Разбитые крылья

Мраморные плиты под ними постепенно остывали, отдавая последнее тепло в сырую, наползающую пустоту. Тим лежал, уткнувшись лицом в шею Романа, и слушал, как мерно и тяжело стучит его сердце. Каждое биение отдавалось в собственном теле блондина слабой, но успокаивающей вибрацией. Хватка Гарда медленно ослабевала, давая Тиму возможность вздохнуть полной грудью, хотя дышать этим воздухом, пропитанным озоном и гарью, было тяжело. — Нам нужно войти, — тихо, почти беззвучно шепнул Тим. Ему безумно не хотелось шевелиться. Хотелось остаться здесь, скрытым от всего мира под тяжелым черным крылом Ромы, но долг — этот вечный, безжалостный поводырь — снова тянул его вперед. Роман молча кивнул. Он поднялся первым, грациозно и мощно, несмотря на усталость, и протянул руку Тиму. Блондин ухватился за его ладонь. Колени предательски задрожали, и Тим покачнулся, но Рома мгновенно прижал его к своему боку, делясь опорой. Они прошли сквозь мерцающую пелену установленного барьера. Опаловый свет мягко скользнул по их лицам, смывая липкое ощущение тумана. Тяжелые дубовые двери Дома Искусств медленно приоткрылись, и навстречу им хлынула волна тепла, смешанная с запахом пыльных холстов, старой бумаги и концентрированного, удушливого человеческого страха. Внутри стояла звенящая тишина. Сотни глаз — полных слез и безумной надежды — уставились на них. Люди расступались, образуя живой коридор. Для них эти двое, грязные, израненные, с остатками чужой крови на одежде, были богами, спустившимися с небес ради их спасения. Навстречу парням вышел мужчина средних лет — судя по строгому костюму и растерянному виду, управляющий или директор этого места. Его руки мелко дрожали. — Вы... вы остановили их? — выдохнул он. — Что это за твари? Что происходит? Тим нашел в себе силы выпрямиться, убирая руку с плеча Романа, чтобы не казаться слабым перед гражданскими. Его голос звучал хрипло, но отчетливо: — Наш барьер временно сдержит их. Причина кошмара — вирус. Он распространился мгновенно, поражая нервную систему и за секунды превращая живых людей в безумных, яростных зомби. За куполом больше нет безопасных зон. Люди в холле глухо зарыдали, кто-то в панике закрыл лицо ладонями. Тим почувствовал, как сердце сжимается от этой коллективной боли. Превозмогая дрожь во всем теле, он вытащил из кармана тяжелый металлический цилиндр — ту самую кнопку тревоги. Он сделал шаг вперед и вложил её в холодную, влажную ладонь директора. — Держите. Этот маяк настроен напрямую на наши с Романом браслеты. Директор ошеломленно уставился на металл в своей руке. — Если зомби найдут лазейку, если барьер начнет бледнеть или твари прорвутся внутрь — жмите на нее без раздумий. Маяк отправит нам сигнал тревоги, и мы прилетим. Мы вернемся и защитим вас. — Да... да, господин. Спасибо вам, — мужчина прижал кнопку к груди, как священную реликвию. Роман тем временем уже отдавал распоряжения мужчинам, его голос гремел под высокими сводами, не терпя возражений и возвращая людей к реальности: — Собирайте все запасы воды и еды из буфетов. Распределяйте поровну. Вирус передается через укусы и кровь, так что если кто-то ранен — изолируйте их в отдельные комнаты для проверки. Пока Роман, работая на износе сил, ворочал тяжелые шкафы, статуи и дубовые столы, Тим бессильно опустился на край бархатной банкетки в углу. Его крылья давно исчезли под кожей, оставив лишь жгучую, ноющую пустоту в лопатках. Голова кружилась, а перед глазами плыли цветные пятна. Маленькая девочка с огромными испуганными глазами робко подошла к нему и протянула запечатанную бутылку воды. — Ангел, выпей... Тебе очень больно? — тихо спросила она, шмыгая носом. Тим посмотрел на нее, и его колючая маска раздражительности на миг полностью осыпалась. Он взял воду, едва заметно коснувшись ее теплых детских пальцев своими ледяными. — Спасибо, маленькая. Но я не ангел. Я просто... тот, кто должен вас защитить. Всё будет хорошо, слышишь? Пока этот купол светится, ни одна тварь к тебе не прикоснется. Обещаю. Когда все было обустроено, а припасы собраны, Роман подошел к банкетке. Он выглядел пугающе: одежда превратилась в грязные лохмотья, лицо было в саже и чужой темной крови, но его взгляд, устремленный на блондина, оставался прежним — оберегающим, собственническим, невыносимо нежным. — Нам пора, Снежинка, — тихо сказал Рома, протягивая ему руку. — Ты едва держишься на ногах. Тебе нужно поспать. Тим упрямо попытался встать сам. Он сделал шаг, но мир перед глазами резко перевернулся, колени подогнулись, и он неизбежно полетел бы на мраморный пол, если бы Роман не среагировал мгновенно. Сильные, надежные руки Гарда подхватили его под мышки, а затем Рома легко, словно блондин ничего не весил, поднял его на руки, прижимая к своей широкой груди. — Чего ты опять вцепился в меня?! — слабо, скорее по привычке, зашипел Тим, безуспешно пытаясь оттолкнуть его в плечо. — Отпусти, я сам дойду! Люди же смотрят... — Молчи, Снежинка. Силы побереги, — негромко пресек его попытки Роман. На его губах, несмотря на дикую усталость, снова заиграла эта бесящая, теплая улыбка. — Им сейчас нужен сильный Эгид, а не падающий в обморок подросток. Так что побудь моим ценным грузом, а я буду твоим персональным экспрессом. Обними меня за шею и закрой глаза. Тим раздраженно уткнулся носом в его плечо, тихо бурча ругательства, но втайне чувствуя невероятное, лавинообразное облегчение. Он обхватил шею Романа руками, позволяя себе наконец полностью расслабиться. Люди провожали их взглядами, полными бесконечного благоговения и тихих молитв, пока Роман нес своего Эгида к выходу. За границей купола туман кишел голодными тенями зараженных, но здесь, на руках своего защитника, Тим чувствовал себя в абсолютной безопасности. Роман шагнул за пределы барьера, расправил свои черные крылья, которые казались единственным надежным укрытием во всей этой вирусной мгле, и мощным толчком взмыл в серое небо. Они летели домой, оставляя позади крики и смерть, согревая друг друга в ледяной вышине. Тишина пентхауса после оглушительного грохота бойни казалась почти осязаемой, густой и тяжелой, как вата. Роман переступил порог спальни, всё еще бережно прижимая к себе Тима. Блондин спал глубоким, болезненным сном истощения; его голова бессильно покоилась на плече Гарда, а бледное лицо в слабом свете ночных огней города казалось высеченным из тончайшего фарфора. Рома выдохнул, чувствуя, как адреналин окончательно покидает его собственные мышцы, оставляя лишь свинцовую усталость и тупую боль в раненом боку. Он осторожно, боясь потревожить этот хрупкий покой, опустил Тима на кровать. Простыни смялись под весом его тела, принимая Эгида в свои прохладные объятия. Роман не спешил уходить. Он замер на краю постели, глядя на того, кого поклялся защищать ценой своей жизни. В полумраке комнаты Тим выглядел совсем иначе — без своих колючих фраз, без язвительных взглядов и этой вечной брони из раздражения. Просто измученный парень, на чьи плечи рухнул гибнущий мир. Рома медленно протянул руку. Его ладонь, еще хранившая запах стали и гари, коснулась щеки Тима. Грубые, мозолистые пальцы Гарда с невероятной, почти благоговейной нежностью очертили линию скулы блондина. Едва заметная, печальная улыбка тронула губы темноволосого. — Растай, Снежинка... — едва слышным шепотом сорвалось с его губ. Это была просьба к самому сердцу Тима — отпустить лед, перестать сражаться с самим собой и просто позволить себе быть любимым в этом аду. Осторожно, стараясь не скрипнуть полом, Рома поднялся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Тим проснулся от странного ощущения. Воздух в комнате словно наэлектризовался. Барьер, окружавший здание, мелко и тревожно вибрировал, отзываясь на первые капли тяжелого, холодного дождя. Этот звук — монотонное «дзынь-дзынь» — проникал в самый мозг, вытягивая из остатков сна. Блондин сел на кровати, потирая заспанные глаза. Тело ныло, напоминая о каждом использованном вчера луче света. Он медленно подошел к панорамному окну. Небо над городом затянуло тяжелыми, иссиня-черными тучами. Гроза. Молнии всполохами разрезали туман внизу, освещая копошащиеся тени зомби, которые теперь казались еще более жалкими и страшными под проливным дождем. Тим обнял себя за плечи, чувствуя внезапно нахлынувший озноб. В груди разверзлась огромная, черная дыра тоски. Ему до боли, до крика захотелось вернуться домой. На Небеса. Туда, где свет не нужно было вырывать из собственного сердца с мясом, где воздух был пропитан ароматом амбры и вечности, а не разложением. Он вспоминал золотые залы, где время не имело значения. Вспоминал чистоту, которая была естественной, а не завоеванной в бою. Самое страшное осознание накрыло его вместе с раскатом грома: даже ДПЗЛ — Департамент По Защите Людей — оказался бессилен. Высшие силы просто закрыли глаза на этот вирус. Они бросили их. Бросили Эгидов и Гардов разгребать этот пепел в одиночку, пока небесные чертоги остаются в безопасности. Тим горько вздохнул. Мир был сломан. И никакая магия Небес не могла склеить его обратно. Тим направился в ванную, как в маленький храм уязвимости. Дверь за ним тихо скрипнула — и город, шумный и разорванный, остался за стёклами. Здесь было только тепло плитки под босыми ступнями, резкий запах хлорки и горечи гаревых следов на коже, и звук капающей из-под крана воды, который казался почти молитвой. Спина слегка ныла, ребра тянуло от вчерашней боли, но сильнее всего — ломало сердце при каждом воспоминании о лицах в Доме Искусств. Тим медленно раскрыл крылья. Они вырвались наружу, лениво колыхнулись в паре холодных струй воздуха — белые, усталые, облепленные сажей и чем-то липким, что не оттиралось простой водой. В зеркале он видел не только себя, но и следы боя: целые пучки перьев местами склеились, концовки были припалённые, на нескольких перьях блестели тонкие полоски засохшей крови. Каждый такой участок — как трофей или как рана, напоминание о тех руках, что хватали людей за горло, о криках, что ещё звоном стояли в ушах. Тим взял большую белую махровую тряпку и начал осторожно очищать крылья. Движения были медленные и аккуратные: он проводил тканью по стержню пера, вымётывал из-под оперения уголки боли. Тряпка скрипела по перу, вода впитывала чёрную грязь, и каждое её движение отзывалось где‑то глубоко — как будто он не только мыл перья, но и гладил собственные воспоминания, пытаясь стереть с них следы ужаса. Руки Тима дрожали. Это была не только усталость — это было ощущение, что он отдает ещё чуть-чуть себя в поток света, который вычищал для мира проходы. Внутри рёбра сжимало чувство вины: он не спас всех. И когда тряпка вдруг соприкоснулась с застарелой черной коркой — запах прелой крови и металла ударил в ноздри, и он невольно прикрыл глаза. И тогда со стороны двери послышался тихий, ехидный смешок. — Даже крылья сам не можешь отмыть? — голос Романа был тёплым, но в нём лежала та самая наигранная насмешка, что всегда поддразнивала его лучше любой анестезии. Тим резко повернул голову. На губах Ромы играла усмешка, в глазах — мягкая, опасная забота. — Закройся, — пробурчал Тим, но голос вышел тонким, неукреплённым. Роман сделал шаг в ванную, небрежно выхватил тряпку у него из рук и встал позади. Первое прикосновение его ладони к коже под крыльями — тёплое, твёрдое — заставило Тимa вздрогнуть. Рука Гарда была грубой и одновременно удивительно аккуратной; она знала, где держать, а где не давить. Рома принялся отчищать перья в тех местах, куда Тим сам не мог дотянуться: ходил пальцами по каждому стержню, ощупывал и вынимал сор из чешуек. Тряпка шуршала, вода стекала вниз тонкими струйками, по плечам стягивались капли, смешиваясь с сажей. По коже Тима поползли мурашки — не только от холода. Каждое движение Ромы было как ток. Губы Тимa чуть приоткрылись, дыхание стало частым. Он поймал себя на том, что его сердце вдруг бьётся в другом ритме — не от страха, а от какого‑то смущённого, почти детского наслаждения. Была в этом и уязвимость, и странная безопасность: чужая рука, касающаяся самых уязвимых мест, и при этом не причиняющая боли, а убирающая её. Тим уставился в зеркало. Перед ним был тот самый образ, которого он так старательно прятал: белые крылья и рука Гарда, одновременно помогающая и нарушающая границу его приватности. Он чувствовал, как щеки налились теплом, а в груди поднялась беспокойная волна стыда и желания. — Прекрати, — тихо сказал он, но в голосе слышалась не только команда — в нём была дрожь. Рома посмотрел на него через зеркало, и в углу рта его появилась та фирменная усмешка: та самая, что говорила о том, что он видит больше, чем ему показывают. — Да ты засмущался, — выдал он, и это было не обвинение, а наблюдение, прожжённое теплом. Тим не выдержал. Он резко развернулся, ударил Рому по руке — не сильно, больше по рефлексу, чтобы вернуть себе дистанцию. Сердце у него билось то ли от смущения, то ли от гнева, а щеки горели. — Прекрати, придурок, — рявкнул он, и это был не просто приказ. Это был и стыд, и признание, и протест одновременно. Рома лишь фыркнул, но на лице его не было обиды. Он чуть наклонился, чтобы стереть каплю воды, застрявшую на брюшке крыльев, и, вместо того чтобы спорить, молча отступил. Тим, не выдержав напряжения и желая восстановить лицо независимого, гордого Эгида, вырвался из ванной и вылетел в коридор, крылья звучно развернувшись за спиной, оставляя после себя запах мыла и влажного пера. Тим буквально влетел в гостиную. Он тяжело, прерывисто дышал, прижав ладонь к груди, словно пытался силой удержать бешено колотящееся сердце. Щеки полыхали так, будто его опалило настоящим огнем, а не просто невинным замечанием Романа. — Ненавижу, — прошипел он в пустоту, ненавидя в первую очередь свою реакцию. Стыдно. Господи, как же ему было невыносимо стыдно. И злило его не то, что Гард снова подколол его, а то, как именно Тим отреагировал на его прикосновения. Тот трепет, та сладостная, парализующая истома, что пробежала по его позвоночнику, когда грубые пальцы Ромы скользнули по чувствительным стержням перьев... Это было слишком интимно. Слишком правильно. И от этого — пугающе до дрожи. За огромным панорамным окном гроза наконец набрала полную силу. Небо раскололось надвое ослепительной сине-белой молнией, и тяжелый раскат грома заставил стекла жалобно зазвенеть. Тим вздрогнул, инстинктивно пытаясь плотнее прижать крылья к спине, но они были еще влажными, тяжелыми и пахли сыростью. Холодный воздух из приоткрытой балконной двери коснулся мокрой кожи под перьями, и блондин обнял себя руками за плечи, содрогаясь от озноба. Он чувствовал себя загнанным в угол зверем. Величественный Эгид, небесный посланник — и стоит посреди гостиной, дрожащий, растерянный, запутавшийся в собственных чувствах к человеку, которого должен был лишь использовать как щит. Сзади раздались размеренные, почти ленивые шаги. Роман вошел в комнату, небрежно перекинув через плечо сухое полотенце. Его вид — насмешливо-спокойный, с той самой полуулыбкой, которая вечно провоцировала Тима на глупости — раздражал сильнее, чем вой зомби за окном. — Остынь, Эгид, — протянул Рома, останавливаясь в паре шагов. — Ты так пылаешь, что скоро сам начнешь светиться ярче своих хваленых щитов. — Пошел к черту, — Тим резко обернулся, вскинув подбородок. — И не смей подкрадываться. Ты ведешь себя как какой-то маньяк, а не как Гард. — А ты ведешь себя как девица, которой впервые в жизни помогли помыться, — парировал Рома, делая еще шаг. Его глаза опасно блеснули. — Или ты боишься, что если я узнаю, насколько ты чувствителен, тебе придется сменить имидж «неприступного святоши» на что-то более правдивое? Тим задохнулся от возмущения. — Моя чувствительность — это моя магия, придурок! Если бы ты был хоть немного умнее, ты бы понял, что это биологическая реакция, а не то, что ты пытаешься выдумать своим крошечным мозгом! — О, биологическая? — Роман рассмеялся, и этот смех, низкий и вибрирующий, заставил Тима нервно дернуть крыльями. — Тогда почему у тебя зрачки расширились, как у испуганного котенка, когда я прошелся по перьям? Очень «научная» реакция, ничего не скажешь. Роман шагнул вплотную. Тим попытался отступить, но уперся спиной в холодное стекло панорамного окна. Гард тут же преградил ему путь, уперев одну руку в раму рядом с головой блондина. — Ты невыносим, — выдохнул Тим, пытаясь сохранить остатки гордости, хотя сердце предательски колотилось о ребра. — Тебе обязательно нужно все опошлить? В мире конец света, города горят, люди жрут друг друга, а ты озабочен только тем, чтобы довести меня до белого каления! — Это единственный способ держать тебя в тонусе, — хмыкнул Рома, и в его взгляде на долю секунды мелькнуло что-то пугающе-нежное, скрытое за фасадом издевки. — Если ты перестанешь злиться на меня, ты начнешь бояться этого тумана. А я предпочитаю видеть, как ты мечешь молнии в мою сторону, а не в бездну. Он бесцеремонно накинул полотенце на плечи Тима и начал втирать его в перья — не так нежно, как раньше, а с нарочитой грубостью, чтобы позлить. — Эй! Аккуратнее, это не кухонная тряпка! — рявкнул Тим, пытаясь перехватить его запястья. — А ты не дергайся, святоша, — Роман перехватил его руки в воздухе и прижал к стеклу, фиксируя тело блондина своим весом. — Раз уж ты такой весь из себя правильный и гордый, почему не оттолкнешь? Почему стоишь здесь и дрожишь? — Я не дрожу, это озноб от грозы! — Тим предпринял жалкую попытку дернуть крыльями, но Роман тут же накрыл их своими черными, тяжелыми, как свинец, крыльями, блокируя любые движения. — Лжец, — прошептал Рома, опасно приближаясь к его лицу. — Ты дрожишь, потому что тебе нравится, что я тебя трогаю. И ты ненавидишь себя за это больше, чем меня. Тим смотрел в его темные, уверенные глаза и чувствовал, как вся его ярость тонет в какой-то тягучей, темной магии Романа. Он хотел ударить его, хотел послать его к демонам, но вместо этого лишь сжал пальцы на его локтях. — Ты самый омерзительный человек из всех, кого я знал, — выдохнул Тим, и в его голосе было столько отчаянного, неприкрытого признания, что Рома на секунду замер. — Зато самый полезный, — ухмыльнулся Гард, опуская голову на плечо блондина. — Признай, Снежинка: без меня ты бы давно сошел с ума от собственного «света». Тим раздраженно закатил глаза, чувствуя, как злость окончательно сменяется изможденным смирением. Он позволил Роме досушить крылья, уткнувшись лбом в его ключицу, и тихо проворчал: — Надеюсь, когда мы умрем, в аду мне выделят камеру подальше от тебя. — Не надейся, — Рома прижал его к себе крепче, и в его голосе прозвучало странное, почти пугающее обещание. — Мы будем вместе даже там. И я буду доводить тебя до ручки вечно. — Вечно? Тебе не кажется, что это слишком долгий срок для того, у кого вместо мозгов опилки? — проворчал Тим, пытаясь высвободить хотя бы одну руку, чтобы упереться Роме в грудь. Но его пальцы лишь бессильно смяли мокрую ткань чужой футболки. — Для тебя — в самый раз, Снежинка. Будет время научить тебя хорошим манерам, — Рома тихо хмыкнул, но его хватка стала чуть мягче. Он не отпускал, но позволил Тиму немного отстраниться, чтобы заглянуть в его лицо. Тим шумно выдохнул, задрав голову. Вспышка молнии на мгновение озарила комнату резким, мертвенно-белым светом, прорисовав четкий силуэт Романа: мокрые темные пряди, прилипшие ко лбу, резкие скулы, темные, почти черные глаза, в которых сейчас отражался сам Тим. И эта невыносимая, дьявольская нежность, которую Гард даже не пытался скрывать. — Отпусти уже, — буркнул блондин, отводя взгляд. — Твои перья пахнут мокрой собакой. И вообще, ты тяжелый. — Мои перья, между прочим, пахнут победой и лучшим одеколоном, который я успел стащить из ТЦ на прошлой неделе, — парировал Роман, но послушно сделал шаг назад, убирая руки с талии Тима. Правда, его черное крыло напоследок собственнически скользнуло по плечу блондина, вызывая очередную волну мурашек. — А ты, если продолжишь так кривить губы, превратишься в ворчливого старика еще до того, как вирус сожрет сектор. Тим демонстративно фыркнул, усаживаясь на диван и поджимая под себя ноги. Его белые крылья, теперь сухие и пушистые благодаря стараниям Ромы, лениво раскинулись по спинке дивана, словно занавес. Он чувствовал себя до глупого уютно в этой огромной, полутемной гостиной, пока за окном разверзался настоящий ад. Роман не ушел на кухню и не оставил его одного. Он бесцеремонно улегся на другой конец дивана, закинув ноги на подлокотник, и уставился в потолок, закинув руки за голову. На его бедре виднелся глубокий порез от когтей вчерашнего мутанта. Тим покосился на рану. Его брови снова сошлись у переносицы. — Ты ранен, — обвиняющим тоном произнес он. — И молчал. — Ерунда. Царапина, — лениво отозвался Роман, даже не повернув головы. — Заживет как на собаке. Ты же сам сказал, что я пахну мокрой псиной. — Идиот, — Тим раздраженно вздохнул и, придвинувшись ближе по дивану, протянул руку. — Двигайся ближе. И не смей спорить. Роман приоткрыл один глаз, насмешливо наблюдая за тем, как блондин злится. — Ого. Сам Эгид снизошел до лечения простого смертного? А как же «не трогай меня, я святой»? — Если ты сейчас же не заткнешься, я сращу твои ребра так, что ты дышать не сможешь, — пообещал Тим, хотя его пальцы уже засветились мягким, теплым золотистым светом. Он осторожно опустил ладонь на бедро Романа, чуть выше раны. Твердые мышцы Гарда под его ладонью мгновенно напряглись, но тут же расслабились под воздействием целительной магии. Тим закрыл глаза, сосредотачиваясь на тепле, которое перетекало из его тела в чужое. Это было странное чувство — отдавать свои силы тому, кто только что защищал тебя от всего мира. Это было похоже на безмолвный диалог, в котором не нужно было притворяться сильным. Роман молчал. Его шутливый настрой куда-то испарился, уступая место тяжелому, пристальному взгляду. Он смотрел на сосредоточенное лицо Тима, на золотистый свет, играющий на его ресницах и губах, и чувствовал, как внутри него затихает вечный, разрушительный шторм его собственной магии Тьмы. Свет Тима всегда действовал на него как успокоительное, выжигая всю накопленную грязь и ярость битвы. — Тим, — негромко позвал Роман, когда золотое свечение начало бледнеть, а края раны почти полностью затянулись здоровой кожей. — Чего тебе еще? — Тим открыл глаза, тяжело дыша. Усталость снова навалилась на него, делая веки свинцовыми. — Спасибо, — искренне, без тени привычной издевки произнес Роман. Тим замер, не зная, куда деть свои руки. Такая открытая, прямая благодарность пугала его сильнее, чем любые подколки. Он быстро убрал ладонь, чувствуя, как лицо снова начинает предательски розоветь. — Пожалуйста. Просто не хочу, чтобы ты хромал и тормозил меня во время следующего рейда, — пробурчал он, пытаясь отползти обратно в свой угол дивана. Но Роман не дал ему этого сделать. Он резко потянул Тима за запястье, заставляя повалиться рядом. Тим вскрикнул от неожиданности, оказываясь лицом к лицу с Гардом, буквально в нескольких сантиметрах от его губ. Его белые крылья рефлекторно раскрылись, но Рома тут же накрыл их своими черными, мягко прижимая блондина к себе. — Спи уже, Снежинка, — прошептал Роман, запуская пальцы в его светлые, пахнущие мылом волосы и прижимая его голову к своей груди. — Ты за сегодня израсходовал лимит своего ворчания. Тим дернулся пару раз для приличия, но тепло чужого тела, мерный стук сердца под ухом и успокаивающий шум дождя за окном сделали свое дело. Напряжение ушло, оставляя лишь сонную, непреодолимую негу. Он тихо, обиженно вздохнул, уткнувшись носом в шею Романа, и позволил себе наконец закрыть глаза. — Терпеть тебя не могу, — сонно пробормотал Тим, засыпая. — Взаимно, птичка. Взаимно, — тихо ответил Роман, целуя его в макушку и крепче сжимая объятия, пока за окнами бушевала гроза, безуспешно пытающаяся пробиться сквозь их общий, невидимый барьер.