышка была в виде его Рыцарей, которым Том мог довериться, и Айши, чья скорбь была делом интровертным. Она не плакала открыто, если вообще плакала, и когда Том усадил её, чтобы объяснить правду о скором возвращении Гарри, она восприняла это так же, как и большинство вещей, — тихо и без вопросов. — Магия не вернула моих прежних отца и мать, — сказала она. — Твои прежние родители не были Гарри, — напомнил ей Том. — И ты не я. Он вернётся, даже если мне придётся немного помочь его плану. Том уже назначил встречу со своими Рыцарями на вечер после своего переизбрания; то, что должно было стать праздничным событием, было мрачным от напряжённого молчания, когда его последователи пытались понять его настроение. Большинство из них знали его по школе и, таким образом, видели воочию его привязанность к Гарри, которую новые рекруты никогда не могли полностью понять. Они считали семью Тома фасадом, стратегически умным антуражем публично любимого политика, а не мужем и дочерью, к которым Том испытывал настоящую привязанность. Это было особенно очевидно в Беллатрисе, старшей племяннице Ориона, которой недавно исполнилось семнадцать, и она была странно очарована делом Тома, хотя её собственный отец, казалось, не обращал на него ни малейшего внимания. Как бы то ни было, она проявляла склонность к Тёмным Искусствам, которую Том умеренно поощрял, в надежде, что её мелодраматичные наклонности и незрелость сгладятся с возрастом. Айша не любила её так же, как и всё остальное, а Люсиль ненавидела её открыто, но, поскольку девочки обычно не посещали такие собрания, к счастью, не было мелких кошачьих дрязг, к которым так склонны молодые ведьмы и которых Том, честно говоря, не выносил. — Вы намерены снова жениться, мой Лорд? — спросила Беллатриса, либо не обращая внимания, либо намеренно игнорируя настороженность своих старших Рыцарей, их дискомфорт от незнания, чего ожидать после недавней потери их Лорда. — Нам начать поиски подходящей замены? — Беллатриса, — осадил её Орион, ближе всего к тому, чтобы прямо высказать кому-то порицание, насколько Том когда-либо видел. — Придержи язык. Беллатриса нахмурилась, готовая обрушить свой язык на весь стол, колеблясь только тогда, когда Том поднял руку. — Всё в порядке, Орион. Твоя племянница просто пробует свои силы в инициативности. Именно поэтому я собрал вас всех здесь, в конце концов: чтобы я мог открыть вам правду, которую никто за пределами поместья Риддлов не сможет понять. При волне изумлённых вздохов Том улыбнулся. — Гарри вернётся. — Мой Лорд? — неуверенно начал Абраксас. — Как это возможно? — Через магию всё возможно, — беспечно сказал Том. — Или вы забыли причину всего, что мы делаем? Неважно, как это произойдёт. Это произойдёт, хотя я не могу сказать когда. Только ожидайте его появления в течение года и знайте, что я не желаю слышать больше ни от кого по этому поводу. Вы никому не скажете о том, что я сказал вам сегодня вечером. Мы позволим публике своё время скорби и используем его в своих интересах. А когда Гарри вернётся, мы используем и это. — А что насчёт Розье? — спросил Родольфус. — Нам начать охоту? Винда Розье, признанная единогласно виновной в убийстве и приговорённая к Азкабану, умудрилась сбежать от некомпетентных мракоборцев, назначенных для её сопровождения из камер предварительного заключения в тюрьму. — Не беспокойтесь о Розье, — объявил Том. — Я позабочусь о ней сам, как и должен был сделать изначально. Это заставило старших Рыцарей насторожиться, как и должно было; если бы им удалось поймать Розье, когда она впервые ускользнула от них, эта встреча была бы совсем другой. С этой целью Том приказал Ориону, Абраксасу, Нотту и братьям Лестрейндж остаться после того, как отпустит остальных к их различным обязанностям. Мужчины тревожно ждали, пока Том смотрел, как их младшие коллеги выходят из комнаты, пока не остались только они шестеро. В этом моменте чувствовался странный оттенок ностальгии, напоминание об их школьных днях, когда Рыцари Вальпургиевой ночи были не более чем детьми, цепляющимися за что-то гораздо большее, чем они сами. — Гарри вернётся, — сказал Том, разрывая пузырь тишины. — Но он действительно умер. Всё потому, что вы, мои лучшие, не смогли поймать одну-единственную ведьму. Абраксас, вероятно, под неправильным предположением, что его годы верной службы заслужили ему некоторую безопасность от гнева Тома, заговорил первым. — Мой Лорд, мы не... И он первым попробовал Круциатус Тома. Это длилось всего несколько секунд, но было достаточно, чтобы превратить его в извивающуюся массу боли на полу. — Меня не интересуют защиты или оправдания, — сказал Том. — Тот факт, что Гарри нашёл способ выжить, — единственная причина, по которой вас наказывают, а не казнят за ваши преступления в виде некомпетентности. Вы должны поблагодарить его по возвращении. Том оставил Нотта на десерт, отведя его затем в винный погреб, который давно был переоборудован в соответствии с особыми потребностями Тома. Там он предъявил Нотту тело, идеального двойника Гарри, Трансфигурированного из его любимой метлы — наказание для самого Гарри, за то, что он принял проклятие Розье, за то, что не сообщил Тому о своих планах; он сможет выбрать наказание по возвращении, когда непременно будет оскорблён пропажей своей драгоценной «Нимбус» — и наслаждался выражением отвращения на лице Нотта. — Ты сделаешь необходимые похоронные приготовления, — сказал ему Том. — Это будет труп, который они подготовят. — Не настоящий? — спросил Нотт. — Конечно нет. Он может ещё понадобиться ему, когда он вернётся. Нотт пронзил Тома проницательным взглядом. Он превратился в тихого, слишком серьёзного мужчину, несомненно вдохновлённого своим временем в Отделе Тайн, целыми годами опыта и открытий, к которым он никогда не мог получить доступ за пределами этих комнат, отгороженных даже от него самого. — Да, мой Лорд. — И завтра я увижу твоего другого себя, — сказал Том, ковыряя рану внутри себя. — Думаю, пришло время Министру принять более активное участие в твоём любимом Отделе, начиная с Отдела Времени. — Лорд Слизерин! — захихикала Розье, накладывая проклятие, даже когда Том двинулся, чтобы убить; её собственный труп упал на землю одновременно с телом Гарри. Толпа отшатнулась от крика Тома, больше похожего на рёв, чем на звук, который может издавать человек, но это не имело значения; маховик времени вернул его в настоящее, в котором Гарри оставался мёртвым, и рассыпался на сотню хрупких осколков, вытянув кровь из ладони Тома. Это был пятидесятый маховик времени, подведший его. Неважно, как далеко назад Том возвращался — если ему удавалось убедить Гарри не присутствовать на речи, Розье убивала его прямо за пределами поместья. Если он предупреждал мракоборцев о намерениях Розье, Гарри поражало бродячее проклятие во время предстоящей дуэли. Если он предупреждал Гарри, Гарри только быстрее подвергал себя опасности. Том швырнул стекло на пол и заставил Руквуда закричать в течение нескольких секунд. — Почему это не работает? — потребовал он. — Э-это должна быть фиксированная точка! — выдохнул Руквуд, пытаясь говорить сквозь агонию. Том освободил жалкое создание от проклятия. — Объясни. — Существуют моменты, закреплённые во времени, — тяжело дыша, сказал Руквуд. — Полностью неизменяемые. Стабильность временной линии зависит от них, поэтому ими нельзя манипулировать. Моментами вокруг них — да, но самим моментом — например, смертью Поттера — должны произойти. Это была бесильная мысль, но в ней был некоторый смысл; Гарри должен был знать на каком-то уровне, поэтому он и позволил этому случиться. Его врождённые щиты даже не дрогнули. Том всегда находил это странным, и теперь, казалось, была причина. Это также объясняло неэффективность ритуала. Если Гарри было суждено умереть именно в тот момент, никакая защитная магия не могла бы этого предотвратить, и никакая магия не могла бы теперь это отменить — или Том поверил бы в это, если бы разделял концепцию судьбы. Но Том не верил, что судьба — это какой-то неизменный, предопределённый закон. Он всегда лепил судьбу по своему усмотрению и продолжит делать это сейчас. Если Отдел Времени будет продолжать подводить его, Том просто перейдёт в соседнюю комнату. Он жестом велел Руквуду встать, что тот и сделал, шатаясь. — Проведи меня в Отдел Смерти. Том покорил многие формы магии, которые ранее считались непреодолимыми. Смерть окажется столь же восприимчивой. Сны были самой ужасной частью. Тома никогда не мучило подсознание, не так сильно, как Гарри. Были кошмары, да, о бомбах, о лихорадках, которые приходили, как одна из десяти казней, чтобы терроризировать приют каждой зимой; он и Гарри никогда не поддавались этой угрозе, что он теперь понимал, было из-за магии, укрепляющей их кровь, но страх перед этим был постоянным в детстве, мысль о том, что это может забрать Гарри, единственное, о чём Том когда-либо заботился с какой-либо надёжностью. Но они легко смывались утренним светом. Его сны после смерти Гарри были другими. Они не были кошмарами как таковыми. Они были гораздо хуже — проблески естественных, тёплых дней, пробуждение и обнаружение Гарри рядом, Гарри, улыбающегося за завтраком, Гарри, сладко целующего его, Гарри, счастливого и безумно живого, каким он и должен быть, — только чтобы Том проснулся в пустой постели, сторона Гарри на их общей подушке была холодной, тело Гарри было холодным, внизу, только искусная работа стазис-чар Тома удерживала его от разложения. Том перестал ходить в спальню, пытаясь помешать своему предательскому разуму обманывать его, в тот ужасный момент, наступавший каждый восход, когда он, всё ещё расслабленный ото сна, верил, что его муж никогда не покидал его. С помощью особой комбинации зелий и чар он мог обходиться без сна неестественно долго, хотя и не вечно. В конце концов он должен был поддаться, обречённый на ужасные часы, в которых он держал проекцию Гарри, фантома, в объятиях, созданных снами. Его бодрствующие часы были посвящены изучению Магии Смерти, знание о которой было до бешенства расплывчатым и чаще предположительным, чем доказательным. В то время как Отдел Времени был наполнен всевозможными изобретениями и экспериментальными записями, в Отделе Смерти было очень мало, кроме Завесы, архаичного инструмента казни, который давал лишь больше любопытства, а не ответов. Том кратко рассмотрел возможность войти и пересечь плоскость по ту сторону в поисках духа Гарри, чтобы вернуть его в мир живых, но быстро отмёл это как вариант. Он ещё не был бессмертен, поэтому его шансы войти в Завесу без собственной смерти были слишком малы, несмотря на все меры предосторожности. Наберись терпения, — сказал Гарри. Том чувствовал, как это терпение истощается с каждым днём, проведённым Гарри вне досягаемости Тома, вне прикосновения, вне всего, что, казалось, могла предложить магия. Он проводил долгие часы, изучая тело Гарри в его месте упокоения в подвале. Он Трансфигурировал прозрачный гроб из осколка стекла, думая, что когда Гарри наконец проснётся, он найдёт это мрачное устройство забавным. Айша спросила только однажды о долгом отсутствии её отца, отправив письмо на эту тему через восемь месяцев после смерти Гарри; Том решился ответить на него только после бесконечных уговоров Мэри, её увещеваний: Эта девочка потеряла троих из четырёх родителей, и я знаю, что ты всё ещё страдаешь, любовь моя, но и она страдает. Вы должны помочь друг другу через это. Том не стал показывать ей письмо; слова Айши Когда именно Гарри воскреснет? вряд ли были словами всхлипывающей от горя девочки-подростка. Он написал только Когда ему будет угодно, по-видимому, его собственное раздражение от необходимости ждать, без сомнения, просочилось в пергамент. Прошло двенадцать месяцев, и годовщина убийства Гарри была объявлена — магазины начали продавать памятные вещи, например, миниатюрные копии любимой метлы Гарри. Его шоколадные лягушки удвоили тираж; его лицо, изображённое мягкими, хвалебными мазками, обаятельно улыбалось из каждого окна, каждой газеты, каждой стены, на которой оно было кое-как повешено с помощью заклинаний приклеивания, пока весь волшебный Лондон не стал для Тома невозможным для передвижения без того, чтобы его челюсть не сжималась инстинктивно при виде этих пустых изображений его мужа, насмехающихся над ним, подчёркивающих продолжающееся отсутствие Гарри, его отказ перестать быть мёртвым. Дамблдор разрешил Айше взять академический отпуск, чтобы провести день в поместье Риддлов, где она и Том стояли на страже в подвале, у гроба Гарри; ни тот, ни другой не были из тех, кто навязывает ненужные разговоры, пока они ждали. Никогда не было более подходящего времени для Гарри, чтобы проснуться, чтобы привести свой план в исполнение, садясь с зевком и одаривая их своей виноватой улыбкой, которую он носил всякий раз, когда знал, что его безрассудство будет прощено. Солнце встало, пока они сидели в ожидании. Гарри не проснулся. Без единого слова Том Аппарировал в главную спальню, которую умудрился уничтожить, пока его разум полностью отсутствовал в теле, придя в себя среди руин, разорванных штор и постельного белья, вся одежда Гарри была проклята в груды лоскутов, приспособления в их ванной были разбиты, вода вяло журчала из обезглавленных труб, стены были в кратерах и изранены войной. Том был наполовину готов спуститься обратно вниз и подвергнуть тело Гарри — всё ещё пустое, всё ещё безжизненное и, по-видимому, обречённое оставаться таким — той же участи, разорвать его на части, вырвать пустые глаза из черепа. Вместо этого он запер главную дверь, заколотив её для верности, и отправился в пещеру. Прошло некоторое время с его последнего визита; он не доверял своей собственной выдержке. Теперь он изучал разрушения, которые, казалось, учинила Розье в его отсутствие. Другие заключённые — Морфин, несколько заблудших журналистов и политических диссидентов, а также два гоблина, которых он использовал для изучения эффектов различных пыток, — были мертвы, большие куски их тел отсутствовали; Розье предпочла есть доступное мясо, а не тихо существовать на паутине чар Тома, которые поддерживали любое живое существо в пещере в живых без необходимости в еде, воде или солнечном свете. Сама ведьма выглядела жалко, как портрет злой карги на маггловской картине, а не как богатая чистокровная, которую знал Том. Он остался не впечатлён её варварскими попытками оглушить его камнем, обездвижив её без единого слова и перенеся их обоих прежде, чем она смогла сделать что-то большее, чем издать хриплый крик, больше похожий на сову, чем на что-либо человеческое. Вековые чары Хогвартса должны были сделать невозможным для кого-либо Аппарировать непосредственно в замок — даже Дамблдор не решился бы на такое, — но ритуал, который Том и Гарри провели, практически женив свою собственную магию на магии школы, позволил ему иметь что-то вроде ключа, настроенного на него в частности. Возможно, ему следовало сначала проверить, может ли он перенести другого человека без неблагоприятных последствий; честно говоря, мысль о безопасном проходе самой Розье даже не пришла ему в голову, пока они уже не стояли в Тайной комнате. Том просто пожелал взять её с собой, и Хогвартс, как и многие вещи до него, подчинился его воле. — Теперь ты наконец убьёшь меня? — усмехнулась Розье, едва взглянув на подземелье. Том предположил, что по сравнению с тем, чтобы быть убитым в пещере без солнца у моря, быть убитым в пещере без солнца под замком не имело большого значения. — Я думала, ты потерял хватку, маленький лже-лорд. Её голос был хриплым и сорванным после почти года без использования. Из чрева Тайной комнаты Том услышал характерное скольжение чешуи по камню, когда василиск проснулся и начал свой тяжёлый путь к ним. Розье не отреагировала на звук, её разум был раздроблен до идиотизма или, возможно, она даже не могла его слышать. Было время, когда Том с радостью изучал бы эффект изоляции как оружие, отточенное на точильном камне боли Розье. Но это время недавно истекло, все запасы терпения Тома были истощены. Он больше не будет ждать, что план Гарри — если у него вообще когда-либо был план — будет достаточным. И, что более важно, Том был в ярости. Если бы Гарри пришёл к нему сейчас, целый и дышащий, Том не мог бы быть уверен, что просто не задушит новую жизнь в нём сам. Вместо этого Том отомстит там, где сможет. Он обещал Гарри, что не разделит себя, но Гарри больше не было здесь. Тома не будут держать на поводке мёртвого человека. — Ты запечатала свою смерть в тот момент, когда украла у меня, — сказал он ей, когда голова василиска наконец увенчала вход. — Но сначала мне нужно кое-что от тебя. Розье, спиной к змее и не подозревая о ней, плюнула, но во рту было слишком сухо, чтобы это было эффективно. — Я ничего тебе не дам. — Дашь, — пообещал Том, создавая зеркало и держа его слишком быстро, чтобы Розье успела понять, что нужно закрыть глаза. — Я услышу, как ты умоляешь о смерти, прежде чем позволю тебе покой. Её первая петрификация была мгновенной и беззвучной, глаза застыли в глупости шока, когда она рухнула на пол. Василиск лениво провёл языком по воздуху. — Можно съесть? — Пока нет, — сказал Том, подождав несколько минут, прежде чем освободить Розье от её неподвижной муки. Розье вдохнула обратно в жизнь примерно так же, как Том ожидал этого от Гарри в течение последнего года, что только разожгло его гнев ещё больше. — Что... — она задохнулась, глаза расширились, когда они заметили нижнюю сторону массивной головы василиска. — Что...? — Какое проклятие ты использовала на Гарри? — спросил Том. Даже после месяцев поисков это конкретное заклинание оставалось для него неузнаваемым. — Пошёл ты, — сплюнула Розье, хотя её голос всё ещё был полон страха, глаза были широкими и выпученными от него. — Он уже корм для червей, и ты скоро присоединишься к нему. — Что ж, — сказал Том, снова поднимая зеркало. — В одном ты права. На этот раз она успела издать полкрика, прежде чем петрификация схватила её, застывший рот остался разинутым. — Теперь можно съесть? — спросил василиск. — Ты съешь, когда я скажу, — сказал Том, возвращая Розье к жизни; она уже кричала, просыпаясь. Потребовалось семнадцать петрификаций, чтобы сломать Розье и превратить её в умоляющую, хнычущую массу. Если бы Том меньше ненавидел её, он бы восхищался её стойкостью. — Пожалуйста, — рыдала Розье, превратившись в умоляющую, дрожащую массу на полу. — Покончи с этим. — Ты хочешь умереть? — спросил Том, острое удовольствие пульсировало в нём, когда она беспомощно кивнула у его ног. — Ты хочешь, чтобы я убил тебя? — Да, — выдохнула Розье. — Да, будь ты проклят. Убей меня. Просто убей меня. — Хорошо, — сказал Том, само милосердие. Он использовал режущее проклятие; Авада Кедавра была слишком безболезненна для такой, как она. Он посмотрел на василиска, терпеливо ждущего своей еды. — Ты сделала бы всё, что я попрошу? — Ты мой хозяин, — сказал василиск. — А если бы я попросил тебя умереть? Василиск не говорила долгое мгновение, закрытые веки её глаз отражали только его собственное лицо. — Где Гарри? — наконец спросила она. — Гарри мёртв, — сказал Том, изумлённый тем, что слова вышли так легко. Он никогда не произносил их раньше. — Ладно, — сказал василиск, для которой время и смерть значили очень мало. — Ты съешь меня? — В некотором роде, — сказал Том. — Можешь сначала съесть её, если хочешь. Василиск проглотила Розье целиком, прежде чем тяжело лечь, Тайная комната задрожала вокруг них от её веса. Она закрыла глаза. — Спокойной ночи, хозяин. Годы магических исследований привели к этому моменту: добровольное убийство, добровольная жертва достаточной магической силы. Магическое ядро Тома останется нетронутым, заменённое чистой энергией василиска. Он сохранит рассудок благодаря желанию своей жертвы и стабильности своего ядра. Не будет способа обойти боль от разрыва души, но Том выдержал её с относительной лёгкостью. Он видел разрушение единственной вещи, о которой когда-либо по-настоящему заботился; эта боль была ничем по сравнению с той. Когда Том пришёл в сознание, он чувствовал себя наэлектризованным силой; вся магия василиска, не поглощённая ритуалом, перешла в него. Он коснулся рукой дневника, который Гарри подарил ему так много лет назад, и почувствовал пульс узнавания, частицу себя, запертую внутри, стремящуюся воссоединиться с душой, оставшейся в его собственном теле. Он оставил дневник и пустую оболочку василиска, не лучше сброшенной кожи, и перенёсся на край Запретного леса, почти не задумываясь. Воздух был наполнен какофонией запахов, которые он мог различать с лёгкостью, неожиданным, но оценённым побочным эффектом, переносом способности василиска. Ему не потребовалось много времени, чтобы выследить единорога, такого же уязвимого для убивающего проклятия, как и большинство живых существ. Он последовал за запахом лошади и людей к лагерю кентавров, глубоко в чреве леса, и сбросил тушу к их ногам. — Вы скажете мне, где Гарри Поттер, — потребовал Том. — И как его вернуть. Самец, высокий даже среди остальных существ, медленно направился к Тому, вероятно, какой-то вождь. — Мерзость, — сказал он, его голос был тёмен, как влажная земля; тяжёлый взгляд скользнул с убитого единорога на Тома и обратно. — Тебя здесь не должно быть. — Вы скажете мне то, что я хочу знать, — сказал Том, чувствуя, как колодец едва сдерживаемой магии поднимается в нём, отчаянно желая вырваться наружу. — Или я сравняю этот лес с землёй. — Мы не можем дать тебе ответы, которые ты ищешь, — сказал кентавр, как будто угроза Тома ничего не значила. — Мальчик вне времени вернулся туда, где ему было место. Где он был нужен. — Он нужен мне, — прошипел Том. — Как мне вернуть его? — Ты не можешь, — пожал плечами кентавр. — Только Смерть и её хозяева могут путешествовать между завесами. Мы просто хранители записей. — Значит, вы бесполезны, — объявил Том, и жгучее ощущение залило его глаза; на мгновение он подумал, что это могут быть слёзы, первые, которые он когда-либо проливал. Кентавр сказал что-то своим сородичам на их гортанном языке, копыта топнули по земле с властностью. — Ты можешь попытаться убить лес, сын василиска, — сказал он, по-прежнему отводя глаза, хотя это казалось скорее стратегией, чем почтением. — Но это не вернёт его. Том представил лес увядшим и мёртвым, обугленные кости деревьев и груды пепла, которые когда-то были живыми существами, чёрное пятно, видимое с поверхности луны над ними, свидетельство ярости Тома, его горя, его муки, выпущенной на волю. Даже мысль не приносила облегчения, только больше гнева, возмущение тщетностью его гнева, какой бы могущественной ни была. С последним змеиным рёвом он Деаппарировал. Эйвери провёл последние несколько лет, наслаждаясь своей должностью тюремщика значительного ранга в Азкабане и наслаждаясь возможностью провести для Тома, как Министра, экскурсию по тюрьме. Том очень мало интересовался Азкабаном в целом. — Где вы держите лишних дементоров? — спросил он, отказываясь тратить время на блуждания и разглядывание сбившихся в кучу заключённых. — В комнате без окон под самой тюрьмой, — сказал Эйвери, меняя маршрут без вопросов. — Только волшебники с телесными Патронусами могут войти, и всегда группами по трое. Мы используем заклинание, чтобы загонять их. Комната была не больше чем извивающейся чёрной массой, дементоры скользили друг по другу, как гнездо змей. Эйвери не колебался, открывая дверь по команде Тома, хотя он не мог полностью скрыть своё беспокойство. Одним из немногих предметов, по которым в Отделе Смерти была надёжная информация, были дементоры, поскольку они были впервые созданы Министерством несколько веков назад, в попытке создать государственного палача, которого не беспокоили бы приступы совести. Они преуспели, если и случайно. Протодементор был не чем иным, как Скопцом, нацеленным на заключённого, как из пушки. Первым настоящим дементором стал этот заключённый, то, во что превратился его дух после смерти, вызванной бесконечным отчаянием. Каждый раз, когда приговаривали к Поцелую, рождался новый дементор. Они были призраками, в некотором роде, существами смерти и страданий. Они не говорили, не нуждались в пропитании или солнечном свете и, казалось, не хотели многого, кроме своей постоянной жажды живых душ и их тепла, счастья, заключённого в них. Том часто задавался вопросом, как дементор отреагирует на человека, который никогда не испытывал радости. Теперь он собирался узнать, как они отреагируют на человека с разорванной душой. Том знал, что после ритуала Крестража он больше не будет способен создать Патронуса. Это казалось незначительной ценой. Теперь он оставался беззащитным, когда первый из дементоров начал приближаться, любопытный и голодный. У дементоров не было глаз, что, как он подозревал, сделало бы его Легилименцию неэффективной, хотя было неизвестно, проверяли ли это когда-либо раньше. Поэтому, когда первая мысль существа омыла его разум, как неглубокий всплеск воды, Том был приятно удивлён. Как мы, — подумало существо, голос его разума был почти беззвучен, слабый шёпот ветра под дверью. Он как мы, но не совсем. Получеловек. Полудуша. Как мы. Это было, как понял Том, довольно довольно этим предполагаемым сходством. Другие дементоры толпились вокруг, ощущая его своим странным образом, прежде чем прийти к тому же выводу; Том был достаточно бездушен, чтобы напоминать дементорам их самих, и поэтому не соответствовал их требованиям для еды. Но проблеск его оставшейся души был очарованием сам по себе, вызывая в существах интерес и послушание, их разумы были такими же простыми и готовыми следовать, как у животного. Они будут слепо следовать за ним, понял он; мысль об армии дементоров за его спиной была привлекательна, хотя в настоящее время он мало в этом нуждался. Тем не менее, было трудно поверить, что такая преданность не окажется полезной в какой-то момент в будущем. — Что вы знаете о возвращении из смерти? — спросил Том, не уверенный, насколько они способны понимать человеческую речь. Назад? — размышляли дементоры между собой, пережёвывая вопрос, как кость. Назад? Нет никакого назад. Есть только смерть. Холод, как ночь. — И всё же вы не мертвы, — заметил Том. — Не полностью. Мы тень, — согласились дементоры. Эхо смерти. Шаги смерти за дверью. — Можете ли вы путешествовать за пределы этого мира? Если бы душа ускользнула от вас, смогли бы вы выследить её? За пределы? За пределы... — размышляли дементоры, как глупые мулы, которых просят подумать о том, откуда может взяться вода в их корыте. Нет за пределов для нас. Только здесь. Только души, которыми нас здесь кормят. Ты покормишь нас? Они начали замечать Эйвери, его нетронутую душу, как жаркое на блюде за пределами комнаты, всё ещё тёплое из печи. Голодные. Мы голодные. Ты покормишь нас? — Нет, — сказал им Том. — Вы помните, как были живыми? У вас есть воспоминания? Мы помним, что когда-то были сыты, — сетовали дементоры. Мы так голодны. Никогда больше не быть сытыми. Жалкое существование, конечно, гораздо хуже, чем цепляние за жизнь, в котором были виноваты призраки Хогвартса. Том не найдёт ответов у этой группы тупых зверей, ведомых только одним низменным желанием. Он отступил назад, жестом велев Эйвери закрыть и запечатать дверь, изумлённый вздохом облегчения, который издал его Рыцарь, когда чары встали на место. — Нам начать с камеры максимального содержания, мой лорд? — с готовностью спросил Эйвери. — Чтобы вы могли увидеть их в действии? — В этом не будет необходимости, — заверил его Том, уже прокладывая путь обратно ко входу в тюрьму, игнорируя нелепое уныние Эйвери. Том был занятым человеком; не то чтобы у него было время на что-то столь глупое, как светский визит. — Я увидел всё, что было нужно. Том не ожидал, что его уход с должности сильно шокирует Волшебную Британию; он провёл год после смерти Гарри, делая лишь необходимый минимум, не выдвигал и не голосовал ни за одно предложение и приказал своему заместителю посещать все собрания, на которых Том лично не требовался. Его намерение уйти в отставку после смерти мужа не должно было стать сюрпризом, но широкая публика всегда была относительно глупа. — Можете ли вы их винить? — спросила Виолетта, всё ещё в состоянии разочарования и сама расстроенная, вероятно, из-за потери такой хорошо оплачиваемой должности. — Вы — любимец прессы. Вы сделали для страны за один срок больше, чем любой Министр за последнее столетие. Затем она попыталась обсудить предстоящие выборы, на которых должен был быть выбран его преемник, разговор, который Том легко и беззастенчиво пропустил мимо ушей. Он всё ещё освобождал свой кабинет в Министерстве — уже прогнав своих подчинённых, так как они оказались скорее надоедливыми своими мольбами остаться, чем полезными — когда Дамблдор решил нанести ему необъявленный визит. Это было, по крайней мере, ещё одним плюсом его отказа от поста Министра; ему больше не придётся развлекать прихоти директора и его социальные манипуляции. Скатертью дорога. — Лорд Слизерин, — вежливо поприветствовал Дамблдор, входя в кабинет Тома с одним лишь вялым стуком. — Мне жаль было слышать о вашей отставке. — Правда? — сухо спросил Том, прекрасно зная, что Дамблдор, вероятно, праздновал этот заголовок. — Я подозревал, что большинство Визенгамота будут ликовать. — Мой дорогой мальчик, конечно нет, — сказал Дамблдор. — Вы забываете, что большинство всегда голосовало за вас. Да, потому что Том тщательно это устроил. Он не привык путать деловые решения с привязанностью. — Полагаю, вы правы. Чем я могу вам помочь, директор? — О, я был в этом районе, — беспечно улыбнулся Дамблдор. — И подумал, что загляну к своему бывшему студенту. Как вы, мой мальчик? Эта конкретная фраза — мой мальчик, как будто Том когда-либо был его, — была бы достаточной причиной, чтобы проклясть старика. — Поскольку я ухожу на досрочную пенсию в состоянии траура, я чрезвычайно хорошо, — язвительно сказал Том. — Потеря любимого человека — ужасная вещь, — сказал Дамблдор, идеальный коктейль сочувствия и серьёзности, дирижёр, которым он был. Том задавался вопросом, есть ли у него, как у Дамблдора, запас предопределённых выражений и интонаций для каждого социального взаимодействия, чтобы лучше проецировать свою нормальность. — То, что случилось с мистером Поттером, было трагедией. Как удачно, что у вас и мисс Саид есть друг друг в это время. Его выбор опустить приставку Риддл к каждой фамилии был ещё одной манипуляцией, не тонким insistence на том, что притязания Тома на них ничего не значат. У Тома было очень мало привязанности к собственному имени, этому пустому дару от его бесполезного маггловского отца, но Гарри был по-идиотски привязан к нему, наслаждаясь сменой своей футболки «Паддлмира» после их свадьбы. Он был более сознателен в отношении желаний Айши — спросив мнение ребёнка о смене её имени, что Том считал ещё одной пустой банальностью, поскольку смена имени была необходимостью. Происхождение было практически всем в Волшебной Британии, и как бы ни был отвратителен Тому его собственный титул, он превратил его в наследие, достойное уважения, в то время как прежняя фамилия Айши ничего не значила в её новой стране. Тем не менее, Гарри настоял на том, чтобы у неё был голос, как бы нелепо ни было давать такой контроль ребёнку, даже такому разумному, как Айша. Она решила использовать двойную фамилию, как и Гарри, что очень обрадовало его, поэтому Том не мог слишком жаловаться. — Что вы можете знать о моей потере? — спросил Том, позволяя гневу управлять своими словами так, как он обычно был вынужден сдерживать. Но они больше не будут делить суд — ни закона, ни общественного одобрения. Дамблдор больше не был политическим соперником, которого Том должен был обходить, как воду, обходящую камень; он был просто старым, снисходительным человеком, а Том был просто скорбящим вдовцом. — Ваша сестра, которую вы знали несколько лет до её сползания в безумие? Ваши родители, которых у вас было менее двух десятилетий? Ваш любовник, который всё ещё жив, роман всего одного лета, прежде чем вы отказались друг от друга — что вы можете понять в моей потере? Между ними стол задрожал, а затем взорвался грудой дерева, едва годного для растопки. Том не мог даже чувствовать смущение от этого ребяческого проявления, его магия вырвалась наружу, когда гнев нарастал в нём. Он только сердито смотрел на директора; взгляд Дамблдора стал жалостливым, ни капли страха в этих проклятых глазах. — Это правда, что никакие две потери несравнимы, — сказал Дамблдор, мудро подбирая слова. — Смерть Гарри лишила Волшебную Британию одной из самых светлых душ. Но, Том, он не хотел бы, чтобы вы отвернулись от любви или от многих, кто предложил бы вам поддержку. Какой же он был дурак, думая, что может сказать Тому что-либо о Гарри, чего тот не знал, говорить так, будто Гарри не был единственным, чего стоило любить. Сердце Гарри было настоящим потопом, почти библейским в своей широте, в своей готовности распространиться на каждый дюйм мира, и Том жил в его центре, как столб забора, поглощённый растущим деревом. Конечно, он хотел бы, чтобы Том простил вселенную за её предательство. Он хотел бы, чтобы Том нашёл утешение в Айше, в Прескоттах, возможно, даже в Рыцарях Тома, которых Гарри не любил по многим причинам, главной из которых было то, что он чувствовал, что они недостаточно хорошо заботятся о Томе. Но Гарри, если бы он всё ещё был там, знал бы лучше, чем ожидать этого. Он знал бы лучше, чем даже просить этого у Тома. Он знал многие сильные стороны Тома как свои собственные и знал, что прощение, готовность идти на компромисс, не входило в их число. И, что более важно, Гарри больше не было там; он покинул Тома среди живых и, таким образом, украл любой шанс убедить его не прокладывать свой путь мести. — Та привязанность, которую он испытывал к вам, — единственное, что сдерживает мою палочку в данный момент, — сказал Том Дамблдору, бессловесно исправляя стол, пока он не стал выглядеть идеально и нетронуто. Это было не совсем правдой; если бы Дамблдор был достаточно идиотом, чтобы попытаться завести этот разговор в поместье Риддлов, Том не колебался бы, превратив его в пепел. — В следующий раз, когда вы попытаетесь предложить такие жалкие утешения, вы обнаружите, что я гораздо менее снисходителен. Дамблдор, возможно, впервые за свою раздражающе долгую жизнь, придержал язык, только молча наблюдая, как Том, не взглянув больше, уходит навсегда. Гриндевальд всегда был уклончив в своих собственных изысканиях в магии смерти — постоянный слух о том, что он баловался некромантией, заинтересовал Тома в начале их знакомства, хотя уклончивый отказ человека когда-либо подтвердить это убедил Тома в том, что такие сплетни были безосновательны, вдохновлены страхом публики и собственным театральным характером Гриндевальда. Но это были отчаянные времена, и Тому даже не нужно было искать Тёмного Волшебника. К счастью, Том уже точно знал, где он, и что он, на данный момент, довольно обездвижен. Замок Нурменгард выглядел так, как Том и представлял его, — творение человека, столь склонного к мелодраме, с такими безвкусными пристрастиями. То, что этот человек теперь был единственным заключённым своего собственного творения, предположительно до конца своих дней, было искусной иронией. Чары было легко обойти, настолько похожими на хогвартские, что Том подозревал, что Дамблдор мог сыграть большую роль в их создании, возможно, нежно вплетая клетку для своего любовника. Не было заметных охранников, ничего, что явно отражало бы intruders; честно говоря, Том думал, что неспособность Розье спасти своего мессию из такой свободной тюрьмы говорила больше о её некомпетентности, чем о чём-либо ещё. Это было, честно говоря, позорно. Том не терял времени на исследования; ему было всё равно на водевильный декор, которым Гриндевальд мог украсить свой дом. Сам человек был заперт в самой верхней комнате самой высокой башни, как какая-то заколдованная принцесса из детской сказки, и Том нашёл его без промедления. — Лорд Слизерин, — весело сказал Гриндевальд, по-видимому, одновременно и не удивлённый, и в восторге от нелегального визита Тома. — Чему я обязан удовольствием такой впечатляющей компании? — Что вы знаете о магии смерти? — спросил Том, не заинтересованный в игре в хитрую беседу, скрывающую истинные желания за бессмысленной ерундой. — Больше, чем большинство, полагаю, — сказал Гриндевальд, отвечая на прямолинейность Тома. — Хотя большая часть из них — теория и история. Практическое применение таких заклинаний часто... оставляет желать лучшего. — И какие практические применения вы нашли? — спросил Том, проверяя эффекты подавления магии в комнате. Похоже, они были настроены конкретно на магию Гриндевальда, скользя по Тому, никогда по-настоящему не касаясь. Он мог накладывать столько проклятий, сколько пожелает. — Знаете ли вы, почему я выбрал именно это место, из всех мест в мире? — спросил Гриндевальд. — Чтобы построить свой трон? Том подумал было язвительно напомнить Гриндевальду, что его трон превратился в тюремную камеру, но человек ещё не заслужил такой грубости, поэтому он проглотил мысль. — Вы предпочитаете снег? Улыбка Гриндевальда была такой же кокетливой, как всегда. — Да, предпочитаю, но нет, это было гораздо больше. Земля, на которой построен этот замок, когда-то была домом для храма, тысячи лет назад, для Синтгунт, ночной странницы. Горный источник, вокруг которого я построил, был её; были некоторые свидетельства о том, что вода может воскрешать мёртвых. — Вы проверяли, — предположил Том. — Проверял, — согласился Гриндевальд. — И? Была ли правда в её способностях? — Некоторая, — удостоил Гриндевальд, склонив голову. С момента прибытия Тома он не пошевелил ни одной другой частью тела; Том задавался вопросом, был ли он также физически обездвижен. — Немного больше, чем заклинание для оживления трупа. Я полагаю, вы его знаете? При кивке Тома он продолжил. — Физическое тело исцеляется, в гораздо лучшем состоянии, чем у трупа, но они бессознательны и не живут долго, в отличие от инфериуса. — Это действительно всё, что вы знаете? — спросил Том, раздражённый тем, что снова зашёл в тупик. — Простой фокус? Гриндевальд проницательно посмотрел на него. — И зачем мне вам говорить, если это не так? Том был вооружён и нацелен, прежде чем даже обдумал это; дремлющее жжение за его глазами чесалось в ожидании выхода. — Чтобы дать мне причину не убивать вас, конечно. К его раздражению, Гриндевальд рассмеялся. — Ах, но человеку полезно слышать лесть угроз, — вздохнул он. — Мой другой посетитель слишком мягок. Неважно; я сказал бы вам в любом случае, знаете. Мне было очень жаль слышать о кончине бедного Гарри. Такой молодой, тоже. Стиснув зубы, чтобы они не выпустили убивающее проклятие, Том прошипел низкий, предупредительный вздох. — Продолжайте, — сказал он, предупреждение ясно читалось в насилии его тона. — Ах, ваше поколение. Такое нетерпеливое! — Гриндевальд снова рассмеялся, прежде чем блеск в его глазах стал маниакальным. — Мой дорогой Том, что вы знаете о Дарах Смерти? Кольцо Гонтов. Подумать только, что эта мразь — его дядя — носил камень воскрешения, легендарный магический артефакт, на своём никчёмном кулаке годами, настойчиво не подозревая о его силе, — подумать только, что Том никогда не видел его истинную природу, подумать только, что Гарри умер, нося его, что его труп носил его даже сейчас. Предположительно, всё, что нужно было сделать Тому, — повернуть его трижды, и Гарри вернётся к нему — как тень, да, но Том был уверен, что сможет найти лекарство и для этого, если какая-то часть духа Гарри будет доступна для работы. Его возвращение в Англию было почти шокирующе быстрым; он ожидал провести за границей по крайней мере месяцы, исследуя древние архивы и археологические памятники, допрашивая любого волшебника, у которого мог быть хоть какой-то ответ на загадку Смерти. Вместо этого его не было чуть больше недели, прежде чем он нашёл то, что искал, в словах детской сказки, не меньше. Но, будучи сам в детстве накормленным сказками о злых ведьмах магглами, слишком глупыми, чтобы отличить вымысел от реальности, Том хорошо знал, сколько правды может содержать сказка. Он не потрудился уведомить кого-либо о своём возвращении; как только у него будет что показать, его Рыцари будут призваны, и будут приняты меры для обеспечения дальнейшей жизни Гарри в этом мире. Он нашёл поместье Риддлов тёмным и безжизненным, так как была глубокая ночь, и спустился в подвал без колебаний. Там гроб стоял во всей своей прозрачной славе, совершенно пустой. Тела Гарри не было. Айша вернулась несколькими днями ранее на рождественские каникулы, и Том вырвал её из снов с немалой жестокостью. В ответ она посмотрела на него глазами, похожими на чёрное стекло. Было ограниченное число людей, которые вообще знали, где хранилось тело Гарри. Публика считала, что он похоронен на почётном месте в Мавзолее Министерства. Это оставляло только самых верных Рыцарей Тома, которые никогда не действовали бы без его одобрения, Айшу и, вероятно, Люсиль, так как Том подозревал, что Айша рассказывала ей большую часть, если не всё, что знала. — Где он? — спросил Том, нетерпение заостряло его язык, как нож. Он никогда раньше не причинял вреда своей дочери. Она никогда по-настоящему не провоцировала его гнев. — Мучает дух, когда так долго отказывают в погребении, — прошептала Айша. — Я прочитала молитвы, но его нужно было вымыть, одеть и похоронить, чтобы его душа не осталась потерянной. — Глупая девочка, — прошипел Том, закрывая глаза, когда угли внутри него вспыхнули пламенем. — Я сам верну его душу. Где ты его похоронила? — В саду, — тихо сказала Айша. — На его любимом месте. Том знал это место, Аппарировав туда в следующее мгновение. Могилу Гарри было бы легко найти даже без камня, который она там поставила; земля была приподнята в виде цилиндра, отдалённо напоминающего тело. Надгробие Айши было элегантно сдержанным, мерцающий лунный камень с выгравированным заклинанием: ГАРРИ РИДДЛ-ПОТТЕР. МУЖ И ОТЕЦ. ДА ОБРЯТЕТ ОН ПОКОЙ. Тому было плевать, обретёт ли Гарри покой в загробной жизни, при условии, что она существует. Гарри обретёт покой рядом с ним, где ему место, среди живых. Одним взмахом Том сдвинул землю, как снимая крышку с банки. Внутри была могила, какая-то белая ткань, предположительно зачарованная так, чтобы никогда не пачкаться и не разлагаться, и ничего больше. Ни единого чёрного волоска, ни очков в проволочной оправе, ни реликвии Певереллов, ни Гарри. Как будто он растворился в земле. Айша, когда Том без церемоний привёл её и вытащил в сад, была так же шокирована, обнаружив, что тело её отца исчезло. — Это нормально для волшебников? — спросила она, изумлённая, и Том мог только выплюнуть, что нет, прежде чем Деаппарировать в место, где он мог бы appropriately закричать без свидетелей. Ну, один свидетель был, в виде маггловского бродяги, которого Том не заметил, спавшего в какой-то самодельной траншее на пляже, но он был быстро устранён, убит одним необдуманным взглядом, безоружные глаза Тома только дрогнули от сдавленного звука удивления. Том отнёс тело в пещеру, где провёл большую часть трёх недель в экспериментах, только чтобы ничего из этого не вышло. Он мог сделать инфериуса, невосприимчивого почти ко всему, включая огонь — даже к его собственному окаменяющему взгляду, используя Парселтанг при наложении чар, — но бесполезное создание всё равно всегда было инфериусом, без истинного сознания, без чувства себя, без какого-либо подобия человека, которым он был, хотя, по правде говоря, он был самым низким сортом маггла и, следовательно, немногим больше животного с самого начала. Том оставил инфериуса его вечной бессознательности и направил свои взоры вместо этого к месту, которое планировал посетить первым, если его интервью с Гриндевальдом окажется бесполезным. Месту, о котором однажды упомянул Гарри, после того как снова составил компанию и выслушал Серую Леди, которая была одним из его любимых призраков, несмотря на её робкую натуру, уступая лишь сэру Николасу. Албания как страна была гораздо более дикой, чем Британия была веками; для Тома было необычно слышать завывания волчьей стаи совсем близко или проходить долгие расстояния, не встретив ни одного другого человека, погребённого в недрах лесов, в которых он находился. Серая Леди не уточнила, в каком лесу она укрылась, только что он был достаточно изолирован, чтобы убедить себя, что Барон никогда её не найдёт. Она, конечно, ошиблась. Время стало раздробленным после определённого момента. Дни измерялись восходом и закатом солнца, но Тому не было дела до их счёта. Ночи были длинными, так как была зима, и лес был укрыт снегом, покрыт льдом, хотя Том оставался равнодушен к этому, возможно, из-за Крестража. Было много физиологических изменений, которые, как он подозревал, можно было объяснить ритуалом; его тело требовало меньше еды и воды, чем должно было естественно, и стихии, казалось, не имели на него реального эффекта. Он поддерживал некоторое магическое тепло вокруг себя для комфорта, но это не казалось действительно необходимым. И затем была его неспособность спать, хотя это было ожидаемо, даже желанно. Это была часть его человечности, которую он намеренно отрезал; его переработки ритуала позволяли большую точность в этом отношении. Теперь, по крайней мере, его больше не будут преследовать Гарри во сне. Он полагался в основном на местную популяцию змей, многих вытащенных им из спячки, которые охотились на ту небольшую еду, которая ему была нужна, и оказывались подходящими проводниками, приводя его к воде и, что более важно, вынюхивая любые осколки магии в лесу. Это был старый лес, практически нетронутый маггловскими руками. Там было много осколков, магия вгрызлась в эту часть мира задолго до того, как человечество подумало её испортить. Как и змеи, Том выводил магию из её спячки, раздражаясь заново каждый раз, когда находил иглу, не ту, что искал. В другой жизни он мог бы наслаждаться такими реликвиями, тем тайным знанием, которое они могли предложить. В этой Том останется неудовлетворённым, пока его конкретная цель — единственная, которая имела какое-либо значение — не будет достигнута. Несомненно, Диадема Когтеврана, предмет, который, как говорили, был воплощением мудрости, даст ему ответы, которые он искал. Сезоны менялись. Один лес сменялся другим, а затем ещё одним. Змеи рождались и умирали под надзором Тома. Позже он узнает, что поиски заняли у него чуть менее четырёх лет, прежде чем он наконец нашёл её, похороненную в дупле в центре дерева, тело которого со временем обросло вокруг тиары; магия тихо пульсировала в нём, как бьющееся сердце. Как и сердце, дерево не пережило её извлечения. Где тело Гарри? — громко подумал Том в своей голове, поднимая диадему, чтобы короновать себя. Где его дух? Как мне вернуть его полностью? Мудрость, которую он искал, была невероятно конкретна, но диадема не была скальпелем. Она не предлагала мудрость малыми дозами, у неё не было ловкости, чтобы ответить только на два или три вопроса, касающихся одного дела. Она была тараном. Атомной бомбой, взрыв которой оставлял кратер в разуме, столь же осязаемый, как разрушение города. Том пришёл в сознание — неспособный восстановиться через сон, Том просто погрузился в странный стазис, в котором его тело оставалось в движении, а его разум стал воронкой, в которой мудрость разматывалась из бесконечного мотка, — и обнаружил, что забрёл в какую-то пещеру, наполненную магией настолько сильной, что он мог её чувствовать на вкус, напоминающую лесные грибы и железо, богатое мясо. — Какой дар ты принёс мне, сын змей? — раздался хриплый голос из тени под сводом пещеры. Том откинул голову назад и вгляделся в темноту, чтобы обнаружить ворона, самого большого из всех, кого он когда-либо видел, смотрящего на него в ответ, голова была наклонена в изумлённом любопытстве. Его глаза были облаками молока и тумана — верный признак слепоты, хотя птица явно давала понять, что видит, её взгляд следил за Томом с лёгкостью и уверенностью. Это было явно магическое существо, размах его крыльев составлял по крайней мере три метра, намного больше, чем мог быть у любого естественного ворона. Диадема, которую Том только что заметил, должно быть, была выхвачена из его головы одной из массивных лап птицы, теперь она блестела между её узловатыми пальцами, как кнат, перекатываемый по костяшкам. — Блестящая, — одобрительно сказал ворон. — Хороший дар. Том чувствовал себя свечой, сгоревшей почти дотла, единственная причина, которую он мог придумать для того, как быстро он потерял рассудок и, не думая о том, что такое таинственное существо может ему предложить, позволил взгляду василиска взять верх, взбешённый кражей диадемы. К его шоку, ворон остался неокаменённым, взъерошив перья, как будто чтобы подчеркнуть это. — Твои змеиные глаза не сработают на мне, дитя, — сказала птица, юмор украшал хрипоту её голоса. — Ты должен предложить плату при входе в мой дом. Либо блестящая вещь, либо ты сам подойдут. Том принял это за предупреждение, которым оно и было, загоняя ярость обратно в клетку внутри себя. — Хорошо. Мои извинения. Как мне вас называть? — Как хочешь, — расхохотался ворон. — Люди любят имена. У меня их было много, хотя они мне не нужны. Как тебя называют? Рождение имя Тома было на кончике его языка, прежде чем он передумал и проглотил его обратно. Имена, как и любые другие слова, содержали силу, когда произносились магическим языком. — Лорд Волдеморт. Ворон издал гортанный гул размышления. — И чем ты повелеваешь? Что ты ищешь здесь, в моей вотчине? Мысль? Память? Что-то новое, возможно? Прошло несколько лет с тех пор, как Том провёл долгие часы в разговоре с Мундром, его рассказов о странной магии, воинах древности, носивших шкуры легендарных существ. Но Том мог вспомнить уроки, которые давали те истории; если ты ищешь силу, или мужество, или мудрость, ты берёшь её. Всё можно было взять, если ты готов сделать то, что необходимо. Том всегда был готов делать то, что необходимо. Большинство носили шкуры лебедей или воронов, — вспомнил Том и улыбнулся. — Смерть, — сказал он. — Я ищу Смерть. Волшебная Британия не сильно изменилась, пока его не было. Туфт была избрана его преемницей, что устраивало Тома на данный момент. Если эти потребности изменятся, всегда можно было воспользоваться её нереализованной аллергией на Алихотси и её чрезмерной любовью к помадке. Рыцари Тома сохранили свои позиции во время его отсутствия и добросовестно собрались в поместье Риддлов по его объявленному намерению вернуться. Группа из них — дюжина его самых верных — только что Аппарировала на территорию, когда Том спустился перед ними, наслаждаясь их благоговением с удовлетворением. Он всегда умел делать эффектное появление, то, что Гарри снисходительно называл его любовью к драматизму. Полёт без метлы потребовал лишь немного времени, чтобы освоить, и, одетый в чёрное, его мантии вполне могли напоминать пару очень больших крыльев. — Нам есть что обсудить, — сказал он своим последователям, не заинтересованный в неуклюжих вопросах, которые они, несомненно, зададут, если он даст им время. — Какая у вас информация для меня? Ничего по-настоящему значительного; недавно принятые законы Визенгамота, один или два наследника, унаследовавшие кресла своих родителей во время отсутствия Тома, несколько экспериментов из Отдела Тайн, о которых они знали, хотя и не в каких-либо подробностях, выборы Туфт, которые прошли в основном бесспорно, Крауч не обладал такой же общительностью, как Туфт или Том. — И вы, мой лорд? — наконец спросил Абраксас. — Несомненно, вы нашли свои ответы. Никакая тайна не может ускользнуть от вас надолго. — Несомненно, — согласился Том, изумлённый прострацией Абраксаса. Он спросил об Айше по прибытии, поинтересовавшись, поприветствовал ли Том свою дочь, которая выпустилась в разгар албанского выздоровления Тома. Теперь у Абраксаса был свой отпрыск, по-видимому, что, казалось, дало ему идиотскую идею, что у них с Томом теперь есть что-то — отцовство, это банальное понятие — общее. Том, несомненно, развеял это представление, и Абраксас теперь заискивал в виде подлизывания к ботинкам Тома. Это было, как всегда, чрезвычайно приятно. Честно говоря, Том видел Айшу, лишь мельком её тёмные волосы, тёмные глаза, лицо — непроницаемая маска, мысли скрыты от него Окклюменцией, которой он её тщательно обучил, прежде чем она позволила Люсиль утащить её через камин в облаке зелёного дыма. Люсиль не была так скупа на свои чувства, бросив на Тома впечатляющий сердитый взгляд. То, что его последнее взаимодействие с Айшей, уже и без того напряжённое, а затем последовательное долгое исчезновение негативно повлияли на его дочь, было, полагал он, ожидаемо, хотя он надеялся, что её обычно уравновешенный характер поможет избежать обычных расстройств других девочек-подростков. Он не был особенно обеспокоен; его возвращение её более нежного отца, несомненно, успокоит такие переменчивые эмоции. А пока это возвращение оставалось главным приоритетом. — Я нашёл способ достичь нашей цели, — объявил Том, так как его цели всегда будут целями всех за этим столом. — Но сначала я должен добиться аудиенции у Смерти. — Есть ли ритуал? — спросил Нотт, что было неплохой догадкой. — Конечно, — улыбнулся Том. Он почти чувствовал вкус грядущей крови, реки её бушевали в его голове. Это будет великолепно, смерть достигнет таких высот, что даже богу будет трудно понять. И, что самое лучшее, Гарри будет плыть к нему по реке, как Моисей. — Самый древний ритуал. И, в соответствии с этой миссией, я думаю, что пора сменить терминологию. Вы больше не Рыцари Вальпургиевой ночи. Такие праздники будут детской игрой по сравнению с магией, которую мы обрушим на мир. Отныне вы будете моими Пожирателями Смерти. Как вороны, мы будем пировать на бойне. Беллатриса закричала первой, как Том и ожидал. Она была молода и голодна из-за этого. Его старейшие Рыцари размякли и обленились за годы мира и отцовства. Беллатриса и её сверстники, многие из которых только что из Хогвартса, стремились проявить себя и откусить свой кусок от мира, фунты плоти, причитающиеся им. — Мой лорд, — начал Орион, без сомнения собираясь попытаться утихомирить кровожадность Тома разговорами о закулисной политике и взятках. В эти дни он был сенатором в душе, а не генералом. — Вы думаете, я собираюсь заставить всех вас убивать легионы магглов, которые нам понадобятся, чтобы войти в дверь Смерти? — спросил Том, принимая вид снисходительного изумления, как отец, наблюдающий за бесплодными попытками своего ребёнка ходить. — Вам бы никогда не удалось, даже если бы у вас было мастерство. Я, однако, уничтожу числа, которые заставят даже магглов со всеми их бомбами дрожать. Я знаю, у каждого из вас есть свои теории о том, чем я занимался в эти годы, какие изменения я привнёс в себя и что потребовалось для этих изменений. Вы заметили некоторые — мою способность к полёту. Мои глаза, возможно? При их неуверенном кивании Том ухмыльнулся. — Их цвет указывает на более глубокую эволюцию. Я ношу взгляд василиска, который могу использовать по желанию. Конечно, я никогда не пожелал бы обрушить его на кого-либо из своих Пожирателей Смерти, но, возможно, вам требуется демонстрация? — О, вы позволите, мой Лорд? — улыбнулась Беллатриса, взволнованная сверх меры. Зрелище того, как Том убивает человека одним лишь взглядом, вполне могло привести её к пылкому религиозному экстазу вакханок Вакха, реакция, которая одновременно и беспокоила, и Fascination Тома в равной степени. Он никогда не мог понять поклонения. Ничего не существовало, что возвышалось бы над ним. Скоро даже Смерть будет усмирена. — Я думал, ты сказал мне не делать ничего необдуманного, — раздался голос с порога, саркастичный, но любящий, настолько знакомый, что это было почти болезненно, и на мгновение Том был уверен, что у него галлюцинации. Он проследил за взглядами своих Пожирателей Смерти и повернулся, чтобы увидеть Гарри Поттера, выглядевшего точно так же, как утром своей казни, стоящего твёрдо и живого. Он бросил на Тома кривую усмешку, которая показалась почти физическим ударом. — Я же говорил, что не оставлю тебя навсегда, — многозначительно сказал Гарри, как будто Том был дураком, предполагая иначе, как будто пять лет были ничтожным сроком, как будто Том мог провести это время, занимаясь чем угодно, кроме охоты на своего непутёвого мужа. — Revelio, — прошипел Том, вложив, возможно, гораздо больше силы в заклинание, чем было необходимо, охваченный внезапной, кошмарной уверенностью, что этот Гарри — самозванец, мошенник, который, будучи раскрытым, будет подвергнут пыткам за пределами известной жестокости. Вместо этого ничего не произошло, кроме смягчения глаз Гарри, которые, Том был уверен, никогда не были такими зелёными. — Не могу винить тебя за то, что сомневаешься, наверное, — признался он, приближаясь той походкой, которой ходил Гарри, как будто хотел избежать чужого внимания, как будто он не был всегда самым интересным предметом в каждой комнате. — Это я, милый. — Уйдите, — приказал Том, не в силах отвести от него взгляд, доверяя своим последователям понять его команды. Они поняли; Абраксас и Нотт возглавили уход, их младшие коллеги с любопытством смотрели на Гарри, никогда не встречав его; его существование было для них чем-то вроде сказки. Когда они остались одни, вместе — вместе впервые за годы — Том встал со своего места. Гарри замер, всего в пределах досягаемости, и изучал его, как будто он был так же удивлён, оказавшись лицом к лицу. Том задавался вопросом, преследовал ли он Гарри тоже. — Ты нарушил своё обещание, — нахмурился Гарри, взгляд остановился на предательском красном цвете глаз Тома, оттенке, не оставляющем места для нюансов. Том много раз после разделения души развлекался мыслью о магглах из приюта Вул и об ужасе, который охватил бы их при виде этого. Возможно, они упали бы замертво от испуга, без необходимости в магии василиска. — Как и ты, — напомнил ему Том. Ярость и ликование боролись в нём с момента появления Гарри, и на мгновение ярость победила, послав его руки в движение раньше разума, пока они не сомкнулись на горле Гарри в угрозе, зудящие от желания задушить новую жизнь в нём. Он представил, как глаза Гарри снова бледнеют, как он обмякает в его руках, его совершенное тело снова заключено в стеклянный гроб внизу, бесценное произведение искусства, которое никогда больше не покинет Тома. Они оказывались в этом положении много раз раньше, и Гарри никогда не вздрагивал, никогда не боялся Тома, возможно, даже когда должен был. Он вздрогнул сейчас. Этот, и настоящий страх, который он мельком увидел в глазах Гарри — всего на секунду, но достаточно, чтобы удивить, — в конечном счёте заставил Тома колебаться, его хватка ослабла до безобидного прикосновения. Гарри закрыл глаза, вздохнул, а затем открыл их, и в них отражалось только доверие. Он поднял руку к щеке Тома, как будто нежно гладя лошадь. — Я скучал по тебе. — Мне следовало бы убить тебя, — сказал Том, его сердце билось в предательском темпе; Гарри улыбнулся, как будто мог его услышать. Его рот изогнулся в кривую, тяжёлую и тёмную улыбку. — Это был бы не первый раз. Сердце Тома наконец замерло. Под его большим пальцем пульс Гарри пел, свидетельство его возвращения, доказательство того, что он сдержал обещание, хотя его пунктуальность оставляла желать лучшего. — Думаю, тебе стоит начать с самого начала. — Начало — это когда Розье убила меня? — спросил Гарри, смеясь, когда Том нахмурился, что, очевидно, и было его целью. — Ладно. Ну, когда я умер в тот раз, я проснулся вскоре после того, как умер в первый раз, на сорок три года в будущем. Это было... не оптимально, по времени. Нужно было многое уладить. — Как ты умер в будущем? — спросил Том, заинтригованный вопреки себе. Были случаи, хотя и редкие, когда ведьма или волшебник путешествовали в прошлое, но никто никогда не отправлялся в будущее, по крайней мере, на записях. — Убивающее проклятие Лорда Волдеморта, — сказал Гарри, крепко держась за мантию Тома, как будто ожидая, что он отстранится. Он не отстранился, застыв от шока, хотя думал, что ему, вероятно, не следовало удивляться. Они знали годами, что Том, должно быть, сыграл большую роль в прошлой жизни Гарри, его жизни в будущем. Том никогда не думал о том, как далеко в будущее попал Гарри или какие отношения у них могли быть тогда. Он подозревал, что бессмертие играло роль, и у него не было реальной причины рассматривать эту другую жизнь Гарри, слишком занятую строительством своей собственной, лучшей, которую Гарри, очевидно, предпочёл бы. — Он пытался много раз. Ни один из них не прижился, — ухмыльнулся Гарри, в раздражающе хорошем настроении даже обсуждая собственную смерть. — Когда я проснулся после Розье, у меня были все воспоминания об этой жизни, о тебе. Не как здесь, где я мог видеть только проблески. Я помнил всё так, как пережил. Я так волновался за тебя — а затем мне пришлось развернуться и уничтожить тебя. Ну, старого, змеевидного тебя. — Не меня, — огрызнулся Том, хотя он, конечно, хотел спросить: Змеевидного? Объясни. Различие между ним самим, его истинной, лучшей версией, и, по-видимому, безвкусной, пожилой версией себя из будущего было более важным. Большой палец Гарри очертил выемки губ Тома, мягко и успокаивающе. — Знаю, — согласился он. — Он был совсем не похож на тебя. Он был могущественным, конечно, но в нём не было твоих хороших черт. Хотя, — он задумчиво хмыкнул. — У тебя теперь его глаза. — Я пытался убить тебя в отместку, — предположил Том. — Потому что ты оставил меня. Пяти лет было достаточно; он легко мог представить горечь, которая поглотила бы его после сорока лет. Гарри фыркнул, а затем снова рассмеялся при оскорблённом виде Тома. — Прости. Это не плохая догадка, но нет. Волдеморт из моего времени — он был Томом Риддлом, но он не был тобой. Он никогда не был Министром, он никогда не женился, никогда не удочерял ребёнка. У него не было ни одного друга за всю его жизнь. До моего рождения он начал войну из-за магглорождённых. Он думал, что всех их нужно убить. Моя мама была магглорождённой, поэтому мои родители, очевидно, боролись против него. — Твоя мать не была Поттер? — спросил Том, решив пока игнорировать остальную часть истории. Почему любая версия его самого решила начать своё восстание из-за грязнокровок, было озадачивающе. Они вряд ли были достаточно серьёзной угрозой, чтобы оправдать это, и при таком низком волшебном населении их число было жизненно важно. Было бы проще и проще, как он и сделал в это время, отделить всех магических людей, включая грязнокровок, от магглов. Гарри покачал головой. — Она была магглорождённой. Мой отец был Джеймс Поттер, сын Флимонта. Том смутно помнил брак Флимонта с Эвфемией, вскоре после появления Айши в их жизни. Чарлус и Дорея, всё ещё без собственных детей, были в восторге от идеи племянницы, которую можно было бы полностью избаловать. Насколько он знал, его зятья всё ещё были бездетны, хотя, по правде говоря, Том не удосужился проверить и не разговаривал с ними с тех пор, как состоялись ложные похороны Гарри; их десятки писем остались непрочитанными, их звонки по каминной сети остались без ответа. Они были опустошены смертью Гарри, но их опустошение раздражало; они не знали его по-настоящему, не так, как Том, и поэтому их скорбь казалась незаслуженной. — Затем, прямо перед моим рождением, — продолжил Гарри, — было пророчество о ребёнке, который сможет победить Волдеморта. Он решил, что это обо мне, поэтому убил моих родителей и попытался убить меня, но его убивающее проклятие обратилось против него — предположительно, потому что моя мама пожертвовала собой ради меня, хотя я не знаю насчёт всего этого. Это кажется... — Идиотским? — закончил Том. — Будничной, полупродуманной теорией? Многие родители жертвовали собой ради своих детей. Если бы этого было достаточно, чтобы победить убивающее проклятие, мы бы уже знали об этом. — Да, — согласился Гарри. — Но я не знаю, что ещё могло бы это сделать. Мне был всего год, я не мог защитить себя. — Ты самый сильный волшебник, которого я когда-либо знал, кроме себя, — возразил Том. — Магия врождённа, защитная магия — тем более. Я почти не сомневаюсь, что твоей магии удалось защитить тебя даже тогда. Гарри красиво покраснел, Том был привлечён этим зрелищем, прижимая рот к теплу его щеки. Затем, к его ужасу, дыхание Гарри начало сбиваться, слёзы потекли и пролились, намочив губы Тома. — Прости, — сказал Гарри с влажным смехом. — Я просто так сильно, блядь, скучал по тебе. Потребовалось лишь мгновение, чтобы повернуть Гарри в своих руках и усадить на стол, чтобы Том мог лучше уткнуться в него, спрятав лицо в горле Гарри; Гарри обвил его в ответ, прижимаясь руками и ногами, как спаривающиеся змеи, переплетённые друг с другом. — Ты больше не уйдёшь, — приказал Том, даже если это звучало как мольба. — Будущее не может иметь тебя. — Не уйду, — пообещал Гарри, поворачиваясь, чтобы прижать поцелуй к волосам Тома, затем к его брови, к скуле. — Я всё уладил. Я им больше не нужен. К тому же, это было отстойно — снова быть семнадцатилетним, зная, что у меня есть муж и дочь, к которым нужно вернуться. Он вытащил лицо Тома из его укрытия и глубоко поцеловал. — Я люблю тебя, — прошептал он, приподнимаясь к нему, и Том был рад обнаружить, что с магией василиска он мог чувствовать запах возбуждения Гарри, его пьянящий океанский солёный запах. Том собирался взять его достаточно сильно, чтобы переписать любой ущерб, нанесённый его другим я, но вместо этого обнаружил, что стал, по общему признанию, нежным от прикосновений Гарри, его сбивчивого дыхания в ухо Тома, его всхлипов, произносящих имя Тома. Он напрягся на мгновение, когда их глаза встретились, вероятно, вспоминая глаза того будущего Волдеморта, того, кто был слишком глуп, чтобы увидеть великолепное существо в Гарри. Том мягко поцеловал его, и Гарри снова распахнулся, снова готовый, нетерпеливый, как всегда, позволить Тому делать по-своему. — Боже, — выдохнул Гарри, запрокидывая голову со смехом, вкатываясь в толчки Тома с дрожащим восторгом. — Я люблю тебя. Том, я... я люблю тебя... — Гарри, — прошипел Том, теряясь в удовольствии, которого не чувствовал годами, забыв, каково это — жар тела Гарри, мучительный трепет его имени во рту. — Да, — прошептал Гарри, бессмысленно, притягивая Тома ещё ближе, пока все движения не стали сжатыми от близости. — Давай, милый, я хочу, чтобы ты. Стон Тома при разрядке был инстинктивным, ответный крик Гарри пронзил спёртый воздух, когда он вцепился в спину Тома и пил из его рта. — Мерлин, — выдохнул Гарри, снова смеясь, проводя рукой по волосам Тома, влажным от пота. — Мы продержались восемь секунд! — По крайней мере, восемь минут, — сказал Том, сбитый с толку смехом Гарри; никто из них не отстранялся, наслаждаясь новизной прикосновения. — Прошло пять лет. — Да, — вздохнул Гарри, взмахивая рукой в поисках своих очков, сбитых во время их соития. — Прости за это. Если тебе станет легче, ты всё ещё единственный... я никогда... даже раньше, в моей другой жизни. Это всегда был только ты. Стыд боролся с удовлетворением на его лице, когда он заикаясь произносил признание, наконец находя свои очки и вертя их в руках, вместо того чтобы встретиться с Томом взглядом. — Конечно нет, — сказал Том, которому действительно стало легче. — Ты был моим с рождения. Гарри задумчиво хмыкнул, уклончиво, притворство, учитывая, что они оба знали правду, и сел. — Давай. Я вымотан, и хочу спать в нашей постели. Возвращение к жизни действительно выматывает. Том не помнил состояния, в котором он оставил главную спальню, пока они не наткнулись на заколоченную дверь, на разрушения внутри, оставленные гнить последние четыре года. Гарри бросил на Тома многозначительный взгляд, прежде чем привести комнату в порядок бессловесным заклинанием. — Милый, — вздохнул Гарри, ведя Тома к постели, лениво стаскивая половину их одежды, прежде чем забраться на матрас. — Ну, рад знать, что ты скучал по мне, — его слова пробивались сквозь львиный зевок. — Если бы ты снова женился, пока меня не было, я бы очень разозлился. — Ты не думал, что я снова женюсь, — сказал Том, эта идея была откровенно нелепой. Гарри провёл большим пальцем по тёмным волосам бровей Тома. — Нет, — признался он. — Я беспокоился, что ты сделаешь что-то глупое, хотя. И я был прав. Он мягко прижал большой палец к краю красного глаза. — Мы это исправим, когда я проснусь. Том нахмурился. — Ты ушёл. Нет ничего, что нужно... Гарри, смерть не излечила его от бесцеремонности, без извинений прикрыл рот Тома рукой. — Тсс. Я действительно устал, так что я собираюсь спать, а ты будешь держать меня, и мы разберёмся с остальным утром. Говоря это, он притянул руку Тома на себя, как будто Том был одеялом, а не мужем, и закрыл глаза. Том не спал, задаваясь вопросом, разделял ли тот будущий Волдеморт эту неспособность, поэтому ли Гарри подозревал, что он не сможет. Его другое я, должно быть, создал Крестраж, учитывая знания Гарри по этому вопросу. Возможно, он даже провёл первоначальный ритуал, как нетерпеливый подросток, без Гарри, чтобы обуздать его импульсы. Том изучал Гарри во сне, вздымание и опускание его груди было единственным, что отличало его от трупа, теперь погребённого в объятиях Тома, а не в стеклянном гробу, и от этого было только лучше. Том подумал о том, мог ли он провести последние пять лет в сне без сновидений, с телом Гарри в своих руках, ожидая возвращения Гарри. Существование, бесспорно, мучительно скучное, но было что-то привлекательное в этой картине в его голове. Когда-то было обычным делом, что Гарри просыпался рядом с Томом, приподнимаясь для формального поцелуя в знак приветствия, напевая, как это было его привычкой, как будто смакуя вкус Тома. Как случилось сейчас, Том мог почти забыть о том времени, когда этот утренний ритуал отсутствовал. — Доброе утро, — вздохнул Гарри, не желая прекращать целоваться, прижимаясь телом ближе, посасывая язык Тома. — Чёрт, ты красивый. Перестань отвлекать меня. У нас есть дела. — Есть? — спросил Том, проводя рукой по груди Гарри, чтобы погладить тёмный сосок, наслаждаясь стоном Гарри. — Есть. Он укусил нижнюю губу Тома, порицая. — Где твой Крестраж? При колебании Тома Гарри приподнял одну бровь. — Мне угадать? Тайная комната? При нахмуренном лице Тома он ухмыльнулся. — Ты такой предсказуемый. — Предсказуемый, — нахмурился Том, раздражённый ещё больше смехом Гарри, едва успокоенный его ногтями, нежно скребущими по его коже головы, случайным предложением комфорта. — Я далёк от предсказуемости. — Хм, — задумчиво хмыкнул Гарри, бессловесно не соглашаясь. — Возможно, только для меня. Это было труднее оспорить. Гарри действительно знал Тома, больше, чем Том когда-то считал возможным. Были времена в его жизни, когда он чувствовал, что Дар Гарри выходит за пределы туманного будущего или прошлой жизни, что он проникает под кожу и кости Тома, чтобы анализировать его суть. — Возможно, — позволил Том, вознаграждённый улыбкой Гарри, теплом его взгляда. Все эти годы знания Тома, истинного видения его, и он никогда не отворачивался. — Я не хотел убивать Волдеморта, — признался Гарри, его голос перешёл в шёпот. — Я не мог, на самом деле. Потому что, даже если он не был моим Томом, он был Томом Риддлом. Но это не имело значения. Его проклятие снова обратилось против него, в этот раз навсегда. Потому что я уничтожил его Крестражи. Все до одного. Даже меня. Том никогда не проверял полёт, удерживая другого человека, но когда Гарри обнаружил, что Том может летать без метлы, он потребовал, чтобы его подняли так высоко, как Том считал возможным. Это было ещё более пьянящее чувство, когда Гарри прижимался к нему, его торжествующий смех звучал в ухе Тома, когда Том пронёс их сквозь облака, пока они не промокли и не дрожали от холода. — Это намного лучше, чем Аппарация, — объявил Гарри, спотыкаясь, когда они приземлились на границе территории Хогвартса. — Это не от Крестража, да? — Нет, — сказал Том, необычайно довольный похвалой Гарри. — Это от другого. Гарри изучал его долгое мгновение, его выражение было непроницаемым. — Мы много говорили о том, чем я занимался последние пять лет. Нам стоит обсудить и то, чем занимался ты. Например, ты ушёл с поста Министра? — Это внезапно потеряло всякую привлекательность, — жёстко сказал Том. Он отлично справлялся тем утром, не думая о мучительном годе после ухода Гарри и о том, какие шаги ему придётся предпринять теперь, когда Гарри вернулся. То, что пост Министра будет возвращён, было само собой разумеющимся, но как именно — ещё предстояло придумать. Гарри ничего не сказал, только взял руку Тома и сжал её в своей, прежде чем Аппарировать их обоих в Тайную комнату. Том не возвращался с тех пор, как проводил ритуал. Василиск лежал там, где он её оставил, защищённая от естественного разложения какой-то скрытой магией замка, даже те части её, которые Том иссек для потребления. Гарри печально посмотрел на труп, взглянул на затянутую паутиной метлу, которой он когда-то успокаивал её. — Девочки не видели её такой, надеюсь? — обеспокоенно спросил Гарри. Том даже не думал о такой возможности. — Не думаю. Гарри бросил на него хмурый взгляд, полный осуждения. — Когда ты в последний раз разговаривал со своей дочерью? — Прошло некоторое время, — признал Том. — Наша последняя встреча была... напряжённой. — Том, — вздохнул Гарри, поднося руку, чтобы сжать переносицу в раздражении. — Наша дочь — не один из твоих приспешников, которых ты можешь просто игнорировать, когда тебе вздумается. Она наша дочь — я не могу поверить, что ты бросил её. — Ты бросил её первым, — заметил Том, его шея становилась горячей от гнева и того, что он считал чем-то вроде стыда. — Ты бросил меня. — И я проведу остаток жизни, искупая это перед вами обоими, — сказал Гарри. — Но особенно перед Айшей. Ты взрослый мужчина. Она была ребёнком. Ты хотя бы присутствовал на её выпускном? При красноречивом молчании Тома Гарри запрокинул лицо к тёмному потолку со стоном. — Полагаю, она снимает квартиру с Люсиль в Кноткерн-Элли, — предложил Том, так как Абраксас следил за девочками, пока Тома не было. — Они работают в одном магазине там. — В Кноткерн-Элли? — спросил Гарри, звуча шокированно, несмотря на то, что они с Томом снимали квартиру на этой самой улице в юности. Том сомневался, что указание на это или на тот факт, что он обеспечил Айше пожизненный доступ к каждому из их хорошо укомплектованных хранилищ, что означало, что она выбрала Кноткерн-Элли, а не оказалась там по необходимости, сильно улучшит настроение Гарри. — Ладно. Сначала мы залатаем твою душу. Затем мы заберём нашу дочь и её — подругу? Девушку? — Он закатил глаза, когда Том безразлично пожал плечами, не заботясь о том, кем были девочки друг для друга. — Мы пригласим их на ужин. Как первый шаг. — И объявление публике о том, что твоя смерть была гораздо менее постоянной, чем казалось сначала? — спросил Том, изумленный побледневшим видом Гарри. — Как-нибудь, придумаем что-нибудь. Я уверен, ты сможешь сослаться на какую-нибудь странную тайную магию, о которой никто особо не знает. Гарри повернулся обратно к нетленному телу василиска. — Ты адаптировал ритуал, верно? Поэтому ты не сошёл с ума. Потому что Лорд Волдеморт, которого он знал, не был таким сознательным, его разум и магия были расколоты вместе с душой с каждым созданным им Крестражем, как и предсказывал Гриндевальд. — Да. Человеческая жизнь, охотно отданная. Добровольная жертва магии, достаточно сильной, чтобы заменить мою собственную. Том протянул руку; исторически, когда Гарри злился на него, он избегал прикосновений Тома некоторое время. Теперь ему не нужно было беспокоиться. Гарри прильнул к его руке, как цветок, ищущий солнечный свет. — Это может быть необратимо. И даже если это так, смерть — не то, чего я хочу, чтобы один из нас когда-либо снова пережил. Гарри вздохнул. — Смерть не ужасна. Я хочу, чтобы ты знал это. Она... мирная. Она не болит. И каждый раз, когда я умирал, кто-то, кого я любил, ждал меня. — Поезд, — вспомнил Том. Странная загробная жизнь Гарри была подходящей; Кингс-Кросс, место, которое символизировало путешествие к их первому настоящему дому. — Когда ты умер в первый раз, ты выбрал проснуться в моём прошлом? — Я на самом деле не планировал это или что-то в этом роде, — признался Гарри, смущаясь. — Когда ты что-либо планировал? — спросил Том. Гарри шлёпнул его. — Заткнись. Я просто... Дамблдор показал мне некоторые воспоминания о Томе Риддле, и одно из них было о том, когда ты — он — был в приюте Вул. И я вспомнил, как думал о том, каким одиноким ты — он — должно быть, был. Как и я. И если бы у меня не было друзей в Хогвартсе, я мог бы оказаться недалеко от этого. Я просто подумал... никто не заслуживает быть таким одиноким. Я хотел предотвратить это. И затем, наверное, туда меня и отвёз поезд. Не знаю, почему я был младенцем. Наверное, потребовалось много времени, чтобы доставить меня туда. — Сколько времени потребовалось тебе, чтобы вернуться во второй раз? Ты не мог направить поезд на день убийства? На следующий день? Но ты заставил меня ждать пять лет. — Дай мне спуску, в этот раз потребовалось больше усилий. Я не просто отправлялся назад во времени. Взросление с тобой вывело эту вселенную из равновесия. Мне нужно было пройти через Завесу и путешествовать во времени и пространстве. И там был огромный волк — перестань отвлекать меня. Он указал на василиска. — Я знаю, ты не сожалеешь об убийстве Розье. Но можешь ли ты честно сказать, что не сожалеешь о смерти Гесси? Том посмотрел на существо, которое так верно легло под нож по его команде. Ей было почти тысяча лет, зверь захватывающей силы, всю свою жизнь запертая в прославленной канализации, обречённая на одиночество. Он не знал, видела ли она когда-нибудь солнце или дышала свежим воздухом леса. Он подозревал, что ей бы очень понравились албанские дикие земли. — Нет, — признал Том. — Не могу. Воссоединение его души не ощущалось так, как Том ожидал. Он верил, что это должно быть так же болезненно, как и отделение, и хотя боль была, она была похожа на вход в некомфортно тёплую воду, недостаточно горячую, чтобы обжечь кожу, только покалывание, которое сжимало лёгкие и заставляло глаза наполняться влагой. Когда он пришёл в сознание, он обнаружил себя лежащим на созданном диване, Гарри возился вокруг массивной головы василиска, которая, казалось, испускала дыхание. — Я не знал, что уничтожение Крестража омолодит её, — нахмурился Том, наблюдая, как Гарри подпрыгивает, а затем виновато оглядывается по Тайной комнате, выглядя явно подозрительно. — Что ты сделал? — Ничего, — немедленно сказал Гарри, прежде чем передумать. — Немного некромантии, кажется. Возможно. Всё это очень запутанно. Но прежде чем я объясню, мне нужно сказать тебе кое-что ещё. При ожидающем взгляде Тома Гарри подошёл и опустился на колени рядом с диваном, пока их глаза не оказались на одном уровне. Улыбка Гарри была освежена облегчением. — Твои глаза снова идеальны. — Гарри, мои глаза после ритуала могли убить человека одним взглядом. Моё зрение было безупречным. Я мог видеть тепловые сигнатуры. Сейчас они гораздо меньше этого. — Они идеальны, — настаивал Гарри, протягивая руку, чтобы потереть большим пальцем кожу под правым глазом Тома. — Мой любимый цвет. — Это то, что ты хотел мне сказать? — Тсс, я подхожу к этому. Он выпрямил плечи, принимая серьёзное выражение лица. — Я никогда не позволю тебе умереть в одиночестве, или в боли, или отправиться в какое-то ужасное место. Я всегда буду рядом с тобой, независимо от того, какой поезд куда нас отвезёт. Что бы ты ни боялся, что может случиться, куда бы ты ни боялся попасть, знай, что нас не разлучат. Я не позволю. Когда Том ничего не сказал, Гарри начал беспокоиться. — Ты веришь мне? Том изучил шрам на его лбу, исчезнувший теперь, когда осколок души Волдеморта был удалён; сам Гарри был похож на удар молнии в жизни Тома. — Думаю, что да. Улыбка Гарри была медленным, победоносным изгибом. — Хорошо. Теперь мне нужно, чтобы ты кое-что подержал. В мгновение ока он достал кольцо Гонтов, свою собственную мантию-невидимку и, к удивлению Тома, то, что выглядело как палочка Гриндевальда. — Ты вломился в кабинет Дамблдора, пока я был без сознания? — спросил Том, чувствуя себя несколько обделённым тем, что не смог сопровождать его. Гарри бросил на него сухой взгляд. — Нет, я спросил, можно ли мне одолжить её. Знаешь, удивительно, как быстро и легко можно делать вещи для себя, если иногда просить о помощи. — Я поверю тебе на слово, — сказал Том, беря предложенный свёрток. — Ах, — сказал он и во второй раз за столько же часов лишился дара речи. — С днём рождения, — весело сказал Гарри. — Ты функционально бессмертен, никаких убийств не требуется. Он чмокнул Тома в щёку. — Мой день рождения не через шесть месяцев, — возразил Том, бессмысленно, всё ещё несколько ошеломлённый широтой магии, которая на мгновение охватила его. Затем он вытянул из Гарри объяснение — не каждый мог держать все три Дара и получить власть над смертью. Нужно было не бояться смерти, полностью принять её. И даже тогда, сама Смерть должна была принять их. Том приподнял бровь при этом. — Я не помню никаких объятий, и мне трудно поверить, что Смерть с радостью примет меня, учитывая моё недавнее намерение вступить с ней в битву. Но Гарри только пожал плечами. — Мы со Смертью долго говорили о тебе, и я вежливо попросил. В конце концов, мы женаты, так что технически, что моё, то твоё. Гарри Поттер, друг всех существ, даже Смерти, даже Тёмного Лорда, который провёл почти два десятилетия, пытаясь его убить. — И хорошо, — сказал Том, обнаружив, что ему внезапно стало трудно глотать. Он изучал палочку-старшую в своей руке, её ленивый пульс силы, как спящий адский пёс, просто ждущий приказа Дьявола. Что Том мог сделать... мир, который он мог бы создать с её помощью... лучше оставить такие мысли для другого раза, возможно, для другого себя. — Ты бы потерялся без меня. Гарри положил свою руку на руку Тома, их кольца блестели в мерцающем свете свечей, пока, через всю комнату, василиск начал поднимать свою сонную голову. — Пойдём извинимся перед нашим ребёнком. — Хозяин? — сонно прошипел василиск, прежде чем, казалось, проснуться с внезапностью. — Гарри? Ты принёс мне оленя? Смех Гарри эхом разнёсся по Тайной комнате Слизерина, как звон колоколов.