Горькие пряники

Живот стал еще больше. Она уже чувствовала шевеления — маленькие толчки изнутри, которые должны были радовать, но теперь только напоминали ей о клетке, в которую она себя загнала. Амина больше не улыбалась. Она почти не выходила из дома, перестала звонить подругам — их у неё и не было, потому что вся её жизнь была посвящена ему. Сцене, гитаре, его хриплому голосу. Теперь она сидела на балконе в старой футболке, сжигая свои же записки. Огонь слизывал бумагу, превращая слова любви в пепел. Рядом стояла пепельница, полная окурков, и бутылка дешёвого вина, которую она прятала от него за стиральной машиной. Она курила. Много. Затягивалась глубоко, до кашля, до головокружения, и чувствовала, как ребёнок внутри неё тревожно замирает, будто понимает, что мать травит его. Но ей было всё равно. Она уже не хотела быть хорошей матерью. Она не хотела ничего. Он пришёл под вечер. Пьяный, как всегда. Увидел её на балконе, сигарету в пальцах, бутылку на полу — и замер. — Ты что, конченая? — прорычал он, выхватывая сигарету и швыряя её вниз. — Ты беременная, дура! Ты вообще понимаешь, что ребёнку нельзя? Она медленно подняла на него глаза — мутные, опухшие от слёз и недосыпа. Её фиолетовые волосы потускнели, корни давно отросли, и она выглядела как собственное привидение. — А тебе есть дело? — спросила она тихо, почти без интонации. — Ты же сам сказал, что отдашь его в детдом. Тебе плевать. И мне теперь тоже. Он схватил её за плечи и тряхнул — грубо, больно, и её голова мотнулась вперёд-назад. Она не сопротивлялась, не плакала. Просто смотрела сквозь него пустым взглядом. — Ты с ума сошла? — он отпустил её, отступил на шаг. — Ты пьёшь? Ты куришь, будучи на шестой неделе?! — А ты бьёшь меня по голове, — ответила она ровно. — Не притворяйся святым. Мы оба сдохнем, только я — быстрее. Он замер. Впервые за долгие недели он действительно испугался — не за неё, за себя. За то, что в газетах напишут: «Известный музыкант довёл беременную девушку до самоубийства». — Хватит, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Завязывай с этим дерьмом. Завтра идём к врачу, слышишь? Она усмехнулась. Криво, горько, и в этой усмешке не осталось ничего от той восторженной фанатки, которая когда-то кричала ему в спину: «Я люблю тебя!». — Завтра не наступит, — прошептала она, глядя на свои руки, дрожащие от алкоголя и нервов. — Я не хочу завтра. Я хочу, чтобы всё кончилось. Он выругался, ударил кулаком по дверному косяку и ушёл в комнату, громко хлопнув дверью. А она осталась сидеть на балконе, обнимая свой живот, и чувствовала, как внутри неё бьётся маленькое сердце, которое она уже не хотела спасать. Она достала новую сигарету, закурила и посмотрела вниз, на асфальт, мокрый от дождя. Где-то вдалеке играла музыка — не его, чужая. И эта музыка казалась ей единственно правильной. Но она не прыгнула. Не сегодня. Она просто сидела и курила, пока не отключилась прямо на холодном бетоне, оставив дверь балкона открытой настежь. И впервые за полгода ему стало не всё равно. Но было поздно. Поздно для неё, для него, для того, что ещё могло родиться между ними. Поздно для любви — той, которой никогда не существовало. Ночью, он подошел к ней, она все еще стояла на балконе, но уже без сигареты. Он обнял ее сзади и сказал тихо, слишком, чтобы слышал даже воздух между ними.  — Нам лучше расстаться, я сейчас под седативным. Из тебя не родится ничего нормального, — он чмокнул ее в щеку. — Только не делай ничего из-за меня, хорошо?   Она застонала. Резко, протяжно — так, что этот звук прорезал тишину ночи, как ножом по стеклу. Ярик замер, всё ещё держа руки на её плечах, и в первое мгновение не понял, что происходит. Он думал, она плачет. Думал, что она просто ломается от его слов, которые он сам едва осознавал, потому что внутри всё ещё гулял алкоголь и седативное. Но звук повторился. Другой. Глухой, животный стон, от которого у него самого свело живот. — Амина? — голос его дрогнул. Он отпустил её, шагнул назад, не понимая, что делать. Она медленно, будто сквозь толщу воды, повернулась к нему. Её лицо было бледным, почти серым в свете уличного фонаря, а глаза расширены — не от страха, а от боли. Она прижала руки к животу, сжалась, и из её груди вырвался ещё один стон — тише, но страшнее, потому что в нём было отчаяние. — Ярик... — прошептала она, и её пальцы вцепились в его рукав. — Что-то не так... — Что? — он отшатнулся, будто её прикосновение могло заразить. — Что значит "не так"? Ты что, упала? Ударилась? Она покачала головой, но слова не шли. Её дыхание стало рваным, частым, и вдруг она осела, сползая по его ногам на пол балкона. Он успел подхватить её, грубо, неловко, и в этот момент увидел — между её бёдер расплывалось тёмное пятно. На старой футболке. На бетоне. — Твою мать... — выдохнул он. Кровь. Тёплая, липкая, она проступала сквозь ткань, и запах железа мгновенно перебил весь табачный и винный дурман в его голове. Он попытался поднять её, но руки тряслись, и она выскользнула, ударившись затылком о дверной косяк. Она не закричала. Она просто зажмурилась, и слёзы полились из закрытых глаз — молча, беззвучно, будто даже голос покинул её в этот момент. — Держись! — заорал он, не узнавая своего голоса. — Держись, слышишь?! Он втащил её в комнату, положил на пол, потому что диван был слишком далеко, и побежал за телефоном. Пальцы не слушались. Он набрал 112, но не мог выговорить адрес минуту, потому что мозг отказывался верить в то, что происходит. Он смотрел на неё — на её округлившийся живот, который теперь неестественно дёргался, сокращался, и под ним, под тонкой кожей, он видел, как она мучительно выгибается, будто пытаясь избавиться от того, что внутри неё. — Скорая едет, — сказал он, бросая трубку. — Слышишь? Скорая... Она приоткрыла глаза. Взгляд — мутный, потерянный, и в нём уже не было боли. Только пустота. — Он... — выдохнула она, хватая ртом воздух. — Он не шевелится... Ярик, он... перестал... Он опустился на колени рядом с ней, не зная, куда деть руки. Схватил её ладонь, но она была холодной, как лёд, и он почувствовал, как по его лицу текут слёзы — впервые за много лет.  И тогда это произошло. Скорая приехала через семь минут, но он не слышал сирены. И когда медики оттащили его от неё, чтобы положить на носилки, он смотрел на её руки — на пальцы, перепачканные кровью и слизью. Когда ее забрали врачи ее тело выгнулось дугой, мышцы живота напряглись так, что он видел, как под кожей перекатываются волны сокращений, и она закричала. Впервые за всё время — пронзительно, дико, как раненый зверь. И вместе с этим криком, с влажным, ужасным звуком, из неё вышло то, что она носила. Небольшой сгусток, тёмный, почти чёрный в тусклом свете. Кровь хлынула сильнее, заливая пол, внутри, в этом алом месиве, угадывалась форма. Голова. Тонкие ручки, сложенные крестом. Маленькое тельце, которое не успело стать человеком, но уже было им. Она смотрела на это. Смотрела, и её губы дрожали, но она молчала, ей пытались помочь врачи, но попались видимо не очень опытные, у которых не было нормальной практики. Потом протянула руку — и коснулась его. Пальцем провела по крошечной головке, по незримому лицу, и из её горла вырвался звук, похожий на плач новорождённого — тонкий, надрывный, безнадёжный. — Мой... — прошептала она. — Мой мальчик... Через две часа в больницу приехал Ярик, он купил цветы, конфеты, мягкую игрушку. Он не любил ее, но все же хотел успокоить. Но когда он зашел в палату…  Он слышал только её шёпот: — Ты сказал, из меня не родится ничего нормального... Ты был прав... — Она посмотрела на него и в взгляде было видно, что она хочет чтобы он ушел. Он положил цветы на ее ноги и положил плюшевую игрушку и конфеты на тумбочку, и вышел. Амина смотрела в потолок, пока капельница вкачивала в неё физраствор, и не плакала. Её слёзы кончились. Как и жизнь, которую она носила под сердцем — та, что никогда не увидит света, никогда не узнает, что такое любить и быть любимой.