Горькие пряники

Он встретил её у дверей больницы. Стоял с букетом белых хризантем — не красных, не роз, потому что красные были бы ложью, а розы — слишком пошло. Он не знал, какие цветы ей нравятся. Он вообще ничего о ней не знал, кроме того, что она пекла пряники, писала записки и любила его. Амина вышла медленно, держась за стену. Её лицо было белым, как бумага, под глазами залегли чёрные тени, а фиолетовые волосы, которые она когда-то так тщательно тонировала, превратились в грязные серо-зелёные пряди, отросшие почти на половину. Она похудела ещё сильнее — ключицы торчали остро, платье висело на ней мешком, и только пустой, впавший живот напоминал о том, что там когда-то билось сердце. Он шагнул к ней, протянул цветы. — Я... я приехал за тобой, — сказал он, и голос его звучал непривычно тихо, почти робко. — Поехали домой. Она посмотрела на букет, потом на него. Взгляд пустой, ничего не выражающий. Она взяла цветы молча, не улыбнувшись, и пошла к машине. Он бросился открывать дверцу, помог ей сесть, заботливо придерживая за локоть, но она не смотрела на него. Она смотрела в окно, на дождь, который снова шёл. Дома всё было по-другому. Он убрал все бутылки. Выбросил пепельницы. Проветрил квартиру и купил новые шторы — лёгкие, светлые, хотя раньше ненавидел всё светлое. Он приготовил ужин — первый раз за всю их жизнь вместе, даже если это была не жизнь, а её иллюзия. Он купил продукты, овощи, куриный бульон — он слышал, что так нужно кормить после потери. Он даже попытался погладить её волосы, когда она сидела на диване, укрывшись пледом, но она отстранилась, не резко, а будто устало, и он убрал руку. — Я люблю тебя, — сказал он вечером, стоя на коленях перед диваном, глядя в её глаза, которые ничего не отражали. Она молчала. Потом перевела взгляд на него и спросила: — А когда ты понял? Он замялся. — Что? — Что любишь. Когда я была беременна? Когда лежала в крови на полу? Или когда врач сказал, что я больше не смогу иметь детей? Он побледнел. Ему не сказали. Никто не сказал. Он узнал это только сейчас, из её уст, и внутри всё оборвалось. — Амина... — он схватил её холодные пальцы, прижал к своим губам. — Я не знал. Прости меня. Прости за всё. Я был мудаком, я... я исправлюсь, я обещаю. Она долго смотрела на него. Так долго, что он почти поверил, что она слышит. Потом она улыбнулась — той улыбкой, с которой когда-то кричала ему вслед «Я люблю тебя!». И это было страшнее, чем слёзы. — Хорошо, — сказала она ровно. — Я дам тебе шанс. --- Следующие две недели. Он старался. Правда старался. Каждое утро он приносил ей завтрак в постель. Кофе с молоком, тосты с маслом — он запомнил, что она любила. Он купил ей новую книгу, которую она не прочитала, и плед мягче — потому что старый был грубым. Он даже перестал пить. Не потому, что хотел, а потому что видел, как она вздрагивает от запаха алкоголя. Она сидела на балконе, но уже не курила. Просто сидела и смотрела вниз, туда, где когда-то лежала её сигарета, и где — он знал это — она искала глазами то самое место, где упал кусочек её жизни. Он пытался говорить с ней. Просил прощения, снова и снова. — Я помню тот вечер, — шептал он, сидя рядом, не касаясь. — Когда ты была на четвёртой неделе. Я ударил тебя, я орал. Я не должен был. Я ненавижу себя за это. Она кивала. Или нет. Её голова просто качалась в такт ветру. — Помнишь, как я пекла пряники? — спросила она однажды, не оборачиваясь. — Ты их выбрасывал. Или крошил в раковину. Я видела. Он замолчал. Потом выдохнул: — Я был дураком. Твои пряники были вкусными. Она повернулась к нему, и в её глазах блеснула искра — но не тепла, а горечи. — Они были приторными. Ты говорил мне. Ты всегда говорил, что я слишком сладкая, и это бесит. А теперь ты врёшь. Ты врёшь, чтобы я простила тебя. Но я не могу, Ярик. Я не могу. Он упал перед ней на колени, схватил её руки, целовал их, трясся от напряжения. — Пожалуйста. Дай мне шанс доказать. Я люблю тебя. Я правда люблю, только теперь понял, когда потерял. Она долго смотрела на него. Потом медленно выдернула пальцы и сказала: — Тебе жаль. Не меня. Себя. Себя ты жалеть начал, когда понял, что из-за тебя всё случилось. А меня тебе никогда не было жаль. Ты просто боялся, что я умру, и это будет на твоей совести. Он хотел возразить, но в горле пересохло. Потому что она была права.