Законы притяжения

Время близилось к полуночи, но никто этого не замечал — казалось, что все только-только подошли и обсуждали новости. Парадеев лежал на диване, запрокинув ногу на подушку, отчего Деревяшкин то и дело подлетал к нему с воплями, какой он невоспитанный. Светловолосого это только забавляло, и каждый раз он искал новый повод, чтобы увидеть лицо недовольного Лёши; особенно нравился ему сам момент примирения. Лёша, чмокнув своего шутливого оппонента в щеку, садился обратно на своё место и продолжал делать вид, что ему чрезвычайно важно обсудить школу или подобную чушь. Илья то и дело обращал на них свой взгляд и тут же краснел, будто это он сейчас целовал кого-то в щеку, а не сидел скованно на краешке кресла, стараясь казаться незаметным. Эта лёгкость, с которой они касались друг друга, не думая о последствиях и не боясь косых взглядов, казалась Илье недосягаемой роскошью, доступной только другим людям, но никак не ему, и он чувствовал, как внутри зарождается липкое, жгучее чувство, в котором смешались зависть и острый стыд. Гориллыч, лежащий рядом на диване, лениво скользнул по ним взглядом и вернулся к своему телефону, слегка улыбнувшись и совершенно не придавая значения этим дурацким нежностям, и от этого отсутствия особой реакции со стороны Гориллыча у Ильи внутри всё сжималось еще сильнее. Ему казалось, что он единственный в этой комнате, кто воспринимает происходящее так болезненно, и он тяжело сглотнул, чувствуя, как предательски горят щеки, когда его взгляд беспомощно заметался по комнате в поисках хоть какой-то точки опоры; он попытался спрятать лицо, машинально проведя ладонью по волосам, будто поправляя челку, но этот жест был всего лишь попыткой скрыть неловкость, потому что пальцы его дрожали, а ему отчаянно хотелось провалиться сквозь пол и исчезнуть, лишь бы не чувствовать этого удушающего жара, который разливался по телу. И как назло, именно в эту секунду, когда он чувствовал себя особенно уязвимым и растерянным, он поймал на себе чужой взгляд, который, казалось, прожигал его насквозь. Этот взгляд принадлежал Саше Ермолаеву, который сидел напротив за столом, откинувшись на спинку стула, и смотрел на Илью пристально, чуть дольше, чем позволяли приличия, и не с вызовом, а просто изучающе, так, что Илья тут же опустил глаза, уставившись в пустую кружку, потому что ему казалось, что этот взгляд проникает под одежду, считывает каждую его нервную дрожь и каждое сбившееся дыхание. — Илюх, ну ты чего как не родной? — лениво приподнял голову Гориллыч, и этот неожиданный вопрос заставил Илью вздрогнуть, будто его застали за чем-то постыдным. — Заскучал? — Нет, — ответил Илья, старательно откашлявшись, чтобы его голос звучал хоть сколько-нибудь ровно, и он попытался сидеть прямо, расправив плечи, чтобы замаскировать свой внутренний дискомфорт, но спина его застыла, как натянутая струна, и он боялся лишний раз пошевелиться, потому что каждое его движение сейчас казалось ему самому огромным, заметным и уродливым, а стыд душил его, сжимал горло тугим комком, вызывая тошноту и слабость в коленях. Саша Ермолаев при этом продолжал молчать, он просто перевел взгляд на диван, где Парадеев снова толкнул Лёху локтем, и тут же вернул его обратно на Илью, и в этом взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание, но он не сказал ни слова, оставляя Илью в мучительной неизвестности. Илья не выдержал этого давящего напряжения, и от внезапно нахлынувшей духоты он резко поднялся из-за стола, чувствуя, как ноги подкашиваются, а по телу пробегает мелкая, нервная дрожь; ему было жарко до тошноты, и он подошел к открытому окну на кухне, упершись руками в холодный подоконник, и глубоко вдохнул ночной воздух, который пах мокрым асфальтом и сыростью, надеясь, что этот порыв ветра собьет наваждение и поможет ему прийти в себя, но этот жест больше походил на попытку сбежать от самого себя, чем на реальное желание проветриться. За спиной послышались легкие, уверенные шаги, и Илья напрягся, чувствуя приближение со спины, но не решаясь обернуться, потому что боялся выдать дрожь в голосе. — Курить полез? — спокойно спросил Саша, останавливаясь у него за спиной, и хотя он не подходил вплотную, сохраняя вежливую дистанцию, этого расстояния было достаточно, чтобы Илья почувствовал исходящий от него жар, и воздух вдруг стал гуще, тяжелее, пропитанный запахом чужих духов и уличного ветра, который въелся в его куртку. — Нет, я не курю, — глухо ответил Илья, не оборачиваясь, продолжая смотреть в темноту за окном, потому что если он повернется, ему придется смотреть Саше в глаза, а смотреть в глаза человеку, который заставляет его сердце колотиться о ребра, было выше его сил, и он предпочел бы просто раствориться в этой ночи, лишь бы избежать этого момента. Саша помолчал, а затем тихо, без привычной насмешки, произнес, и голос его звучал неожиданно мягко: — А чего тогда сбежал? Илья судорожно сжал пальцы на подоконнике, чувствуя, как холодный пластик впивается в кожу. Он чувствовал себя загнанным в угол, в ловушку собственных чувств; его горло пересохло, мысли путались, и хотя надо было соврать, придумать какую-то глупую причину, чтобы перевести разговор в безопасное русло, он неожиданно для самого себя выдавил правду, которая сорвалась с губ почти против его воли: — На них смотреть тяжело. Саша чуть склонил голову набок, разглядывая его напряженный профиль в тусклом свете уличного фонаря.В его голосе послышалось неподдельное любопытство: — На кого? На Деревяшкина с Парадеевым? Илья промолчал, лишь сильнее вцепившись в подоконник, потому что боялся, что если откроет рот, голос его сорвется и выдаст всё то, что он так старательно пытался скрыть. Саша, не дождавшись ответа, продолжал, делая вид, что не замечает его паники, хотя на самом деле он, казалось, видел Илью насквозь: — А чего в этом такого? Целуются, и нормально, никто не умер, и Гориллыч вообще не парится по этому поводу. — Я не… — Илья запнулся, чувствуя, как слова застревают в горле, как будто он пытался проглотить колючий ком. — Я не против, это просто… странно. Он соврал, и он прекрасно это знал, потому что ему было вовсе не странно, ему было завидно до боли, до ломоты в груди, и ему хотелось, чтобы в этом окне, в этой ночной тишине, рядом стоял не просто Саша, а Саша, который смотрит на него так же, как Парадеев смотрит на Лёшу, с той же теплотой и бесстрашием, на которые Илья сам никогда не мог решиться. Саша выдохнул, и в тишине этот звук показался Илье оглушительным, почти как удар. — Может, и не странно, — сказал Саша почти шепотом, и слова его легли тяжело, как камни. — Может, ты просто боишься себе признаться. И, не дожидаясь ответа, он сделал шаг ближе, сокращая пространство между ними, и Илья невольно дернулся, ожидая чего угодно, но Саша не стал его касаться; вместо этого он просто протянул руку, и через секунду Илья почувствовал, как холодная стеклянная поверхность стакана с водой коснулась его ладони. Этот неожиданный тактильный контакт отрезвил его лучше любого ведра ледяной воды. — На, — сказал Саша коротко, вкладывая стакан ему в пальцы. — Выпей, а то тебя сейчас будто ветром унесет, и будешь потом валяться на асфальте с температурой. Илья поднес стакан к губам, и вода обожгла горло. он чувствовал, как сильно дрожат его руки, холодные и влажные одновременно. «Вот оно, — промелькнуло у него в голове, когда он смотрел на отражение уличного фонаря в темной воде, — сейчас он просто стоит рядом, не делает ничего особенного, просто принес стакан воды, а у меня сердце выпрыгивает из груди. Это же глупо, это же просто дружеская забота, ничего больше». Но он знал, что это не так, он чувствовал это каждой клеткой своего тела, и это осознание пугало его гораздо больше, чем любое прямое признание в собственной трусости. Саша по-прежнему не смотрел на него, уставившись на огни города, но после долгой, тягучей паузы он спросил, и голос его звучал небрежно, словно он просто коротал время: — Ты там, в комнате, так и сидел с каменным лицом, пока Лёха с Парадеевым хернёй страдали. Я смотрю — ты даже дышать перестал. Настолько противно или настолько завидно? Илья сжал пальцы на стакане так, что стекло жалобно скрипнуло, но он не обернулся, а ответил глухо, глядя в темную пустоту перед собой: — Не завидно. Просто не хочу на это смотреть. — Хм, — Саша хмыкнул, и в этом звуке не было веры, он звучал как скептический, колкий полувопрос, и он чуть подался вперед, опершись локтем о перила, почти касаясь плеча Ильи, но не переступая черту, и продолжил тем же ровным, чуть насмешливым тоном: — Ну, я же вижу. Ты, когда Парадеев наклонился к Лёхе, уставился на него, как будто пытался просчитать все его движения. Может, тебе интересна техника? Или сам Парадеев? Илья дернул плечом, отстраняясь от его локтя, и наконец повернул голову, чтобы посмотреть на Сашу тяжелым и раздраженным взглядом. Он открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, но наткнулся на спокойный, внимательный взгляд Саши, который смотрел на него в упор без улыбки, и от этого Илья сбился, опустив глаза вниз на стакан, и ответил тише, почти шепотом: — Тебе кажется. Мне нет до него дела. Саша несколько секунд молчал, разглядывая его, будто видел насквозь, и затем, немного наклонив голову, произнес, и голос его похолодел, хотя в нем всё еще слышалась та нарочитая легкость: — Дело не в том, что тебе до него есть дело, Яцкевич. Дело в том, что ты был готов прожечь его взглядом, но при этом сам боялся поднять глаза на меня. Ты весь вечер отворачивался. Интересно, с чего бы это. Илья от этого внезапного обвинения сжался, чувствуя, как его разоблачают, и в груди резко закололо от осознания того, что Саша все это время не просто смотрел на него, он анализировал его, собирал его реакции, и внутри Ильи все перевернулось от злости и отчаяния. Он с силой поставил стакан на подоконник, так что вода плеснулась через край, и выпалил, стараясь говорить твердо, хотя голос его всё равно дрогнул на последнем слове: — Я отворачивался, потому что ты на меня смотрел. И этот взгляд... он был тяжелым, он давил, — Илья резко осекся, будто понял, что сказал лишнее, и застыл, втягивая шею в плечи, сжимая челюсть до скрежета. Саша стоял неподвижно, и впервые за весь вечер он не нашел слов, чтобы сразу ответить. Его взгляд стал жестче, а между ними повисла та самая напряженная, вязкая тишина, в которой каждый звук казался громче, чем был на самом деле, и он смотрел на Илью так, будто переваривал услышанное. А затем Саша оттолкнулся от перил и выпрямился во весь рост. Его лицо стало абсолютно непроницаемым, он коротко кивнул, отвечая холодно и сухо, без единого намека на те эмоции, что только что проскочили в его взгляде: — Понял. Он развернулся и, не добавив ни слова, перешагнул порог балкона, скрывшись в темноте кухни. Илья остался стоять один, прижимаясь спиной к холодным перилам, чувствуя, как воздух вокруг него внезапно стал разреженным и пустым, а дрожь в пальцах всё никак не проходила. Он постоял еще с минуту, пытаясь унять бешеное сердцебиение, и, поняв, что возвращаться в комнату, где сидят все четверо, он просто не сможет, шагнул с балкона в прихожую, схватил с вешалки свою куртку и начал натягивать кроссовки, готовясь уйти, потому что выносить эту тишину и этот холод, который пришел после слов Саши, было выше его сил. Но едва он затянул шнурки и потянулся к ручке двери, как сзади раздался тяжелый, быстрый шаг, и чья-то ладонь жестко легла на дверь сверху, прижимая её обратно к косяку. Саша, который стоял у него за спиной на расстоянии выдоха, глухо и сбивчиво, почти шепотом, спросил, и в голосе его уже не было той нарочитой небрежности: — Ты куда собрался? Я сказал «понял», Яцкевич, но это не значит, что ты имеешь право сбегать, даже не попрощавшись. Объясни мне нормально: ты уходишь, потому что тебе на меня плевать, или ты уходишь, потому что боишься, что я сейчас начну задавать тебе вопросы о том, что значит твой взгляд? Илья замер, не поворачиваясь, чувствуя его дыхание на своем затылке и тяжелую ладонь, прижимающую дверь. Он стоял так, боясь сделать вдох, потому что если он повернется, то увидит лицо Саши, и, возможно, прочитает на нем что-то такое, что окончательно разрушит шаткое равновесие между ними. Он выдавил, глядя прямо в косяк: — Мне нечего тебе объяснять. Просто отпусти дверь. Илья вышел из подъезда, даже не попрощавшись, и Саша не стал его догонять во второй раз — просто смотрел ему в спину, пока та не скрылась за поворотом. Тишина, повисшая между ними в ту ночь, оказалась тяжелее любых криков и скандалов.