Разбитые крылья

Ночной город проносился мимо смазанными полосами неоновых огней, но Тим не видел дороги. Перед глазами стояла пелена из горьких, обжигающих слез, которые скапливались внутри шлема, мешая дышать. Он потерял Рому из виду почти сразу, как они нырнули в лабиринты переулков, уходя от полицейских сирен. Страх, что тот снова исчезнет, снова растворится в темноте, как призрачное видение, сдавливал горло железными тисками. Припарковав байк у подъезда почти вслепую, Тим рванул вверх по лестнице. Каждая ступенька давалась с трудом, легкие горели от нехватки кислорода и рвущихся наружу рыданий. Ввалившись в квартиру, он захлопнул дверь и, не в силах больше держаться на ногах, сполз по стене на пол. Шлем откатился куда-то в темноту коридора. Тим обхватил колени руками, содрогаясь от крупной дрожи. Одиночество квартиры, обычно казавшееся уютным, в эту ночь превратилось в давящий, холодный склеп. Тим сидел в прихожей, привалившись спиной к входной двери, словно пытаясь запереть снаружи не только полицию, но и саму реальность, которая начала трещать по швам. Шлем, отброшенный в сторону, валялся на полу, как ненужный панцирь, а Тим, все еще в кожаной куртке, сжимал себя в объятиях, пытаясь удержать остатки своего «я» от распада. Рыдания накрыли его не сразу — сначала это было лишь мучительное, рваное дыхание, напоминавшее всхлипы раненого зверя. Но затем, когда тишина стала совсем невыносимой, он сорвался. Всхлип, вырвавшийся из груди, был таким громким и полным отчаяния, что эхо отозвалось от пустых стен. Его трясло так сильно, что зубы выбивали мелкую дробь. Он то пытался заглушить крик, зажимая рот ладонью, то давал ему волю, и тогда квартира наполнялась глухим, утробным воем. Это был плач человека, который только что осознал свою потерю, хотя даже не мог вспомнить, что именно потерял. Слезы текли бесконечно. Они жгли кожу, застилали глаза, превращая прихожую в расплывчатое пятно из теней и тусклого света фонаря за окном. Тим тер глаза кулаками, но слезы только усиливались, смешиваясь с потом и пылью. В груди, там, где глубоко внутри пульсировала таинственная, фантомная рана, разливалась ледяная боль. Она была такой острой, что он непроизвольно царапал ногтями свои предплечья, пытаясь перебить одну боль другой. «Кто он? Почему мне так пусто без него? Почему я чувствую запах гари, когда закрываю глаза?» Он метался мыслями, как в клетке. Перед внутренним взором снова и снова мелькали обрывки: черные перья, падающие в пепел; чей-то голос, затихающий на полуслове; холодная ладонь, скользящая по его щеке. Каждое такое «воспоминание» вызывало новый спазм в горле. Тим захлебывался воздухом, его грудная клетка ходила ходуном, а сердце, казалось, пыталось пробить ребра, чтобы вырваться на волю — туда, к источнику этой боли. Он начал тихо раскачиваться из стороны в сторону, бормоча под нос какие-то обрывки фраз, бессвязные просьбы и проклятия. Его лицо, испачканное солью и влагой, горело, а в ушах стоял навязчивый гул — тот самый звук, который он слышал перед тем, как увидел умирающего Рому. Каждый удар сердца отдавался в висках пульсирующей фразой: «Он ушел, он ушел, он ушел...» Он не знал, сколько времени прошло в этом состоянии. Минуты растянулись в часы, секунды — в бесконечные эпохи. Когда в дверь постучали, Тим не сразу осознал реальность звука. Он лишь дернулся, прижимаясь к двери еще сильнее, словно это была единственная точка опоры в этом рушащемся мире. Его плечи подрагивали, дыхание было сбивчивым, а на полу, куда он смотрел невидящим взглядом, уже собралась небольшая лужица влаги. Он был полностью сломлен, раздавлен своей же памятью, которая, подобно палачу, пришла за ним спустя два года небытия. Что с ним происходит? Почему его реальность рассыпается, как карточный домик, обнажая под собой пласты боли, которой не должно существовать? Стук повторился — требовательный, тяжелый. Собрав последние крохи воли, он поднялся, размазывая слезы по лицу рукавом куртки, и дернул замок. На пороге стоял Рома. Его темные волосы были растрепаны, кожанка расстегнута, а грудь тяжело вздымалась от быстрого бега. Он выглядел взбудораженным, почти встревоженным, и его взгляд мгновенно впился в заплаканное лицо Тима. — Ты... — только и смог выдохнуть Тим. В ту же секунду новая волна истерики, неостановимая и сокрушительная, захлестнула его. Тим задохнулся от собственного всхлипа, теряя равновесие. Рома среагировал мгновенно: он буквально влетел в квартиру, захлопывая дверь, и перехватил блондина в охапку, не давая ему упасть. Тим мертвой хваткой вцепился в жесткую кожу его куртки, зарываясь лицом в изгиб плеча Ромы. — Как... — выдавливал он сквозь удушающие рыдания, содрогаясь всем телом. — Ты... ты же умер. Я видел... как ты умирал! Как ты можешь стоять здесь?! — Тише, птичка, тише... — голос Ромы звучал хрипло и непривычно нежно. Он крепко прижал Тима к себе, одна его рука опустилась на затылок блондина, а вторая медленно, успокаивающе поглаживала его по спине. — Я здесь. Дыши. Просто дыши. — Я не помню тебя! — Тим вдруг отпрянул, его глаза горели лихорадочным, безумным светом. — Я, сука, тебя не помню, грёбаный ты мудак! Ни одного дня, ни одной встречи до этого месяца! Пустота! В голове грёбаная пустота! Он в отчаянии замахнулся и ударил Рому кулаком в грудь. Потом еще раз. И еще. Удары были слабыми, бессильными, полными не ярости, а бесконечного горя. — Но почему тогда у меня эта картинка перед глазами? — кричал он, продолжая бить в то самое место, где в его видении была дыра. — Почему я вижу тебя на фоне руин? Почему у тебя были эти дурацкие, огромные черные крылья? Почему ты закрыл глаза навсегда?! Почему мне так больно, будто мне вырвали сердце вместе с тобой?! Почему мне так чертовски нравится твоя бесящая улыбка, если я должен тебя ненавидеть?! Почему?! Рома резко перехватил его запястья, останавливая град ударов. Его хватка была стальной, но осторожной. — Посмотри на меня, — шепнул Рома. Это был не приказ, а мольба, от которой у Тима внутри всё перевернулось. Блондин замер, его плечи всё еще судорожно подрагивали. Он медленно, с трудом поднял голову, встречаясь взглядом с темными, бездонными глазами Ромы. В них больше не было издевки. Только бесконечная, вековая печаль и любовь, которая не поддавалась описанию. — Ты видел, как я умер? — тихо, почти бесцветно спросил Рома. Тим с трудом кивнул и тут же зажмурился, не в силах сдержать новый поток слез. Образ умирающего крылатого воина снова вспыхнул в мозгу. — Я жив, — уверенно и твердо произнес Рома. — Слышишь меня? Не плачь, Снежинка. Всё хорошо. Рома медленно поднял руки Тима, всё еще удерживая их в своих ладонях, и прижал его ладони к своему лицу. Тим почувствовал кончиками пальцев тепло его кожи, легкую щетину на подбородке, пульсирующую жилку на виске. Это было осязаемо. Это было реально. Это было живое тепло, а не холод могильного пепла. — Видишь? — выдохнул Рома, глядя ему прямо в душу. — Я здесь. Я настоящий. Объятия Ромы были спасительной гаванью посреди бушующего океана. Тим цеплялся за него, как за спасательный круг, но буря внутри него пока не утихала. Он все еще содрогался от остаточных рыданий, когда Рома осторожно ослабил хватку, но не отпустил, лишь слегка отстранив его, чтобы заглянуть в глаза. — Я не знаю, что происходит, — начал Рома. Его голос был хриплым, глубоким, совсем не таким, как его привычные колкости. В нем прозвучала такая же искренняя растерянность, что и у Тима, и это неожиданное признание пронзило блондина насквозь. — Я не понимаю, почему, когда закрываю глаза, я вижу только тебя. Почему ты такой знакомый мне. Эти слова были бальзамом на израненную душу Тима. Не только он один сходил с ума от этих фантомных воспоминаний. Рома тоже чувствовал эту необъяснимую связь. Темноволосый осторожно поднял руку и большим пальцем стер последние дорожки слез с бледной щеки Тима. Прикосновение было невесомым, почти трепетным, но оно отозвалось в груди Тима нежным теплом, растопляя ледяную корку страха. — Но когда я увидел тебя на трассе впервые, — Рома продолжал говорить, и его взгляд был прикован к глазам Тима, словно он пытался найти в них ответы на собственные вопросы, — захотелось обнять тебя до хруста костей и никогда не отпускать из своих объятий. Я не мог понять, что это за чертовщина. Не отталкивай меня, Тим. Мне тоже больно. Последние слова Рома произнес почти шепотом, и в этом шепоте прозвучала такая глубокая, нескрываемая уязвимость, что у Тима перехватило дыхание. Впервые за все их столкновения Рома сбросил маску дерзкого и неуязвимого. Он обнажил свою собственную боль, свою собственную тоску, которая, как оказалось, была так похожа на боль Тима. — Рома, — имя сорвалось с губ Тима не как вопрос, не как крик, а как выдох, как признание, как молитва. Оно было наполнено всем тем, что он не мог вспомнить, но что его сердце кричало. Он поднял свою ладонь и, следуя импульсу, который был древнее любых слов, осторожно погладил парня по щеке большим пальцем. Его кожа была теплой, живой, настоящей. Это было подтверждение, что Рома здесь, рядом, не призрак, не умирающее видение. В следующую секунду Тим приподнял голову. Его движение было медленным, почти нерешительным, полным нежности и осторожности. Губы Тима дрожали, когда он едва ощутимо коснулся губ Ромы. Это было прикосновение, сотканное из нежности и робкой надежды. Рома замер, боясь спугнуть этот хрупкий момент, но уже через секунду его ладони, всё еще лежавшие на щеках блондина, слегка надавили, углубляя контакт. Рома отвечал медленно, почти благоговейно. Его губы, сухие и теплые, двигались по губам Тима с поразительной мягкостью, словно он заново изучал каждую линию, каждую искорку их общего прошлого, спрятанного за завесой забытья. Тим зажмурился, впуская это тепло в себя, и приоткрыл рот, принимая инициативу. Поцелуй стал глубже, перерастая из робкого касания в тягучую, обволакивающую нежность. Рома осторожно прикусил нижнюю губу блондина, дразняще и властно, заставляя Тима издать тихий, сдавленный звук, который утонул в их дыхании. В этот момент мир в квартире перестал существовать. Не было ни страха, ни полицейских сирен, ни проклятых видений с крыльями — остался только ритм их сердец, стучащих в унисон, и привкус соли на губах, который сейчас казался самым правильным вкусом на свете. Рома скользнул языком по кромке зубов Тима, и этот жест был полон такого доверия, что Тим почувствовал, как внутри него вновь запульсировала та странная, болезненно-сладкая память. Он прижался к Роме всем телом, чувствуя под ладонями, как под тонкой кожей кожанки бьется жизнь. Рома ответил на это, зарываясь пальцами в волосы Тима, немного оттягивая их назад, чтобы получить возможность целовать глубже, страстнее, жаднее. Это был поцелуй-затишье. В нем не было больше ярости, только бесконечная усталость, которая сменялась узнаванием. Тим чувствовал, как руки Ромы блуждают по его плечам, по спине, словно проверяя, на месте ли он, настоящий ли, не рассыплется ли в прах от одного неверного движения. Они целовались долго, почти отчаянно, не в силах оторваться. Каждое движение их губ было пропитано тихим, безмолвным обещанием остаться друг у друга, несмотря на все провалы в памяти, несмотря на кошмары и неизбежную боль. Когда они, наконец, разомкнули объятия, чтобы сделать вдох, их лбы соприкоснулись. Тяжелое, сбивчивое дыхание Ромы смешивалось с дыханием Тима, и в этой тесной, зажатой тишине квартиры они чувствовали друг друга лучше, чем когда-либо. Рома прикрыл глаза, проводя кончиком носа по щеке блондина, и Тим почувствовал, как внутри него, в самой глубине души, разглаживается истерзанная временем рана. Они были живы. Они были здесь. И этого было достаточно. Тима обволакивало чужое горячее дыхание, терпкий запах кожи и едва уловимая нотка бензина, и он чувствовал, как медленно, неотвратимо тонет во всем этом, растворяясь в ощущении нереальности. Мир вокруг сузился до этого момента, до их близости. Блондин, повинуясь внезапному порыву, склонил голову, его губы осторожно, почти трепетно прижались к чужой шее. Нежная кожа под ними чуть дрогнула. Тим задержался на мгновение, вдыхая аромат, а затем, осмелев, оставил легкий, чувствительный укус. Рома глухо прохрипел, запрокидывая голову, и этот звук, полный внезапного удовольствия, эхом отдался в груди Тима. Тим, ведомый необъяснимой силой, толкнул темноволосого, вынуждая его сесть на высокую тумбу в коридоре. Рома повиновался, его глаза горели темным огнем, а губы были чуть приоткрыты в безмолвном ожидании. Тим снова припал к чужой шее, его поцелуи становились смелее, укусы — настойчивее, оставляя красные следы на нежной коже. — Рома, — произнес Тим между укусами и поцелуями, словно пробуя на вкус это имя, словно оно было чем-то новым и неизведанным. Оно скользнуло с языка, полное неожиданной нежности и глубокого желания. Наконец, Тим поднял голову, но его руки так и остались на чужой шее, пальцы нежно поглаживали. Он медленно коснулся своим носом носа Ромы, их дыхание смешалось, и на мгновение мир замер, погруженный в эту интимную тишину. Рома, не выдержав, притянул его за талию еще ближе, их тела соприкоснулись, и затем он впился в губы Тима, жадно и требовательно. Тим почувствовал проворный язык, который тут же начал искать свой путь, и невольно улыбнулся в поцелуй. Языки сплелись в неистовом танце, их дыхание прерывалось, усиливая сладострастную духоту. От поцелуя кружилась голова, а каждая клеточка тела отзывалась на это прикосновение. Блондин, словно в трансе, расстегнул до конца чужую куртку, его пальцы слегка дрожали от предвкушения, и стянул её, швырнув в сторону, где она упала бесформенной черной грудой. За ней, почти не раздумывая, полетела футболка Ромы, обнажая упругий торс. Тим проходился руками по горячему телу напротив, чувствуя каждый изгиб мышц, каждый удар чужого сердца. Его собственное дыхание сбивалось, превращаясь в прерывистые, судорожные вздохи. В какой-то момент Рома решил перенять инициативу. Он резко, но плавно встал с тумбы, разворачивая их. Тим оказался сидящим, его взгляд поплыл, затуманенный наслаждением и ожиданием. Темноволосый принялся стягивать одежду Тима. Медленно, не торопясь, словно растягивая каждое мгновение, превращая процесс в пытку сладкого ожидания. Каждый шорох ткани, каждый легкий нажим пальцев отзывался волной мурашек по коже Тима. Наконец, они полностью избавились от одежды. Рома развернул Тима к себе спиной, заставляя его наклониться, опираясь руками о тумбу. Тим выгнулся в пояснице, его тело напряглось в предвкушении, и он простонал, когда почувствовал в себе первый осторожный палец. Ощущение было настолько острым и непривычным, что по всему телу пробежала дрожь. Рома, наклонившись, целовал его спину, оставляя горячие, влажные дорожки, пока продолжал растягивать. Его губы скользили по позвоночнику, по лопаткам, а пальцы внутри двигались плавно, но настойчиво. — Ром, — вслепую остановил Тим парня, касаясь его руки, словно пытаясь удержаться за единственную нить реальности. Он выпрямился, приникнув спиной к чужой горячей груди. — Я хочу тебя, — прошептал он на ухо, и это признание прозвучало как мольба, как последняя грань его сопротивления. Рома впился в его губы, жадно, до боли. Их поцелуй был диким и необузданным, полным невысказанных желаний. Затем он снова наклонил Тима и начал входить. Оба парня простонали в унисон, когда плоть соприкоснулась, и мир вокруг них, казалось, взорвался от ощущений. Темноволосый начал двигаться медленно, размеренно, постепенно наращивая темп. По квартире разнеслись низкие стоны, отрывистые хрипы, горячие шлепки кожи о кожу, создавая свою, особую мелодию. — Рома, — позвал Тим, его голос был прерывистым и молящим. Темноволосый остановился, прини к к чужой спине, оставляя легкий, обжигающий поцелуй за ухом, от которого по телу Тима пробежала волна мурашек. — Мне не нравится так, — проскулил парень, его голос был на грани слез и блаженства. — Хочу видеть тебя. Рома усмехнулся, его дыхание опалило кожу за ухом. — Привередливая птичка, — издал смешок он, и в его голосе звучала нежность, смешанная с легкой насмешкой. Они переместились на диван. Рома заставил Тима сесть сверху, лицом к нему. Блондин закусил губу, его глаза были полны нетерпения и предвкушения. Он был готов к новому витку этой страсти. Тим закусил губу, его взгляд, влажный и затуманенный, метался по лицу Ромы, словно пытаясь ухватить каждую черточку, каждое изменение. Сердце колотилось в груди диким, неистовым ритмом, а горячая кровь пульсировала в венах. Ощущение того, как он сидит сверху, было новым, вызывающим, и от него по всему телу пробежала дрожь предвкушения. Рома, лежащий под ним, смотрел вверх, его глаза были темными, глубокими омутами, в которых Тим видел собственное отражение, искаженное страстью. Он поднял руки и обхватил ими талию Тима, притягивая его ближе, заставляя ощутить всю полноту их соединения. — Моя привередливая птичка, — прошептал Рома, его голос был низким, хриплым, и от него по телу Тима пробежали электрические разряды. Он слегка сжал бока блондина, и Тим, не выдержав, вздрогнул, его стон вырвался наружу, смешавшись с тяжелым дыханием. Тим медленно, почти нерешительно, начал двигаться. Каждое движение было испытанием, чистым, необузданным наслаждением, которое отзывалось глубоко внутри. Он чувствовал, как его тело подчиняется новому ритму, а бедра инстинктивно скользят вверх и вниз. От каждого толчка из груди вырывался стон, который он пытался сдержать, но который все равно вырывался наружу, хриплым эхом отдаваясь в пространстве комнаты. Руки Тима уперлись в грудь Ромы, пальцы впились в горячую кожу, ощущая напряжение мышц под ними. Он откинул голову назад, запрокидывая её, и его влажные волосы прилипли к разгоряченной шее. Рома, в свою очередь, начал толкаться снизу, отвечая на движения Тима, наращивая темп. Его руки скользили вверх по спине блондина, обхватывая его шею, затем снова опускались, сжимая бедра, направляя его, усиливая каждое ощущение. Поцелуи Ромы рассыпались по ключицам, по плечам Тима, оставляя за собой жгучие, влажные следы. — Ром… — выдохнул Тим, его голос был едва узнаваем, превратившись в сплошной, протяжный стон. Он изогнулся в спине, чувствуя, как его тело достигает пика напряжения, как дрожь пробегает по каждой клеточке, предвещая неизбежное. Темп становился все быстрее, их тела двигались в безумном, синхронном ритме, словно две стихии, столкнувшиеся в едином, разрушительном танце. Шлепки кожи о кожу, прерывистые стоны и глубокие хрипы заполнили собой всю комнату, заглушая все остальные звуки мира. Тим закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на ощущениях, на пульсирующей волне наслаждения, которая захлестывала его с головой. Его ногти царапали спину Ромы, оставляя красные полосы, которые, казалось, горели огнем. Он подался вперед, прижимаясь к груди темноволосого, их поцелуй был диким и отчаянным, языки сплелись в неистовом танце. Тим чувствовал, как его сознание мутнеет, как реальность расплывается, оставляя только чистое, первобытное удовольствие. И вот, когда напряжение достигло своего предела, когда весь мир сузился до этого единственного, обжигающего момента, Тим запрокинул голову и издал протяжный, надрывный стон. Его тело содрогнулось, а по всему ему прокатилась волна дрожи. Он почувствовал, как волна жаркой лавы разливается по его нутру, а затем рассыпается на миллионы искр. Рома, ощутив приближение разрядки, толкнулся в последний раз, глубоко и мощно, и его собственный стон, низкий и звериный, присоединился к стону Тима. Оба парня замерли, тяжело дыша, их тела дрожали от переизбытка чувств. Тим опустился на грудь Ромы, его голова уткнулась в изгиб шеи. Он чувствовал, как сердце Ромы бешено колотится под его ухом, как его собственное дыхание постепенно успокаивается. Мир медленно возвращался, но он был уже не таким, как прежде. Он был пропитан ароматом их страсти, наполнен эхом их стонов и обещанием чего-то нового, чего-то глубокого, что зародилось между ними.